«От иноземцев скрыто, а сибирянам неразумно...»

Аватар пользователя писарь
Версия для печатиВерсия для печати

Для европейца это имя мало что скажет. Но для сибиряка сведущего Ремезов был, есть и остается сибирским Леонардо, человеком, радевшим за свой край.

Тобольск. 60-е годы. Живая и подвижная старушка с миниатюрной собачкой Крошкой совершает ежевечерний обход кремля. Татьяна Дорофеевна Рожкова, живущая здесь же в небольшой комнатке. В то время Тобольский кремль невозможно было представить без ее гостеприимной квартирки, посещаемой гостями всех рангов. Сама Татьяна Дорофеевна — историк-архивариус, бывшая киевлянка, главный знаток архивных завалов.

Итак, во время очередного обхода в районе Павлиньей башни, что возле Покровского собора, Татьяна Дорофеевна подошла к двум мужчинам, реставраторам, разбирающим старую стену. Ее удивленному взору предстали два гроба, домовины, как звали их в старину, только что извлеченные из разобранной стены. Вытесаны они были из цельного ствола дерева — и время их нисколько не попортило.

Мужчины сдвинули крышки, и их удивленным взорам предстали останки двух мужчин. Тут-то их и застала Татьяна Дорофеевна, что называется, в самый критический момент. Оба мастеровых всерьез чесали затылки, пытаясь сообразить, как им поступить в той непростой ситуации.

Один из них ратовал за приглашение правоохранительных органов. Другой считал, что нужно обратиться к священникам. Про музей, находившийся рядом, они как-то забыли.
Неугомонная старушка все поставила на свои места:
— Вы, уважаемые, не сомневайтесь. Можете смело идти домой, а я сегодня же вечером извещу общественность, создадим комиссию из почтенных людей и завтра же решим судьбу этих славных останков.
— Как вы думаете, — полюбопытствовал один из каменщиков, — может, это кто из воевод или губернаторов похоронен?
— Да нет, скорее батюшку рядом с собором положили, — отстаивал свою точку зрения его помощник.
Но Татьяна Дорофеевна что-то прикидывала в уме, напряженно щуря глаза, и, наконец, выдала свое безапелляционное решение:
— В стене могли похоронить лишь строителей! Для губернатора — непочетно. Священников погребали в пределах храма или на его территории. А тут, в стене, могли положить только мастера, зодчего. И это захоронение отца и сына Ремезовых. Только их могли из почтения к заслугам поместить в кремлевскую стену признательные тоболяки. Кому же, как не им, быть похороненным здесь? Они ведь умерли почти одновременно!

И, окрыленная увиденным, взбудораженная, старушка ринулась к ближайшему телефону, чтобы известить общественность о потрясающей находке.

Отправились восвояси и оба реставратора, видимо, так и не осознав до конца взволнованности престарелой дамы. Остались извлеченные на свет божий гробы-домовины со сдвинутыми крышками и потревоженными останками двух тоболяков, покинувших этот мир несколько столетий назад...

На следующий день к Павлиньей башне потянулись оповещенные различным образом горожане, чтобы собственными глазами убедиться в открытии места захоронения и самого праха славного сибирского зодчего. Их взорам предстали два гроба-домовины, но... увы, пустые.

Из пристрастного допроса сторожа Покровского собора выяснилось следующее. Вечером в кремль нагрянули несколько юных тоболяков пионерского возраста, что посвящали свободное время нехитрому заработку шестидесятых годов: сбору металлолома, тряпок и костей! Чаще, конечно, животного происхождения. Разъезжающие по городу старьевщики охотно обменивали их добычу на шары, пистоны, свистульки. Затем металлолом отправляли на переплавку, а кости — для изготовления столярного клея. Не особо вникающие в загадки сибирской истории юные изыскатели вторсырья без лишней щепетильности изъяли бренные останки двух тобольских старожилов и обменяли их на более необходимые предметы. Да и кто бы в их возрасте поступил иначе? Благие намерения, благие поступки…

Больше всех сокрушалась опечаленная и расстроенная Татьяна Дорофеевна. Как же так? Чуть ли не на ее глазах свершилось кощунство! До конца дней своих не могла простить себе промашки, что не осталась как часовой на карауле возле извлеченных из стен гробов. (Кстати, примерно так же поступили с надгробной плитой в Андронниковском монастыре Андрея Рублева сами же реставраторы). И свято верила старушка, что именно Ремезов с сыном находились в тех гробах. И испытывала легкую неприязнь к пацанам пионерского возраста, со страстью альпинистов, штурмующих кремлевские стены и башни.

— А кому же там еще быть? — вопросительно поднимала она седую красивую маленькую головку в сторону очередного оппонента… Получалось, что больше некому. Хотя... У каждого на сей счет существовало собственное мнение.

В конце все тех же шестидесятых группа деятельных тобольских художников решила подарить городу увековеченный в кремлевской стене образ горячо почитаемого и любимого земляка-зодчего и картографа Семена Ульяновича Ремезова. Из подручных материалов, не мудрствуя лукаво, выполнили мозаику. Боярский сын (звание сословное XVIII века) предстал перед нами в облике былинного хлебопашца: с окладистой бородой и армяке зажиточного крестьянина, а может, просто в домашнем халате. Художники не пожелали одеть его в положенный по чину мундир той эпохи. Им видней. А борода, видимо, подчеркивает строптивость сибирского характера. Сын боярский начхал на грозные указы Петра Алексеевича.

А если учесть, что приходилось Семену Ульяновичу и на Москве бывать, то непонятно, каким образом он скрывал от начальства свою могучую поросль. Да, но художник обычно на подобные вопросы отвечает задумчиво, что сей образ он «так видит», и мы ему в том не судьи. Но не мешало бы взглянуть на портрет дворян петровской эпохи и убедиться, что большинство россиян те указы читали и выполняли.

Интересно будет узнать, как «видит» образ и лик нашего земляка скульптор, которому отдан заказ на выполнение памятника великому зодчему Сибири. Но то разговор отдельный!

Такие вот конкретные и непосредственные события связаны с именем Ремезова уже в наше время. Можно еще добавить, что некто Л. Багров, эмигрировавший за океан, вывез «Атлас Ремезова», публикация которого вызвала живейший интерес у исследователей за рубежом. Так что не только сибиряки гордятся и изучают наследство своего земляка. Есть любознательные люди и «по ту сторону».

Сам же Семен Ульянович, оставивший после себя сотни рисунков и описаний родной стороны, как-то не собрался написать собственный портрет. Может, из личной скромности, а может, затерялся где рисунок тот. Вероятнее же всего, что на одном из графических листов и стоит он среди героев своих летописных да поглядывает с улыбкой на нас, недогадливых. Не узнаем облик автора после примелькавшейся бородатой физиономии на кремлевской стене.

Зато всегда перед нами два его каменных детища, сохранившихся практически в первозданном виде: рентерея и гостиный двор.

В дневниках путешественников прошлых веков встречается не совсем понятная фраза при описании сего уникального сооружения: «три арки рентереи...» Очень странное наблюдение! Тем более, что усомниться в умении путешественников считать до трех особых причин не имеется. Но и собственным глазам не верить нет оснований. Ничего не дают и старые чертежи.

Но главная загадка в другом: как у доморощенного архитектора хватило выдумки, фантазии и, главное, умения так органично вписать меж двумя холмами каменный пояс; Что смотрится, скорее, выдумкой природных сил, нежели рукотворным. На южном холме располагалась власть официальная, на другом — духовная. Хранилище казны — рентерея — связывала их в прямом и переносном смысле. Некое подобие радуги небесной. Символ счастья и радости, благополучия горожан. Не многим известно, что она не достроена и выше должны были находиться еще два этажа. И часовня во имя Дмитрия Солунского, святого, покровителя погибших русских воинов ермаковой дружины.

И ладно, что неизвестно. А то еще возьмутся рьяные добровольцы доделывать за Семена Ульяновича неосуществленное. Благие намерения, уже упомянутые выше... История с нелепой переделкой закомар на Софийском соборе — наглядный тому пример.

Прошлые века изобиловали символами в архитектуре. Будь то наличник на окне или конек на крыше. Прямая линия — горизонт, твердь небесная. Полукруг — ход светила по небосводу. Четыре купола — стороны света. Три проема окна — Троица Святая. Умели наши предки вести молчаливую беседу, рассказывая о се0е делом рук своих. Нам бы так. Да не доросли пока до их философии и миропонимания.

Вот идет человек на базар, проходит через арку ворот. И вспыхивает где-то внутри сознание, что прошел он под сводом небесным. Вольно или невольно думается о духовном, отвлекаешься от земных неприятностей. И правильно! Так раз за разом вычерпывалось из него зло по каплям. Без нотаций и проповедей, а архитектурой, как это ни парадоксально звучит. Соприкосновение с символами, знакомыми с детства, снова и снова вело человека к Вечности, очищало, омывало от суеты земных страстей.

Так что и рентерея-радуга, как тайная клинопись, все еще не разгадана нами, которым интересней заглянуть в глубь атома, чем поднять голову к ежедневному и привычному. В тех же пирамидах египетских раскрыто столько математических символов, что математики просто головами качали от удивления и неверия в знания древних. Архитектурный язык русских зодчих столь же сложен.

Посмотрим внимательно на празднично-пряничный затейливый двор для гостей торговых. У него свой усмешливый, с хитринкой, образ русского мужика, вырядившегося на ярмарку. Новенькие, с претензией на роскошь одежды, но без излишеств особых. Всего в меру, говорящую о достатке и достоинстве собственном, независимости. Ой и гульнем, братцы, днем сегодняшним! Потешим душу от трудов и забот праведных! Гульнем, одно слово.

И это куражливое строение рядом с величавым кафедральным собором, который взирает на торговое сословие с неким превосходством и снисходительностью!

Как два персонажа из сказки, о попе и работнике его Балде стоят один подле другого гостиный двор и собор.
Непонятно, каким образом удалось добиться Ремезову возведения собственного детища именно рядом с монументальной Софией. С одной стороны, это явилось нарушением существующих канонов. Но с другой — настолько органично слилось в единый ансамбль, что теперь и нерасторжимо, не укладывается в нашем сознании порознь.

Известно, что в августе 1701 года Сибирский приказ по решению А. Виниуса посылает в Тобольск грамоту с указанием на нижнем посаде на берегу Иртыша «…гостин двор и ряды, и лавки, а посреди гостина двора важно на каменных столбах построить кирпичные на таких местах, где будет прилично по вашему верному и радетельному разсмотрению, чтоб то строение так же черепицею или земляным дерном покрыть, чтоб впредь было безопасно от пожара».

И вот Семен Ульянович убеждает правителей Сибирского приказа в нецелесообразности строительства двора в непосредственной близости от Софийского подворья. Кстати, жизнь в дальнейшем показала, что в нагорной части двор не прижился как «торговая точка», и купцы предпочитали вести, торг на низу, ближе к реке. Но остались великолепные каменные палаты, приспособленные затем под иные государственные службы, едва ли не единственные по первозданности на всю Россию. И стоит тот сибирский мужичок, обалдевший от собственной неповторимости и гордости, напротив пастыря духовного, внимает назидательным речам его вполуха, вполглаза, подмигивает красным девкам нахально и задиристо. Посмотрите только внимательно на его надвратную часовню с оконцами-глазами, весьма напоминающую физиономию человеческую. И пусть себе стоит, щурится да нас, грешных, радует!

Можно предположить, что Семен Ульянович таким образом противопоставил свое строение собору, в строительстве которого прямого участия не принимал. В то же время, несмотря на некую вальяжность и разухабистость, гостиный двор строг и мобилен. Его четырехугольник стен ориентирован по сторонам света и являет собой образ и подобие географически правильно разграфленного города-крепости, острога. Нечто западно-средневековое. Даже готика видится в профиле его. Цитадель. Но не повторение- ли это его соперника — Софии Премудрой? Идет перекличка с ней и по числу маковок в надвратной культовой часовне, которая при входе на торжище и в окружений многочисленных храмов вроде как и не нужна здесь... Духовенство отнеслось к ней с самого начала с неким недоверием, но приняло ее, часовню. В конце концов через несколько десятилетий митрополит Павел разгадал таки фигу в кармане великого зодчего и прикрыл сие безобразие, лишил часовенку «сана». Закрыли как культовое сооружение, реквизировали имущество в пользу других церквей и даже «крест з глав» велено было снять... Вот так. До этого пятьдесят лет простояла часовенка без ремонта. Отчего? Да все от нелюбви власти к архитектору-пересмешнику и творениям его. Пристраивают к гостиному двору цейхгауз, арсенал, занимают его «татарская комиссия», словесный суд, 50 колодников, затем аптека. Разбираются чудо-башенки, прясла перекрытий.

И сейчас этому великомученику предстоит нелегкое испытание в связи с всеобщим безденежьем и нехваткой стройматериалов. Видимо, будет он законсервирован. Так легендарный Прометей обречен был на вечное страдание до конца дней своих. Ой, не любят у нас веселых, гулящих людей, а тем паче строений веселых и независимых не жалуют. Как и создателей, прародителей их не жалуют особо.

Зато почитают на Руси с незапамятных времен варягов, иноземцев. К ним прислушиваются, внимают с открытым ртом, все сказанное принимают беспрекословно на веру. Так уж повелось с незапамятных времен, и менять сие почитание даже не пытаемся. Вслушайтесь в названия улиц наших: «кларыцеткины», «люксембурги», «урицкие»... Воскресенская, Андреевская.

Интересно упоминание шведа Страленберга, участника экспедиции Д. Миссершмидта, исследователя Сибири XVIII века, как он нашел в Тобольске С. Ремезова. «Я могу засвидетельствовать, что нашел в Тобольске старого художника, который изготовил партикулярные карты всех провинций Сибири и пограничных с ними земель, но он был настолько скрытен и недоверчив, что я получил он него разрешение только посмотреть на карты». Видно, было отчего стать старому художнику на восьмом десятке лет «скрытным и недоверчивым». Может, и нам иногда не грех о том вспомнить...

Разрушено по непонятной причине и полностью перестроено одно из гланых детищ зодчего: кремль и Приказная палата на западном отроге Троицкого мыса. А ведь Приказную палату можно считать прабабкой знаменитого «тобольского барокко» — стиля столь же самобытного и уникального, как и сама нация сибирская, коей гордились все за Уральским хребтом проживающие.

Петровское время, как никогда, способствовало взлету и расцвету талантов в среде служивого сословия; Победы на полях сражений — лишь малая толика видимой части айсберга, которую, тужась и надрываясь, тащил первый российский император из -азиатских пределов в европейские. Прав ли он или нет оказался, не о том речь. Главное, что еще три века назад на Азию, на Сибирь было обращено высочайшее внимание как на кладовую, а по образному выражению писателя-сибиряка В. Распутина, как «на сундук», из коего можно взять без опаски все, что душе угодно. Да и не для души вовсе, а для армии, для казны, для кармана. И снаряжают экспедиции на Урал, на Алтай и прочие заповедные места, неведомые и уединенные. Составляют карты, переписывают «ясашных людишек», все приводят в строгий учет и соответствие.

И везде первыми едут, плывут, скачут на взмыленных конях быстрые на подъем «дети боярские». Они и первопроходцы, и картографы, и воины. И первый среди первых Семен Ульянов сын Ремезов и дети его: Леонтий и Семен. Едва ли не большую часть своей жизни провел наш земляк в путешествиях и экспедициях во все четыре стороны света от родного гнезда. Вклад его в картографию Сибири несравним ни с чем. Недаром, ох, недаром иностранные исследователи стремились заглянуть хоть одним глазком в его «партикулярные карты». Знали об их ценности иноземцы, да не дано знать соплеменникам по извечной лености и нелюбопытству.

Кто из нас хотя бы держал в руках «Служебную чертежную книгу» или иной труд славного земляка? Да и где его в руки взять, резонно ответит читатель. Правильно, разве что в академической закрытой библиотеке или опять же у иноземцев, которым до всего есть дело.

Нет, интереснейшие люди пребывали в Тобольске триста лет назад! У тех и времени, и сил на все хватало. Взять хотя бы такую незаурядную личность, как Филофей Лещинский, или тобольский святой Иоанн Максимович. Или генерал-губернатор, светлейший князь Матвей Петрович Гагарин, первый задумавшийся о региональности Сибири и отделении ее от России. (За что и был казнен не прощающим таких вольностей Петром). О каждом из них можно и должно написать хорошую книгу, фильм снять. Но или время не пришло, или сознание наше ориентировано на других деятелей, которые по большей части разрушали, чем строили. Время рассудит.

Но ведь были некогда улицы Ремезовых — и Семена, и Ульяна: «меж Большой Воскресенской и Петропавловской» — на верхнем посаде. И «с берегу от Козлова двора на Большую улицу (Архангельскую) Семена Ремезова с Монастырскою улицей уступом к Благовещенской церкви». Впрочем, нет ни монастыря того, ни Благовещенской церкви. До улиц ли...

Зато по нашему обычаю делить все поровну урезали часть Красной площади, оставив большой кусок за так называемым стадионом, и велено именовать этот ломоть площадью Ремезова! А с площади той берут начало улицы Клары Цеткин и Октябрьская! Весь интернационал в сборе, никто не забыт. Всем сестрам по серьгам.

Дата смерти Семена Ульяновича неизвестна. Место захоронения — тоже. В родном отечестве пророков и гениев предпочитают не замечать ни до, ни после смерти. Так покойней. А ведь был то сибирский Леонардо да Винчи, не для красного словца будет сказано, универсален и талантлив во всём, за что ни брался. И любил свою Сибирь Нуще жизни, души не чаял. С каким восторгом и вдохновением писал о ней!

«Воздух над нами висел и в мерности здрав и человеческому житию потребен. Ни добре горяч, ни студен. Изобилует паче теплоты и четыре времени в нашей стране, не яко же во Иерусалиме. Земля хлебородна и скотна, опричь межу и винограду ни в чем не скудно. Руд, злата, серебра, меди, олова и свинцу... много и от иноземцев скрыто, а сибирянам неразумно!»

Как о себе и трудах своих сказал, провидец: «...а сибирянам неразумно». Лучше и не скажешь. Из одной этой фразы можно понять гнев и политику Петра, который кнутом и батогом пытался сделать нас другой на его усмотрение нацией, да мало в том преуспел. Позже орудия понуждения поменялись на незабвенные «трехлинейки», но... Пришли иные времена, иные преобразователи. Иные захоронения уже не в кремлевской стене предстали удивленным взорам «сибирян», а в куда более прозаических местах... Но не сломлен дух нации. Хотя, как знать.

Три с половиной века прошло с момента появления на свет в некогда стольном граде Тоболеске гениального земляка нашего. Его труд и жизнь были положены во имя Сибири и для Сибири...

Как и триста лет назад, принимает эта страна удивительная и ссыльных, и вольных людей и дарит им все, что «человеческому житию потребно». Спасибо ей за достойных сынов, оказавшихся «сибирянами неразумными». И да простит она нас за то.

Источник: Тобольский хронограф. — Омск: Омское книжное издательство, 1993 г.

Памятник Сергею Ульяновичу Ремезову у стен тобольского кремля
Метки: Разделы: 

Похожие материалы

Просмотры Дата создания Тип Автор
История Тобольска в датах 6,359 10.04.2012 Публикация писарь
Старые фото Тобольска 7,777 13.04.2012 Альбом писарь
Названия старого Тобольска 5,671 13.04.2012 Публикация писарь
Подземные ходы Тобольска 3,599 18.04.2012 Публикация писарь
Искер — старый город 3,570 18.04.2012 Публикация писарь
Тобольская духовная семинария 2,838 01.05.2012 Публикация писарь
Архиепископ Тобольский и Сибирский Варлаам Петров 1,539 01.05.2012 Публикация писарь


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама