История саранских храмов

Аватар пользователя писарь
Версия для печатиВерсия для печати

Не было в Саранске ничего прекраснее храмов. Именно они в первую очередь определяли самобытное лицо города. Хотя церкви — здания канонизированные: существовал определенный строгий порядок, которым руководствовались архитекторы и за соблюдением которого надзирали духовные власти. Конечное решение принадлежало епископу, который благословлял проект к осуществлению уже после того, как работа архитектора проходила рассмотрение в правительственных учреждениях. Поэтому типаж присутствует во всех храмовых сооружениях Саранска, что вовсе не означает их похожести, ибо сам типаж со временем менялся, да и проектированием церквей занимались люди с недюжинным талантом, умевшие внести оригинальность в каждое свое творение. Ни одна церковь города не была похожа на другую, каждая продукт не тиражированного, а индивидуального вдохновения.

И все же по конструктивным особенностям можно выделить три разновидности храмов Саранска.

Первый тип восходит к древнейшим на Руси храмовым постройкам, надолго определившим канон, — вписанность и квадрат. Таких храмов в Саранске было два — Спасский собор и Владимирская церковь Петропавловского монастыря, но вариантность настолько велика, что при поверхностном изучении не сразу можно усмотреть общность этих двух вооружений. Если Спасский собор был точным квадратом с четырьмя главами по углам и центральной крупной главой на шестнадцатигранном барабане, то Владимирская церковь, также вписанная в квадрат, во всех своих формах была решена не столько при помощи линейки, сколько циркуля. Зодчие поставили на четверик низкий круглый барабан, перекрытый плавным вычерченным в полусферу куполом с изящной главкой-луковицей. Три придела, как и алтарная пристройка, также имели полукруглые формы, и в итоге квадрат как бы исчезал. Скупая орнаментовка цоколя и двухэтажного куба компенсировалась сложной кладкой восьми оконных проемов барабана, причем обычное полукружие окна усложнялось остроконечными закомарами в старорусском стиле.

Саранск. Монастырская Владимирская церковь. Фото, 1910-е гг.
Монастырская Владимирская церковь. Фото, 1910-е гг.

Как любая зимняя отапливаемая церковь, она не поражала размерами, зато удивляла своей несопоставимостью с другими духовными зданиями. Пожалуй, ни одна другая церковь не производила такого целостного впечатления, как Владимирская. Возведенная в эпоху расцвета классицизма и ампира, она счастливо избегла традиционных в таких случаях атрибутов — колоннады, треугольных фронтонов, характерной орнаментовки окон, зато многое взяла от древней традиции, когда церковь служила одновременно и храмом и крепостью. Основной массив здания был поставлен прочно, даже тяжеловато, единственная дань началу XIX века — отделка первого этажа под филенку, как это было и в здании присутственных мест на Базарной площади. Куб и приделы накрепко привязывали церковь к земле, а нарядный барабан, неуловимо красивый купол и главка возносили храм к небу. Земная и небесная, для людей, для бога... Церковь умиления, радости, тихой грусти,— недаром она была посвящена иконе Владимирской Богоматери, издревле символизировавшей гуманизм, чадолюбие, светлую надежду.

У нее не было колокольни, трапезной, поэтому взгляд не отвлекался на дополнительные архитектурные конструкции; в отличие от собора Владимирская церковь хорошо наблюдалась даже с очень близкого расстояния. Ее очень стесняли прилепившиеся к монастырю лавки, подпирал громадный Петропавловский храм, загораживал старый гостиный двор на Базарной площади, но даже среди торговой суеты церквушка эта была светлым символом одухотворенности человеческой жизни.

Обращало на себя внимание и покрытие купола. Вразрез с общепринятой традицией листы железа крепились не вертикальными полосами, не меридиально, а ромбами, которые в сумме своей давали движение вверх, к главке, и по диагонали вдоль купола, создавая эффект вращения.

Мы никогда не видели эту церковь, даже руин не застали,— перед нами те же фотографии, что и перед вами, но мы уверены, что потерю этого памятника, сооруженного в честь победы над французами в Отечественной войне, не восполнят никакие слова о величии русского духа, о гражданской доблести россиян в 1812 году. Для эстетики городской среды эта утрата тоже невосполнима: аналогов Владимирской церкви не было не только в Саранске, но и во всей Мордовии. Строилась эта церковь в 1815 — 1817 годах в память победы России над Наполеоном и располагалась точно на том месте, где сейчас стоит гостиница «Центральная».

Спасский собор по своему облику не походил на Владимирскую церковь — такова амплитуда даже в пределах одного типажа. По мнению первого саранского историка священника Алексея Масловского, Спасский собор имел давнее происхождение, предположительно — с XV — XVI веков. По преданию, именно изначальной дубовой церкви Всемилостивого Спаса Иван Грозный подарил двуглавого медного орла, который затем почти три столетия высился на кресте колокольни. Уже в середине XVII века, в крепости, чуть ниже прежнего деревянного храма, был выстроен новый каменный собор о трех престолах — главном во имя Всемилостивого Спаса и придельных во имя Рождества Пресвятой Богородицы и Святого Иоанна Богослова. В 1653 году из приказа Казанского дворца в Саранск, к воеводе Федору Ивановичу Леонтьеву была прислана грамота царя Алексея Михайловича, в которой значилось, что по челобитной попа новой Спасской церкви Ивана Степанова храму выделена пахотная земля возле Инзерского острога, из чего следовал вывод, что каменная церковь появилась в крепости около 1651 года. Но существует одна неясность: тот же А. Масловский привел данные о том, что по благословению патриарха Адриана в Саранске была освящена церковь Спаса, и случилось это в 1695 году, причем в грамоте было сказано, что возведение храма началось лет за десять до этого, т. е. в 1685 году. Можно предположить, что прежний каменный собор или сгорел, что весьма вероятно, или пришел в негодность из-за ошибок в расчетах.

Как бы то ни было, но именно эта церковь простояла нерушимо до черного лета 1852 года, когда от огня погиб почти весь центр. Тот старый собор строил иеромонах Иона, которому принадлежало также авторство зданий Богородицкого (женского или мужского?) монастыря. По конструкции собор был кубический, пятиглавый, с высокой колокольней, пристроенной, очевидно, уже в восемнадцатом столетии, о чем можно судить по ее сохранившимся изображениям: ее рисунок несет черты позднего барокко, с элементами классицизма, тогда как сам храм, очевидно, строился в стиле «нарышкинского барокко», как и две другие церкви, которые сохранились — Иоанно-Богословская и Троицкая, появившиеся в те же годы. Иконостас собора был украшен вырезанными из дерева ангелами, евангелистами, двумя рядами икон, разделенных полуколоннами. Храм не раз подвергался переделкам, наиболее заметная была осуществлена в 1803 году, когда был заменен купол на главном фонаре и появились боковые фронтоны, опиравшиеся на пары колонн. Вряд ли такие украшения были храму «к лицу», поэтому в 1878 году фронтоны были убраны, тогда же каменный купол был разобран и заменен деревянным «для облегчения давления». Через пять лет был убран чугунный пол и настелен деревянный. Пожар 1852 года уничтожил теплую церковь (т. е. трапезную), повредил колокольню и собственно храм, и хотя повреждения стараниями прихожан и городских властей были исправлены, собор уже не удовлетворял потребностей города и служил прихожанам немым укором: главная церковь города настолько обветшала, что выглядела гораздо хуже многих приходских церквей.

Саранск. Спасский собор и колокольня. Фото, 1910-е гг.
Спасский собор и колокольня. Фото, 1910-е гг.

Саранск. Старый и новый соборы. Фото конца XIX в.

Саранск. Старый и новый соборы. Фото конца XIX в.
Старый и новый соборы. Фото конца XIX в.

Сразу после пожара соборный староста А. И. Плеханов стал хлопотать о возобновлении храма, но в итоге было решено не отстраивать погибшую теплую церковь, а возвести рядом новую, обширную и величественную. По просьбе граждан за строительство взялся купец Иван Леонтьевич Кроткое, на средства которого только что была воздвигнута замечательная в архитектурном отношении новая Христорождественская церковь. Кротков, который стал попечителем собора где-то в середине 1850-х годов, забраковал представленный план и заказал новый, предположительно — московским архитекторам, потребовав при этом, чтобы зодчие взяли за образец грандиозный храм Христа Спасителя, строительство которого подходило к концу в Белокаменной. 24 февраля 1859 года проект был утвержден Пензенским строительным управлением, а затем в течение полутора лет лежал в канцелярии епископа Пензенского и Саранского Варлаама. Наконец, 7 июля 1860 года Варлаам благословил строительство собора, и с того момента начались мытарства строителей, длившиеся 26 лет. На постройку собора не было никаких средств, но город надеялся, что Кротков обязательно доведет дело до конца. Консистория, однако, засомневалась в финансовых возможностях купца, чем обидела и оскорбила попечителя, который чуть было не отказался от участия в сем богоугодном «учреждении», но затем успокоился и ответил консистории, что «все могущие встретиться препятствия по постройке собора надеюсь отстранить своими средствами».

В июле 1860 года было выбрано место немного поодаль от старого собора и начато рытье котлована. Но тут же, на первых шагах, землекопы столкнулись, казалось, с непреодолимым препятствием: земля оказалась рыхлая, родниковая, котлован постоянно обваливался. Кротков нашел выход из положения: он закупил 1200 дубовых деревьев, которые пошли на сваи. Пространство между сваями строители заложили бутовым камнем, и на эту подушку был поставлен собор — на века, с многократным запасом прочности фундамента. 24 мая 1861 года епископ Варлаам лично прибыл в Саранск и при стечении народа собственноручно заложил углы собора.

Кроме Кроткова, вложили свои средства купцы Кубанцевы, Коровины, горожане собрали по подписке 6 тысяч рублей серебром, но все это была капля в море. За год постройка выросла на аршин, следующие два подняли стены до дверей, а в 1868-1869 годах стройка вообще приостановилась. Кротков разорился, в пожаре 1869 года погибло почти все его имущество, выгорела половина города, жители едва успели спастись, огонь уничтожил и дома, и учреждения, так что горожанам было не до собора, который простоял без движения вплоть до середины 1874 года, ибо общественность и обыватели поняли, что затеяли дело явно не по силам. И. Л. Кротков умер в апреле 1874 года, успев уложить в стены полтора миллиона кирпичей. Астрономическая эта цифра означала, однако, что стены храма поднялись на высоту не более 3-4 метров при общей проектной высоте, пятьдесят метров (с крестом).

И тем не менее Городская дума постановила продолжать стройку, для чего избрать новых попечителей, то есть поручить это дело не отдельному, пусть и уважаемому гражданину, а целому комитету, каждый член которого обязан был ежегодно вносить на строительство 200 рублей, остальные средства добывать путем организации добровольных пожертвований. Так что к возведению собора были причастны все граждане, и этим памятником могли гордиться и именитые бы горожане, вложившие в него сотни и тысячи рублей, и последние нищие, пожертвовавшие на храм добытые подаянием медяки. Стройка стала поистине народным делом. Правительство не разрешило использовать казенные деньги, епископская канцелярия также ограничивалась только благословениями: «Кто сеет щедро, для того щедра и жатва». Собор подвигался вперед дорогой ценой, было время, когда вся Городская дума в полном составе объявлялась коллективным попечителем — 72 человека с обязательным членским взносом. На завершающем этапе стройкой руководил городской голова Дмитрий Федорович Фалилеев, главными помощниками были Николай Петрович Мещеряков, Иван Петрович Коровин, Иван Иванович Ситников. Их потомки до сих пор проживают в Саранске, но вряд ли знают о гражданском подвижничестве предков,— прежде всего гражданском, а не религиозном, хотя и религиозное чувство было не последним двигателем патриотических трудов.

Главным было не то, что строился храм, а то, что город приобретал здание, не имевшее себе равных ни в губернском городе, ни в прочих городах епархии. Собор действительно получался колоссальным. Только оконные рамы обошлись городу в полторы тысячи рублей (затрудняемся перевести эту сумму в современный денежный эквивалент, но уверяем, что на такие деньги ныне можно было бы заказать рамы для нескольких девятиэтажек); на печи ушло около 8000 рублей, на штукатурку — немногим больше; на иконостасы (без позолоты) было затрачено 5000 рублей и т. д. Особенно активно велись работы в 1884 — 1886 годах, когда в основном была завершена внутренняя отделка, сооружены иконостасы, расписаны свод и стены, причем на росписи город отпустил 11 тысяч рублей и 13,5 тысячи — на закупку церковной утвари и напрестольной одежды у московских фабрикантов Соколова, Сапожникова и Овчинникова.

В конце 1886 года собор был освящен и открыт для прихожан[1]. Собственно, большого прихода у собора никогда не было — восемьдесят, а то и меньше человек, в число которых входили обыватели из домов в непосредственной близости площади. Собор был главным храмом города и принадлежал не приходу, а всем гражданам без исключений.

Благодаря огромным размерам, величественному виду, удобному расположению Спасский собор был ключом не только площади или центра города, но и всей окрестности.

Старый собор разобрали, оставили нетронутой только колокольню, стоявшую от нового храма в тридцати метрах. В результате колокольня имела самостоятельное архитектурное значение, так как не совпадала с собором по стилю, и в то же время без собора она теряла не только функциональное, но и эстетическое значение.

Собор и колокольня были разобраны в самом начале 1930 года. Совершенно точно известно, что закрыты они были на несколько лет ранее, а именно 2 июня 1928 года на основании постановления Пензенского губисполкома[2]. Уничтожение Спасского собора происходило так: 5 октября 1928 года Председатель исполнительного комитета Советов Средневолжской области Нейбах направил ответственному секретарю Мордовского окружкома предписание: «Тов. Полумордвинов! 3-го октября на Бюро Обкома ВКП (б) обсуждался вопрос о Саранском соборе, решено просить ЦК ВКП (б) указать фракции ВЦИКа на необходимость пересмотра решения ВЦИКа в сторону изъятия собора из общины верующих для культурных целей. Вам сейчас же необходимо составить небольшой смотивированный доклад по этому вопросу и направить его непосредственно в ЦК и копию мне»[3].

Письмо прошло под грифом «Совершенно секретно», таким же грифом помечена докладная записка, передававшая в Москву мнение большинства избирателей (даже абсолютного большинства) о необходимости закрытия церквей. От кого же тогда «секретно»? От абсолютного большинства? На наш взгляд, здесь имел место произвол властей, не собиравшихся даже проводить опроса по храмовым проблемам, но навязавшего массам свою волю. В 1917 году все население Саранска, за редчайшим исключением, принадлежало к числу верующих; церковные документы не зарегистрировали в городе сект и течений, противостоящих православию, так что потенциальных противников христианства в городе не было. Революция — это, конечно, колоссальный сдвиг в самосознании людей, но не могло же абсолютное большинство горожан за десять лет отречься от веры, и именно на конец 20-х и начало 30-х годов падает массовое уничтожение храмов. При жизни Ленина в Саранске не было разрушено ни одной церкви, ни одной часовни, а с 1928 по 1936 город был почти полностью очищен от самых замечательных памятников старины. Из докладной записки Полумордвинова ясно, что своим решением мордовские власти закрыть собор не смогли, очевидно, существовала жалоба верующих во ВЦИК, имевшая для прихода благоприятное последствие. Полумордвинов, выполняя волю Нейбаха, выставлял в качестве основных мотивов не только всеобщее желание трудящихся прекратить службу в соборе, но и острую необходимость разместить в нем городской театр, с тем, чтобы помещение театра (кинотеатр «Художественный») отдать под школу. Закрытие церкви якобы не нарушало интересов верующих, имевших еще девять незакрытых церквей (эта цифра лишний довод в пользу того, что на это время религиозность жителей если и уступала дореволюционным временам, то ненамного). После закрытия собора театр в него не переехал, да, очевидно, и не собирался переезжать, хотя бы потому, что для этого пришлось бы заново переделать весь интерьер. Записка приводит точную цифру верующих — 3106 человек, и доказывает, что даже эти люди ходят в церковь крайне редко. Этому можно было бы поверить, если б не письма верующих, которые просили не закрывать одну из церквей, так как желающие не умещаются в храме, к которому их приписали. Где же истина?

Она в грифе на правом углу официальных бумаг: решения инспирировались искусственно и проводились за спиной народа. Один из пунктов записи прямо гласит: «Передача соборной церкви религиозной общине, которая практически уже закрыта на основании решения Пензенского ГИК от 2-го июня с/г за № 78, явится нежелательной причиной дискредитации местной власти и партии»[4]. С дискредитацией в те времена можно было попасть в очень отдаленные от родных места и на неопределенный срок.

И собора не стало — того собора, который не имел себе равного ни в Саранском уезде, ни во всей губернии. Царь-памятник, символ мощи духа, гражданского единства, материализованной гордости за Отечество и его историю.

Отличие Спаса от Владимирской церкви заключалось не столько в том, что собор по своей огромности и особому значению в ландшафте измерялся иными единицами, сколько в том, что зрительный образ складывался из иных компонентов. Если Владимирская церковь в своем движении вверх плавно набирала скорость от цоколя к барабану, а затем стремительно взлетала в небо изящной главкой, то Спас монументально и прочно вырастал из земли, рос вверх медленно и равномерно, создавая эффект незыблемости и суровой простоты. Даже скупо декорированные стены, узкие как бойницы окна, врезанные в мощные пласты кладки, создавали эффект величия, которое не нуждается в бутафорской пышности. Среди саранских храмов Спасский собор казался былинным богатырем, грозным в своей мощи и по-русски открытым в простоте. Сильные люди — как правило, добрые, поэтому Спас не угнетал горожан ни масштабом, ни деспотическим характером.

Несмотря на позднее появление, собор даже более Владимирской церкви соотносился с традициями древнерусского храмового творчества, особенно севернорусского. Все познается в сравнении: посмотрите литературу по архитектуре старой Москвы, Новгорода, Владимира, Суздаля, вглядитесь внимательнее в очертания Успенского собора в Кремле или Владимире, в святую Софию Новгородскую, в очертания псковских церквей,— и попробуйте вычленить основные конструктивные элементы. Тот же куб, а на нем восьмерик или барабан с главой, очень часто стражами стояли надугольные главы, и во всех случаях зодчие не перегружали фасады декором, не имели цели поразить верующих «многими хитростями»: церкви соответствовали самой жизни, отражали народную судьбу,— иначе им была бы грош цена как памятникам конкретной исторической эпохи. Церкви не стояли в стороне от людей и тем более не стремились возвыситься над ними,— наоборот, они возвышали людей, вселяли в них гордый дух и веру в будущее, отрицали суетность и пустословие. То же самое и в древних рукописях: они монументальны, кратки, просты, необычайно выразительны и национальны; народный дух не изменял себе и в иконописи, в ремеслах, прикладном искусстве.

Именно таким был саранский Спас. Его архитектурный замысел нельзя назвать совершенно оригинальным: во второй половине XIX столетия по России было построено немало культовых сооружений, ориентированных на русско-византийский стиль храма Христа Спасителя в Москве (архитектор К. А. Тон), но ни один из них не был точной копией московского Спаса. Г. П. Петерсон с полным основанием писал, что саранский соборный храм мог «считаться одним из лучших храмов губернии как по своей обширности, так и по красоте внутренней орнаментации»[5].

Собор имел правильные геометрические формы, не нарушенные даже традиционными апсидами — их не было. Иконостас был запроектирован так, что и без апсид собор имел достаточное пространство для алтаря. В плане собор имел вид широкого равностороннего креста в силу пристроенных к квадрату приделов с порталами, по высоте равных основному зданию. На углах зодчие надстроили четверики под главы, на них поставили восьмигранные барабаны с несколько приплюснутыми луковицами, покрытие которых ясно делилось на восемь плоскостей. Центральная глава, в диаметре метров десять, опиралась на шестнадцатигранный барабан. И если фасады были лишены украшений (только порталы обрамлялись простым по рисунку каменным фризом), то все пять барабанов имели четкое деление полуколоннами, но даже этот дополнительный стимул движения вверх не давал возможность главам свободно воспарить над миром: зодчие и здесь выдержали степенность, неторопливость, остановив бег полуколонн глубоким карнизом. Но и этой меры строителям показалось мало, и они разрезали полуколонны посередине орнаментальными вставками, что смягчило и замедлило их поступательное движение.

Казалось, статика должна была породить унылость, но эффект оказался прямо противоположным. Горожане гордились собором не только потому, что он являлся образцом инженерного искусства и памятником тяжкого тридцатилетнего труда, но и тем, что собор заключал симфонию городской архитектуры могучим мажорным аккордом. Он был красив мужской красотой, в которой не было смазливости, но не было и дисгармонии. По сути, это было здание-монумент, посвященный городу, его людям, предкам и потомкам. Его нет уже шестьдесят лет, но он не умер, потому что остается укором нашему неразумию.

Саранск. Вид г. Саранска с Ярмарочной площади. Фото, 1900 г.
Вид г. Саранска с Ярмарочной площади. Фото, 1900 г.

И стоит позавидовать мастерам прошлого века: они обладали чувством соразмерности и умели им великолепно пользоваться. «Богу — богово, а кесарю — кесарево»,— наверно, этим они руководствовались, сочетая духовное предназначение здания с условиями его материального существования. Восхищает их умение горизонтального членения зданий. Во Владимирской церкви первый этаж от второго отделялся карнизом, но и второй этаж дополнительно делился карнизом на две части: куб словно бы состоял из трех объемов, высота которых уменьшалась по мере подъема вверх. Простое по архитектуре здание таким образом усложнялось, приобретало нарядный вид. Этот же принцип мы находим и в Спасском соборе — иначе храм действительно поскучнел бы. На уровне дверей фасад был разрезан карнизом, и вся нижняя часть дополнительно усложнялась простыми по задумке элементами — фальшивыми проемами. Но получилось, что фасады соединили в себе три человеческих чувства: в нижней части — торжественная приподнятость, затем — спокойствие растущей стены, решительно пресеченной на должной высоте двойным карнизом с «греческим пояском», а завершается это стрельчатыми закомарами, которые можно понять как изящный финал правильно задуманной и добротно сделанной работы.

Вертикально все фасады делились на три части для того, чтобы не принизить здание окончательно и уравновесить троичное деление стен неудержимостью роста. Сложность задачи заключалась еще и в том, что две основные точки обзора храма как бы исключали друг друга: с Базарной площади основными должны быть вертикальные линии, иначе храм оказался бы коренастым, а со стороны ярмарочной площади, из-под горы, от Нижних тарас наоборот следовало придать особое значение горизонтальному членению здания, которое, поддержанное восходящим потоком горы, могло как бы оторваться от земли, потеряв «решительность» характера. Следует сказать, что задачу обзора снизу, из-за Саранки зодчие решили блестяще: храм приостанавливал ускоряющееся скатывание города вниз, к Инсару, уравновешивал ритмику глав и шпилей пяти церквей центральной части города, но не выглядел непреодолимой преградой, ибо оставлял за плечами две церкви Казанско-Богородицкого монастыря.

Обзор с Базарной площади страдал все же пространственной ограниченностью, из поля зрения исчезала покатость крыши, поэтому собор казался несколько тяжеловатым, прозаическим.

Еще одна особенность этого типа храмов — они не имели колоколен. В наследство от прежнего собора Спас получил колокольню, но она стояла особняком и по архитектурному облику не совпадала с новым зданием. Между колокольней и собором возвышалась часовня, поставленная на месте алтаря разобранного в конце XIX века обветшавшего, пострадавшего от пожаров старого Спаса.

Мы должны хотя бы упомянуть о церкви во имя Илии Пророка, располагавшейся в ограде Петропавловского монастыря. Она также принадлежала к этому типу церквей, но внятных данных о ней нет, фотографий тоже. Можно утверждать, что она была до предела упрощена в архитектурном отношении, по размерам — очень невелика, по образу — грубовата (коренастая часовня), как можно судить по ее главе, видной на фотографиях из-за нагромождений лавок.

Еще одна церковь подобного типа — Архангельская, но мы поговорим о ней, когда зайдет речь о Казанском монастыре, которому она принадлежала.

Второй тип являлся самым распространенным не только в Саранске, но и во всей России. Его особенность заключалась в том, что соединялись в единую композицию церковь, трапезная и звонница, превратившаяся в колокольню. Такой синтез оказался настольно удобным, что почти все храмы, возведенные в городе начиная с XVIII столетия, были именно такими.

Здесь требуются некоторые пояснения. В старину звонница строилась неподалеку от церкви, причем часто это было крайне бесхитростное сооружение из бревен, а колокола подвешивались на перекладинах. Строились звонницы и из камня, в два-три яруса, затем для размещения колоколов начали возводить башни с открытыми площадками, на которые поднимали колокола. Трапезные вначале являлись служебными монастырскими помещениями для совместных обедов братии, затем трапезными стали называться здания вблизи церквей, предназначенные для собраний паствы. Нам кажется, что обычай пристраивать трапезную к церкви был вызван желанием экономии на топливе: не так просто и очень накладно отапливать зимой церковь, которая редко строилась в один этаж, чаще же задумывалась двухсветной (т.е. с двумя рядами окон, практически двухэтажной, но без межэтажных перекрытий), а то и трехсветной. Гораздо дешевле перекрывать на зиму церковь, а службу проводить в трапезной, всегда одноэтажной и сравнительно небольшой по площади. Поэтому трапезную чаще всего называют «зимней церковью». Колокольню присоединяли к трапезной, устраивали через нее парадный вход, и такая структура храма закрепилась как самый распространенный канон, встречающийся везде и всюду. Было еще одно правило, почти не имевшее исключений: проигрывая церкви в высоте, трапезные выигрывали в ширине. Довольно редко (особенно в XVIII веке) церкви проектировались в комплексе, гораздо чаще строилась собственно церковь, затем к ней пристраивалась трапезная, а со временем и колокольня, поэтому не стоит удивляться, что порой все три составные части храма оказываются разностильными.

Самыми ранними церквями подобного типа можно считать Троицкую и Иоанно-Богословскую, воздвигнутые из камня на месте еще более древних деревянных храмов на рубеже XVII — XVIII столетий, в петровскую эпоху. В 1690 году саранские казаки Василий Михайлов и Иван Кузьмин «...били челом Великим государям... в городе Саранске в казачьей их крайней улице церкви Божией нет и ныне де они обещались в той казачьей крайней Слободе построить вновь церковь Божию во имя Живоначальныя Троицы...» Разрешение было получено, и по именному указу царей Ивана и Петра Алексеевичей (а точнее — с их ведома патриархией) казакам было велено поставить храм и «на церковное строение лес готовить».

Об архитектуре деревянного сооружения ничего не известно, можно только предположить, что церковь была поставлена по традиции — четверик, на нем восьмерик с главой,— так строили храмы по всей средней Руси. Возможно, эта церковь стояла до середины XVIII столетия, затем была разобрана и вместо нее поставлен каменный храм, о котором и идет речь.

Это одна версия[6]. Есть и другая. У нас уже была возможность упомянуть о той неразберихе, которая смутила не одного исследователя культовых сооружений Саранска, а именно о неясности с расположением монастырей. Рядом с Троицкой церковью находился Петровский монастырь, и, очевидно, деревянная церковь монастыря ассоциировалась с Троицкой церковью. Со слиянием Петровского монастыря с Ильинским в последний были перенесены многие здания первого, в том числе и деревянная церковь, отсюда и впечатление, что старая Троицкая церковь приказала долго жить в семидесятых годах века Просвещения. Нам представляется вполне вероятным, что Троицкая церковь никогда не строилась из дерева или же была начата, а затем богатые казаки передали или продали сруб монастырю и взамен деревянной начали строить кирпичный храм. Могло быть и так, что деревянная церковь, не успев войти в силу, погибла в пожарах, которые для Саранска всегда были систематическим бедствием. Некоторые церковные документы упорно относят строительство каменного Троицкого храма к 1700 году, например, ведомость «О приходе и расходе церковных сумм по церквям г. Саранска. 1914 г.»[7]. В то же время реставраторами найден документ, в котором прямо говорится, что в 1771 году «по указу и благословению преосвященного Феофана епископа Нижегородского построена купцом Алексеем Васильевичем Атмариным каменная»[8].

Наверное, и в том и в другом случае мы имеем дело с реальными вещами. Если присмотреться к самой древней части церкви, а именно четверику, то становится ясно, что построен он s очень распространенном на рубеже XVII-XVIII веков стиле «нарышкинское барокко» (правда, упрощенном так же, как и четверик церкви Иоанна Богослова, возведенной в это же время). Казаками была построена церковь каменная, в чистом виде, без трапезной и колокольни, мода на которые пришла несколько позднее. Если это допустить, то все встанет на свои места. К 1771 году «нарышкинское барокко» вышло из употребления, в Саранске таких церквей уже не строили, другое дело — перестраивали старые, дополняли их каменными приделами. Очевидно, купец Атмарин пристроил к Троицкому храму каменную трапезную и колокольню — вместо существовавших ранее деревянной трапезной, стоявшей отдельно и служивший местом общественных актов, и деревянной звонницы, также размещавшейся в стороне от храма. Действительно, если судить по единственной известной фотографии церкви, по планам и чертежам, собственно церковь и колокольня различаются по стилям, т. е. явно были построены в разное время разными зодчими. Авторы Троицкой церкви, как и прочих культовых сооружений, неизвестны, очевидно — это столичные зодчие, обеспечивавшие проектами всю Россию.

В 1817 году Пензенская духовная консистория указала «все ветхости исправить и распространить трапезу на северную сторону». Начались многочисленные коррективы, которые в итоге почти скрыли первоначальную Троицу за нагромождениями пристроев. Каковы были первоначальные изменения — неизвестно, т. к. не сохранились чертежи, но уже в описи 1824 года церковь значится с двумя приделами — во имя Архангела Михаила и Скорбящей Божьей Матери. В церкви и ее приделах постоянно велись ремонтные работы, менялись иконостасы, не раз расписывались стены, снимались и стелились заново полы. За всеми изменениями церковной архитектуры следили вначале гражданские губернаторы, а позднее — епархиальные архитекторы, среди которых были Бетюцкий, Брусенцов, Эренберг. Последний из этой чреды составил в 1891 году очередной проект на «распространение» (т. е. увеличение полезной площади трапезной за счет пристроев). В июле того же года проект утвердили, и к 1893 году приделы были возведены. Название приделов не изменилось, и в конечном итоге они сравнялись с линией колокольни. Разросшаяся церковь в ширину оказалась едва ли не больше, чем в длину, а когда в тридцатые годы были снесены глава и навершие колокольни, церковь потеряла свой духовный облик и стала почти светским зданием.

В 1827 году возле церкви была построена деревянная часовня, в 1849 году — каменная ограда с металлическими решетками. По воспоминаниям старожилов, ограда Троицкой церкви не знала себе равных по красоте. Ни чертежей, ни сколько-либо различимых фотографий ограды пока не найдено.

В конце XIX века (1896 г.) при церкви открылась церковноприходская школа, одна из лучших не только в городе, но и в губернии (ее не раз отмечали среди самых преуспевающих ежегодные отчеты «Пензенских епархиальных ведомостей»); на средства купцов Цынговатова и Кербицкова была построена деревянная богадельня; переведенная в начале XX века в приход Тихвинской церкви богадельня стала развиваться как церковная община. По прогнозам некоторых священников, община могла со временем превратиться в монастырь, при ней даже была организована внутренняя, комнатная Анастасьевская церковь, а основным занятием обитателей богадельни считались молитвы и уход за Тихвинским кладбищем[9].

Троицкая церковь была закрыта 20 октября 1931 года постановлением облисполкома, некоторое время пустовала, но в 1938 году она уже числилась за столярной мастерской артели имени Халтурина[10] (в другом документе ошибочно записано, что она была закрыта в 1930 г.)[11]. Прихожанам была дана возможность апеллировать к верховным властям, но жалобы положительного эффекта не имели.

В 1943 году здание бывшей церкви было передано протезно-ортопедической мастерской, и это положение храма остается неизменным доныне.

Существует проект реставрации церкви, выполненный Средневолжским филиалом института «Спецпроектреставрация» (руководитель группы — инженер Т. М. Семенова); предполагается освободить церковь от безобразящих ее пристроев, восстановить главу, колокольню и открыть в церкви или планетарий, или концертный зал с небольшим органом.

Троицкая была проще и строже многих своих современников: сложенная в одну главу на восьмигранном барабане, с небольшим куполом, она явно не притязала на изыск, тем более, что колокольня и трапезная (особенно трапезная) заметно снизили ее эстетическую ценность. Допустив явную промашку с трапезной, строители тем не менее сумели приблизить колокольню к основному характеру храма: лишенная украшений, двухъярусная, она завершалась крутым четырехскатным куполом и главкой, в определенной мере поддерживающим контуры церкви.

Саранск. Троицкая церковь. Фото. 1910-е гг.
Троицкая церковь. Фото. 1910-е гг.

И чего бы, казалось, глазу радоваться? Да в том-то и дело, что роскошь может ослепить, но согреть ей не всегда дано. А гармония, даже каменная, даже с ущербом, прежде всего ложится на душу, и совсем не важно, облечена ли гармония в роскошные одежды или скромный убор. Русские церкви редко облачались в вычурный наряд, разве что во времена безумного увлечения рококо, да и тогда традиции русского православного зодчества не заблудились в хитросплетениях узоров.

Элементы особого, «нарышкинского» барокко присутствовали во многих саранских церквях, и Троицкая не исключение. Членение стен четырьмя пилястрами на три части — это было сделано по-русски (как, кстати, и в Спасском соборе), и завершение стен закомарами тоже согласуется с самыми древними представлениями о зданиях подобного рода. Но в отделке окон уже чувствовалось влияние «нарышкинского» стиля: каменные наличники с полуколонками, килевидные оконные фронтоны, сложные карнизы придавали фасадам нарядный вид, но не разрушали и не перегружали строгий рисунок стен. Небольшой по размерам Троицкий храм поднимался вверх тремя ступенями, и контраст основного куба с барабанами-восьмериками составлял своеобразие церкви, делал ее облик запоминающимся. Купол колокольни, исполненный в ином ключе, вносил дополнительный штрих; четверик, повторенный вторым ярусом, продолженный куполом, завершен был тоже четвериком. То есть композиционно колокольня не повторила церковь, зато выиграла в высоте, одновременно сократив вдвое число граней верхних ярусов,— не восемь, как у церкви, а четыре. Единственным украшением колокольни были угловые пилястры, составленные из рустов. Этого оказалось достаточно, чтобы площадки колокольни, едва приоткрытые узкими прорезями окон, ожили и принарядились.

Пристроенные в конце XIX века дополнительные объемы составили с колокольней единую стену; для облика церкви это было сильным ударом. В оставшемся после сноса главы и верха колокольни здании почти невозможно узнать церковь, настолько будничной и гражданской выглядит она в итоге варварского отношения.

Иоанно-Богословская — по размерам не превосходящая Троицкую, конструктивно и по отделке совершенно иная.

Алексей Масловский, составляя историко-статистическое описание Саранска, привел такой факт: в 1873 году, по случаю снятия с престола одежды, в престольной доске Иоан-но-Богословской церкви был обнаружен антиминс толстого холста, помеченный 1600 годом, без патриаршей подписи, что подтверждалось еще одной находкой — среди икон обнаружилась датированная, и дата — опять та же, 1600 год. Но далее Масловский совершает несколько ошибок, например относит постройку каменного храма к 1771 году, когда рядом с каменной стояла и деревянная церковь, проданная в 1824 году в с. Маклово Симбирской губернии[12]. На карте 1780 года обозначены обе церкви—каменная и деревянная, и если деревянную действительно можно отнести к глубокой древности — к концу ХVI или первой половине следующего, ХVII века, т.е. до строительства в Саранске большой крепости, то каменная появилась позже. В некоторых источниках называется 1711 год[13], но это тоже не основная дата. В 1711 году к церкви были пристроены трапезная и колокольня, существенно отличающиеся от первоначального храма по стилю. В таких случаях проводился ритуал освящения, что в свою очередь нашло отражение в документах, на которые ориентировались позднейшие справки, описания, ведомости, а также печатные издания типа историко-статистического описания Пензенской епархии.

Каменная Богословская церковь обязана своим появлением строительному буму, имевшему место в Саранске последнего десятилетия XVII века, когда на карте города появился Ильинский монастырь, кирпичный Спасский собор, масса других зданий, в том числе и гражданских...

На гравюре 1766 года эта церковь уже присутствует, ее можно узнать по характерному «русско-византийскому» пятиглавию, а время постройки некоторые исследователи, к которым мы присоединяемся, относят к 1693 году[14], что подтверждается нарышкинским стилем» храма, который не применялся уже с начала XVIII века. А. Масловский утверждал также, что в 1824 году к церкви был пристроен придел во имя Благовещения, но как мы ни старались, в конструкции трапезной так и не сумели определить кладку столь позднего времени: зимняя церковь возведена очень цельно, без отличительных черт вмешательства в ее изначальную конструкцию. Очевидно, в 1824 году производился капитальный ремонт, в результате которого одна часть трапезной была заново освящена, и как это случалось не раз, в отчетных документах стала фигурировать еще одна дата.

Эта единственная сохранившаяся в первозданном виде действующая церковь перенесла тяжелые времена в эпоху «воинствующего безбожия». Еще не так давно по незнанию нам казалось, что уничтожение храмов не вызывало видимого сопротивления верующих, тем более, что началось это губительное для русской культуры дело в те годы, когда зарождался культ личности Сталина, когда уже шли процессы над «врагами народа», когда тысячи и тысячи крестьян лишались права на землю, гибли от голода, пропадали в тюрьмах, лишались имущества, выселялись в необжитые края. Нам внушалась мысль, что ни о каком сопротивлении в те годы и речи быть не могло.

Но это далеко не так: архивные дела содержат массу материалов о том, как верующие до конца отстаивали свое право отправлять религиозный культ, смело выступали про тив властей, если видели произвол по отношению к свободе совести. На территории МАССР к 1936 насчитывалось 577 церквей (кроме тех, что уже были разрушены), из них действовали в 1934 году 225, через год осталось 136, еще через год— 71. В Саранске из 16 церквей к 1934 году еще оставались нетронутыми шесть, в том числе три действующие. В 1936 году действовали уже две церкви. Власти подчас не знали, как употребить помещения[15].

Иоанно-Богословская церковь была закрыта в начале тридцатых годов и временно передана под административное учреждение. В городе оставалась всего одна действующая церковь—Рождества Богородицы (Предтеченская)[16], явно не вмещавшая общегородского прихода.

Саранск. Иоанно-Богословская церковь. Фото 1976 г.
Иоанно-Богословская церковь. Фото 1976 г.

Со слов старожилов известно, что поначалу приход Богословской церкви был переведен в монастырь, но с разрушением его верующим, очевидно, снова была возвращена старая церковь, затем опять закрытая в феврале 1938 года. Горсовет направил в церковь комиссию, которая после осмотра здания доложила результаты. Горсовет постановил: «по генеральному плану благоустройства города Богословская церковь подлежит сносу и площадь занимается под застройку капитального сооружения. Кроме того, церковь пришла в ветхое состояние, что грозит обвалом, на что имеется акт технической комиссии... Богословскую церковь закрыть. Просить Президиум ЦИК МАССР утвердить данное постановление». ЦИК постановление утвердил и 13 августа отослал соответствующий документ в Кремль, в Секретариат Президиума Верховного Совета РСФСР за подписью секретаря Президиума Верховного Совета МАССР Н. Юркова. Материалы по закрытию благополучно прошли и через Москву.

И началась борьба верующих с отцами города. Председатель церковного совета Богословской церкви Агафья Трофимовна Ефимова направила в Москву апелляцию на решение горсовета и Президиума ЦИК МАССР. В письме говорилось, что акт комиссии не соответствует действительному положению вещей, что здание «вполне пригодно к скоплению в нем верующих, никаким авариям... подвержено быть не может (что правда — то правда: церковь стоит доныне и простоит еще века. —авт.)... Вынося постановление о закрытии церкви, Саранский горсовет и Президиум ЦИК МАССР оставил 640 верующих без церковной службы. Нисколько не сомневаюсь в том, что верховная власть РСФСР в лице Президиума ВЦИК оборотит на это должное внимание и голос 640 верующих в нашем приходе не будет гласом вопиющего в пустыне, ибо верховная власть, как нам хорошо известно, совсем не против того, чтобы верующие отправляли свои потребности в обычном порядке...»

Москва предписала саранским властям выслать все документы, а «до решения вопроса... церковь должна находиться в пользовании верующих...»[17]

В результате разборов и тяжб Богословская церковь выстояла, но для верующих и для города эта победа оказалась пирровой: не сумев уничтожить Богословскую церковь, власти взяли реванш в другом месте — закрыли и разобрали Предтеченскую, и здесь приход ничего сделать уже не смог.

Такие истории случались не только в Саранске — это было повсюду. Верующие писали лично Калинину, но даже тогда, когда центр предписывал вернуть храм общине, на местах делали все, чтобы затянуть исполнение предписания или так изувечить храм, чтоб он действительно стал непригодным для богослужения. Троицкую церковь вначале отдавали под спортивный зал (клуб физкультуры)[18], затем, вместе с Покровской, под зерносклад[19], причем ни та ни другая не были официально закрыты, продолжали числиться за общинами. Многие храмы даже не стремились приспособить под какие-то службы, а просто закрывали и ломали. Так, в 1930 году были закрыты и немедленно разобраны нижняя кладбищенская Константиновская, кладбищенская Тихвинская, Духосошественская церкви, переделаны в прачечную — Верхняя Казанская, в Дом обороны — собор, в хлебозавод — Христорождественская, в музей — Владимирская (Петропавловская сломана)[20], в сапожную мастерскую — Успенская и т.д.[21]

Спасенная от уничтожения Иоанно-Богословская церковь оказалась единственным памятником XVII века, дошедшим до нас в том виде, каком ее видели многие поколения наших предков.

Первое ее отличие от Троицкой церкви— пятиглавие того типа, которое стало укореняться в никоновские времена, когда патриарх-реформатор пытался восстановить в церковной службе греческое изначальное влияние, а в архитектуре — византийский стиль. Вначале был поставлен куб, перекрытый покатой кровлей с небольшой главой на круглом барабане; на четырех углах зодчие поставили еще по главе, но меньших размеров, чем центральная; но в остальном в конструкцию здания мощно вторглась мода на «нарышкинское барокко», особенно четко ощущаемое в сложной кладке наличников с килеобразными навершиями, глубоком, многослойном оформлении порталов, в которых сам дверной проем вдвое-втрое уступает размерами входному сооружению в целом. Церковь очень осторожно применяет членение стен по горизонтали: эту функцию выполняют окна второго света, никаких промежуточных карнизов нет, зато строители дали волю фантазии, когда выкладывали верхний карниз очень сложной конфигурации, а над карнизом поместили ряд закомар, без которых немыслимы московские храмы XVII века. Очевидно, как и большинство саранских церквей, Иоанно-Богословская строилась по проектам московских зодчих, испытавших воздействие никоновских реформ, влияние западного искусства и в то же время крепко помнивших русские храмовые традиции. По сути, движение по периметру поддерживают только капители угловых пилястров, широкий верхний карниз и арочки кокошникового фриза; расположение окон верхнего света симметрично первому ряду, апсида имеет не круглую, а граненую форму, и это тоже отличие; ни на одном из тонких, изящных барабанов нет окон, но иллюзия оконных проемов создана полуколонками с арочным завершением. В итоге церковь получилась очень нарядная, игрушечная, и особенно великолепна она была на фоне изб, крытых тесом, среди огородов и садов. Изменилась среда — изменилась и церковь, не потерявшая ни одного кирпича, ни одной детали. Сейчас она кажется совсем маленькой, нереальной, даже случайной рядом с девятиэтажкой и зданием типографии. Ей не хватает воздуха, и это грустно.

Саранск. Иоанно-Богословская церковь. Трапезная и колокольня. Фото 1985 г.
Иоанно-Богословская церковь. Трапезная и колокольня. Фото 1985 г.

Наверное, назвать ее шедевром — это слишком громко, но все познается в сравнении: попробуйте отыскать в городе еще хотя бы одно здание, которое могло бы соперничать с Иоанно-Богословской церковью в эстетическом воздействии на человека.

Посопская Петропавловская церковь (она слишком громоздка и тяжела), Трехсвятская, утратившая слишком много, чтоб производить целостное впечатление, изувеченная Троицкая, Николаевская в парке (слишком аристократично-классицистическая по формам),— уступают Иоанно-Богословской церкви. У нее еще одно достоинство — она не потеряла своих функций, она — храм, а не склад или культурно-просветительное учреждение, то есть она не приспособлена, не перекроена, не стандартизирована, а это очень важно — адекватность формы и содержания.

Привычка — вторая натура, а к Иоанно-Богословской церкви привыкли, кажется, настолько, что уже перестали обращать на нее внимание. А стоит хотя бы изредка приходить к ней для того, чтобы полюбоваться на красоту кладки, математическую выверенность кегельных полуколонок на окнах, строгую ритмичность «сухариков» на карнизе, зайти внутрь, постаравшись не потревожить верующих, и полюбоваться на иконостас, живопись, паникадила, священнические облачения,— чтобы на всю жизнь впитать восхищение и почтение к предкам, высоким художникам, даже имени своего не оставившим на творениях рук своих.

А ведь храм этот славен не только синтетическим стилем основного здания. На трапезной и колокольне, уступающие храму в красоте, есть тем не менее печать петровского времени. В комплексе сошлись Москва и Петербург, «нарышкинское барокко» и веяние с Невы, обстраиваемой голландскими домиками «а ля Трезини». Трапезная сделана проще, не столь объемно, как храм, и конфигурация иная, карниз выполняет скорее конструктивную функцию, чем декоративную, но колокольня уже активно членится по периметру, а главное — ее венчает шпиль, первый, но не последний в храмовом зодчестве Саранска. Такой перепад качеств и свойств не разрушил, однако, целостности композиции, наоборот — четырехстолпная церковь приобрела узкую, кораблеобразную форму, контрасты стилей сообщили зданию особую прелесть и экзотику.

Церкви философичны, потому что делались с умом и для души. В этом и заключается благотворное влияние старины: она обращает человека к человеку. Неверно, что старое — для старых. Старое нужно прежде всего для молодых, без этого они никогда не сумеют найти достойное место в новом. Человек, разрушивший памятник прошлого, не остановится и перед разрушением человеческой жизни,— трагедия 30-х годов тому подтверждение. Начали с уничтожения церквей и дворцов, кончили ГУЛагом.

Следуя хронологическому принципу, остановимся на третьей церкви — Казанской Богоматери — основном храме Казанско-Богородицкого монастыря.

Дважды — в 1662 и 1667 годах — из Саранска в Москву слались донесения о чудесах, происходивших от хранившейся в городе иконы Казанской Богоматери. Чудес, к вящей славе церкви, в те времена происходило много, их гносеология — разговор особый, но следствием саранских чудес было устроение женского монастыря, первая игуменья которого, мать Анисья (Хлопова) упоминается уже в 1668 году. Для иконы был построен деревянный храм, однопрестольный, небольшой, затем в первой четверти XVIII века храм поделили на два этажа — верхнюю Казанскую и нижнюю во имя Алексия-митрополита. Но шли годы, храм ветшал, пока игуменья Улиания (Жмакина) в 1734 году не обратилась в Казанский приказ с челобитной о разрешении строительства двух новых церквей — первой холодной во имя Казанской Богоматери и Алексия-митрополита и второй теплой во имя Архангела Михаила. В тот же год был дан соответствующий указ, и почти одновременно велено было саранским купцам Ивану и Степану Котельниковым разобрать деревянные Успенскую и Смоленскую церкви на Успенской площади и сжечь их в чистом поле, построив заместо уничтоженных одну каменную. Монахиням удалось выпросить деревянные церкви себе. Из Казанского приказа последовал указ рождественскому попу И. Тимофееву отдать церкви «в Богородицкой девичь монастырь» и чтоб «по взятие тех церквей велеть просительнице игуменье Улиании с сестрами во оном их монастыре перестроить по силе прежде данного в прошлом 1734 году указе, а ежеле от перестройки тех церквей останется что негодное, то сожещи в чистом месте и пепел всыпать в реку». Перестройка завершилась в 1736 году. С закрытием монастыря в 1764 году деревянная церковь была обращена в приходскую, а в 1770 году ее заменили на новую каменную. О церкви Михаила Архангела в документах той эпохи упоминаний нет, но она была, причем каменная, предположительно — первой половины XVIII столетия. Очевидно, игуменья Улиания не ограничилась перестройкой деревянного храма и возвела небольшой каменный храм для богослужений в зимнее время, как она и просила в челобитной. В монастырском комплексе этот храм не был особо заметным из-за ничтожных размеров и максимально упрощенного облика: рядом с Казанской церковью он выглядел почти часовней, как можно судить по двум фотографиям. В комплексе с церквями были двухэтажный дом для причта и приходской школы, каменная сторожка.

Саранск. Соборная площадь и прилегающие кварталы. План 1890-х гг.
Соборная площадь и прилегающие кварталы. План 1890-х гг.

Казанскую церковь закрыли в 1930 году и переоборудовали под прачечную, в результате более полутысячи верующих Саранска, Александровки и Владимировки остались без богослужения. Как долго стояла церковь — неизвестно, но к моменту строительства здания партшколы (1935 г. ) ее уже не было. Церковь Михаила Архангела просуществовала на несколько лет дольше, была разобрана уже после окончания работ на партшколе; мы не можем сказать, какова была судьба жилого дома, а сторожка еще оставалась на своем месте до середины 1960-х годов, ее использовали как подсобное помещение парка сельхозмашин факультета механизации сельского хозяйства[22].

Саранск. Вид на Казанско-Богородицкий монастырь. Фото, конец XIX в.
Вид на Казанско-Богородицкий монастырь. Фото, конец XIX в.

Казанская церковь, пожалуй, самая таинственная: находилась в центре города, и не просто в центре, а в той его части, которая прекрасно просматривалась с нижней площади. Это была излюбленная панорама саранских фотографов, что не помешало церкви не попадать в кадры. Изобразительный материал необычайно скуден, поэтому вести речь о каких-либо деталях нет никакой возможности.

В чем-то видно ее сходство с Троицкой церковью — она тоже одноглавая, но гораздо крупнее по размерам, более сложная по замыслу и исполнению, и если можно так выразиться — более духовна по образу. Это — за счет явной тяги вверх, откровенного соревнования в высоте с колокольней. Если верить старой фотографии, где Казанская церковь запечатлена издали, трапезная и колокольня имели с храмом общие стены и составляли композиционное целое. Если это так, то Казанская церковь была конструктивно повторена — Тихвинской кладбищенской. Это редкая разновидность храмового комплекса. Не существовало и двух одинаковых церквей, типовые появились только во второй половине XIX столетия, а в XVIII веке каждый храм был «личностью». Отличительной чертой Казанской церкви являлось то, что она имела высокий восьмигранный барабан, прорезанный узкими окнами, восьмискатный купол с небольшой барочной главкой, очень аккуратной и плавной. Но еще более своеобразной была колокольня: на четырехугольном основании, поднимавшемся очень высоко, до уровня карниза барабана храма, покоилась восьмигранная открытая звонница. Архитектурный замысел церкви наложил отпечаток и на конструктивные детали: если в Троицкой и Иоанно-Богословской церквях колокольни контрастировали с основным объемом здания, то в Казанской все части сопоставлялись, репетировали друг друга. Даже высота фрагментов строго выверялась: площадка звонницы поднималась вверх точно на такое же расстояние, как и глава (до карниза); звонница с полукруглой восьмигранной кровлей и башенкой останавливала прыжок точно на уровне яблока под крестом главы, а завершалась колокольня узким и вытянутым шатром, почти шпилем, имевшим слуховые окна на гранях, причем они чередовались так — на одной грани два окна, на следующей — одно, и так далее. И если в Троицкой и Иоанно-Богословской церквях зодчие еще не решались разрезать стены звонницы широкими проемами, предпочитая прочность красоте, то колокольня Казанской церкви уже имела широкие окна на каждой грани восьмерика, из-за чего смотрелась хрупкой и прозрачной. Высокие окна украшали и стены трапезной, зато четверик колокольни был почти глухой, только северные и южные фасады прорезались узкими проемами, почти бойницами. И здесь зодчие нашли способ уравновесить небесное и земное.

Саранск. Вариант реконструкции церкви Михаила Архангела. 1990 г.
Вариант реконструкции церкви Михаила Архангела. 1990 г.

С небольшой долей вероятности можно утверждать, что грани восьмериков были дополнительно разделены полуколонками, а купола и кровли поддерживались широкими и сложными карнизами.

Соседство со Спасским собором придавало Казанской церкви особый блеск: между храмами не было ревности, они не соперничали, но выгодно оттеняли друг друга — Спас казался еще более солидным, а церковь — еще более непорочной и целомудренной в своей белоснежной фате.

Если подыскивать эпитет поточнее для церкви Михаила Архангела, то лучше этого не придумаешь: она была самая русская из саранских церквей, самая «псковская». Простой куб, увенчанный главой, не менее бесхитростная трапезная с притвором, без колокольни,— что может быть скромнее и многозвучнее? Казалось, она шагнула прямо из тринадцатого века, из какого-нибудь Юрьева-Польского или Чудской глуши. Аналог подобного варианта церкви, сокращенного, с трапезной, но без колокольни, в Саранске был тоже только один — Николаевская церковь Успенского комплекса.

По счастью следующая церковь, Трехсвятская, сохранилась доныне. Правда, лишенная колокольни, она имеет скорбный вид, но все же существует не только на фотографиях, но и материально. Она тоже неповторима. Детище прихожан Переведенной слободы, выстроенная на пожертвования граждан, она была симбиозом старых русских храмов, классического барокко и классицизма. О классицизме уже ничего не напоминает, а барокко ощущается отчетливо — даже испорченное пристроями. Республиканский краеведческий музей многое сделал для того, чтобы церковь не исчезла с лица земли, а продолжала жить хотя бы в том усеченном виде, с которым она вышла из трагических тридцатых годов.

Трехсвятительская каменная церковь во имя Казанской иконы Божией Матери (поэтому ее называли по-разному — Трехсвятская или Нижняя Казанская — в отличие от верхней монастырской Казанской церкви) занимала доминантное положение в нижнем городе. Холодный храм, построенный в 1761 году[23], имел главную святыню, высоко чтимую верующими — икону Казанской Богоматери. Теплый придел — трапезная имел оформление, посвященное Василию Великому, Григорию Богослову и Иоанну Златоусту[24], трем святителям, канонизированным церковью в разное время. Василий Великий, выдающийся церковный писатель IV века, епископ Кесарийский, и его учитель Григорий Назианзин, афинский богослов, неукротимые борцы против арианской ереси, жили в одно время и остались в истории как яркие адепты истинной веры, за что и были причислены к лику святых. Иоанн Златоуст, константинопольский философ-теолог, прославился великолепным слогом многочисленных сочинений, имевших колоссальное воздействие на христианский мир[25]. Русь, издревле тянувшаяся к греческим образцам, приняла не только сочинения трех святителей, но и их культ. В приделах церкви размещались небольшие алтари во имя Симеона Странноприимца, старца-священника, воспринявшего в храме новорожденного Иисуса Христа, и Анны Пророчицы, одной из многочисленных героинь христианской мифологии. Трехсвятская церковь вообще отличалась изобилием небесных покровителей, и последней в этом ряду была Параскева великомученица, праздник которой справлялся в девятую пятницу года, а посему эта святая была больше известна в народе как Девятая Пятница. Вначале в честь Параскевы был назван притвор колокольни, затем в конце XIX века за городом, возле родника, верующие построили часовню, и это место, неподалеку от современного ботанического сада университета, до сих пор известно местным жителям под названием Девятая Пятница.

Церковь строилась не сразу: вначале холодный храм, затем трапезная и колокольня. Окончательно строители ушли с площадки в 1765 году, и на гравюре 1766 года ее уже можно разглядеть, она расположена почти на окраине, на левой половине листа. Возле церкви долгое время сохранялся дом воеводы Каменицкого, в котором пировал Емельян Пугачев. Сам дом был разобран еще в конце прошлого века, но от него сохранилась кладовая, сложенная из камня в 1765 году и принадлежавшая до революции купцу П. И. Кубанцеву, имевшему возле церкви дом[26]. Легенда связала этот амбарчик с именем народного вождя, и сказание оказалось настолько прочным, что это здание до сих пор называют Пугачевской палаткой.

Храм был закрыт позже многих других церквей города — в 1935 году. Вскоре снесли главу и колокольню, а обрубок отдали краеведческому музею, переехавшему сюда из приговоренной к сносу Владимирской церкви Петропавловского монастыря. Позднее нужда заставила расширять музей: росли фонды, хронически не хватало экспозиционных площадей, поэтому появились пристрой, скрывшие архитектурные особенности старого храма.

Саранск. Трехсвятская церковь с юго-востока. Фото, начало XX в.
Трехсвятская церковь с юго-востока. Фото, начало XX в.

Чтобы отчетливее их выявить, попробуем сопоставить Трехсвятскую церковь с аналогичными — Казанской и Троицкой, тоже одноглавыми. Две последние делились на очень неравнозначные части: основную архитектурную нагрузку несли четверики, а барабаны-восьмерики выполняли вторичную задачу — обеспечивали движение храмов вверх и поддерживали главы, а также пропускали дополнительный свет, вносили в интерьер эффект горних высей. В Трехсвятской церкви восьмерик играл гораздо более значимую роль. В диаметре он почти не уступал поперечнику четверика, поэтому Трехсвятский храм можно назвать не двух-, а трехсветным. Любопытно, как решили зодчие непростую задачу — на столь широком восьмерике разместить небольшую главу. Выход был найден простой: восьмерик завершили почти конусообразным покрытием, но это «почти» и есть проявление талантливости создателей церкви. Небольшой изгиб придал покрытию шлемовидность — очень крутую, но все же создавшую иллюзию куполообразности. Общий силуэт церкви сложился так, что оказалась поддержанной жесткая линия куба, четырехскатной крыши четверика и одновременно была обеспечена плавность перехода к главе, которая не могла уже быть иной — ни меньше, ни больше, ни выше — иначе разрушилась бы гармония. Не изобрети строители такого купола, они были бы вынуждены ставить на восьмерик пропорциональный, т. е. огромный барабан, а общая высота сооружения неизмеримо выросла бы, превысив разумные пределы. Любопытно и то, что изгиб купола имел логическое продолжение в круто изогнутом покрытии главы. Принцип нарушения прямолинейности зодчие довели до логического конца, чем обеспечили преемственность всех форм храма.

В разное время и в разных местах нам приходилось наблюдать церкви с аналогичными обширными барабанами, с совершенно откровенными шлемовидными куполами, и почему-то всегда возникало чувство легкой досады — как при виде опечатки. А дело, наверное, в том, что на шлеме или правильном сферическом куполе маленькая глава кажется несколько искусственной; нарушался аккорд, а это отражалось на впечатлении: храмы ведь прежде всего воздействуют на чувства, и уже потом — на разум. Детали при этом не столь важны, поэтому главная задача зодчих состоит в том, чтобы семь раз отмерить соотносимость и взаимную обусловленность всех фрагментов здания во имя создания гармоничного целого.

На наш взгляд, переход барабана в главу в Трехсвятской церкви решен более удачно, чем в классическом примере «провинциального» барокко — церкви Троицы в Троицком-Львове. Конструктивное сходство очевидно[27], но есть ощутимое различие: круглый купол церкви Троицы потребовал увеличения главы, но даже при таком раскладе она кажется несоразмерной. Пришлось зодчим надстраивать еще одну главку и только потом сажать на нее луковицу. В такой же ситуации создатели Трехсвятской церкви нашли более рациональное и точное решение, и это делает им честь.

Наиболее «русская» часть храма, т. е. собственно церковь, выдержана в старых нормах довольно относительно. Еще ощущается «нарышкинское барокко», выдержанное последовательно, но в формах очень зрелого строительного мастерства. Умилительного наива, как в Троицкой церкви, или реверанса в сторону византийских образцов, как у Иоанна Богослова, здесь вы не найдете. Не найдете и лепнины, без которой барокко петербургского образца немыслимо, храм не блещет пышностью декора, зато наличники, порталы, карнизы — все выполнено массивно, даже тяжеловато из специального фигурного кирпича. Ни о какой хрупкости или изысканной возвышенности речи нет: церковь строили суровые и воинственные люди, для себя и по себе. Обращают на себя внимание наличники второго света: их трехлопастные навершия перерезают нижний декоративный пояс карниза, что придает фасаду нарядность. Необычно глубок алтарь из одной апсиды, которая по длине раза в полтора превышает общепринятые пропорции. Еще одна особенность — странная конструкция трапезной, которая сама себя шире. По стилю она полностью соответствует церкви, поэтому вряд ли является поздним продуктом. Но по прихоти авторов трапезная пристроена не вдоль, а поперек генеральной линии — с севера на юг, а не с запада на восток. Основание колокольни тоже необычно — оно не квадратное, а прямоугольное в плане, поэтому с высоты птичьего полета церковь выглядела как крест. Ничего подобного в Саранске более не было: случались очень широкие трапезные, но они становились такими в результате многочисленных позднейших пристроек и добавок. Трапезная Трехсвятской церкви с самого начала мыслилась такой: Переведенная слобода была густонаселенной, и места для общих собраний и богослужения в зимнее время требовалось много. Все окна трапезной строители оформили так же, как и самой церкви.

Саранск. Барабан Трехсвятской церкви. Фото 1970-е гг.
Барабан Трехсвятской церкви. Фото 1970-е гг.

И, наконец, колокольня. Кроме старых фотографий ее нигде не увидишь, а она была любопытным сооружением, особенно в контексте данного храма. Первая странность заключалась в том, что колокольня была решена в иной стилевой тенденции. Архитектоника церкви оперировала крупными формами: казалось, колокольня должна повторить те же приемы, но зодчие распорядились по-своему, так как церковь получалась тяжеловатой, приземленной, а ей следовало вонзаться в небо. Архитекторы искали компенсацию, поэтому соорудили колокольню из трех поставленных один на другой объемов, причем первый, двухоконный ярус был освящен как придел, а двухъярусная звонница по размерам почти не отличалась от цокольной части. На Руси было принято тянуть колокольни вверх уступами, но в Трехсвятской церкви уступ ощущался только в переходе от первого яруса ко второму, да и то он был сглажен крутой четырехскатной кровлей. Вторую ступень образовывала опять же четырехгранная звонница, с пологим перекрытием и пятиметровым шпилем и кованным крестом. Два средних яруса по законам классицизма украшались треугольными фронтонами и полуколоннами с капителями; карнизы архитекторы запроектировали легче и строже, чем на церкви и трапезной.

Во всем этом было много петербургского, будто при строительстве церкви сменилось две бригады мастеров, что, наверное, и было в действительности.

Но эклектичность не возмущала, а удивляла; разительная несхожесть складывалась в запоминающийся образ, и если уж мерить по крупному счету, то следует учесть и тот факт, что с Трехсвятской площади хорошо просматривалась Острожная гора, на которой в пределах видимости играли главами сразу пять храмов, а Трехсвятская церковь перекликалась с каждым в отдельности и со всеми сразу. Над городом звучал разноголосый хор церквей, и каждая нота в нем наполняла каменную музыку своим тембром, своим звуком. Церкви — как гребни волн, во всей остальной застройке они черпали силу, энергию, и чем мельче глубина гражданской архитектуры — тем выше вздымались эти волны. Саранск во всех отношениях был глухой провинцией, и лишь церквям тесно в пошехонских рамках.

Потери Саранска ужасны; легко чувствовать себя счастливым, не представляя размеров постигшей город катастрофы... Есть в Библии легенда о гибели Содома и Гоморры; праведник Лот с семьей был пощажен, но не смел оглядываться, чтоб бросить последнее прости гибнущей родине. Жена не выдержала, оглянулась — и превратилась в соляной столб.

Может, не оглядываться? Так спокойнее, благо, давно улеглась пыль от рухнувших сводов, отправлены на переплавку кресты, разбиты колокола, изрублены и сожжены в печах иконы, выкорчеваны фундаменты...

Хронологически мы приближаемся к концу XVIII столетия и к отправному рубежу нового столетия — девятнадцатого.

Каменная Вознесенская (Покровская) церковь прожила довольно долго: ее останки существовали еще в середине 1960-х годов. Но, тем не менее, ее почти никто не помнит, разве что подскажешь, что в ней располагалась баня... Саранская Вознесенская (Покровская) церковь была возведена в 1782 году тщанием прихожан. По другим данным, в частности Алексея Масловского, который видел многие ныне исчезнувшие документы, первый храм был воздвигнут гораздо раньше, около 1694 года, и назывался церковью во имя Воскресения Господня с приделом Покрова Божьей Матери. Эти сведения были им взяты из писцовых грамот на землю, где значилось, что бывший в то время священник Максим Власьев «бил челом Государю» по поводу земель в пользу Воскресенской церкви. Первоначальный, вероятно, деревянный храм просуществовал до 1782 года, когда по преданию был продан на сторону, а на освободившемся месте построена каменная церковь, изменившая не только строительный материал, но и название — с Воскресенской на Вознесенскую, но вновь с приделом Покрова. Причта по штату было положено: священник, дьякон, дьячок и псаломщик. Однако сто лет спустя ситуация изменилась: вследствие объединения приходов, а точнее — передачи части прихода Вознесенской церкви другому храму, штат сократился вдвое и стал состоять из священника и псаломщика.

Церковь несколько раз обновлялась, и каждый раз следовал обряд освящения. По освящению можно судить о некоторых моментах ее истории. Серьезной перестройке подвергся в 1885 году главный престол церкви — во имя Вознесения Господня (антиминс освящал епископ Пензенский и Саранский Антоний) . Правый придел во имя Покрова Божьей Матери был современен самой церкви, но последний раз антиминс освящал епископ Павел в 1846 году, значит, именно тогда убранство придела претерпело серьезные изменения. Левый придел во имя Алексия Человека Божия появился довольно поздно, в 1851 году, антиминс же был освящен епископом Амвросием II (Моревым). Используя инвентарную опись церкви по состоянию на 1 сентября 1929 года, попытаемся описать алтари и иконостасы храма. Алтарь первый, в длину семь аршин, в ширину шесть с половиной. В нем престол и жертвенник деревянный, на престоле антиминс, два евангелия в бархатном переплете, два креста серебряных и серебряная же дароносица. Над престолом балдахин резной работы, на горнем месте изображение Христа, сидящего на престоле; на правой стороне деревянный крест, на левой образ Богоматери.

Алтарь придельного храма Покрова Пресвятой Богородицы: престол и жертвенник также деревянные, на престоле антиминс, серебряная дарохранительница, посеребренный крест и евангелие в бархатном переплете; третий алтарь ничем не отличался от предыдущих, только на горнем месте был изображен в раме Христос, привязанный к столбу. Главный и придельные иконостасы отличала хорошая столярная работа, украшенная позолоченной резьбой. Лучшими иконами считались «Благовещение» в середине главного алтаря, образ «Вознесения» — с правой стороны, слева — икона скорбящей Богоматери.

Аналогичен был и алтарь в приделе Покрова, только по правую и левую сторону врат располагались образа Спасителя в серебряной ризе и Покрова Пресвятой Богородицы. На северной стороне — образа Николая Чудотворца, Трех Святителей и Св. Митрофана в медных ризах.

Иконостас в приделе Алексия Человека Божия, также резной, не был позолочен, а покрыт белой краской. В иконостасе помещались искусно выполненные иконы: «Положения в гроб», «Снятия с креста», образа Спасителя, преподобного Алексея, Иоанна Златоуста, царицы Александры, мученицы Татьяны, Василия Великого, Александра Невского, царя Константина и его матери Елены, Божией Матери с младенцем.

Надо сказать, что самые дорогие иконы (в серебряных ризах) скорее всего были изъяты из Вознесенской церкви в 1922 году по решению Саранского Совета в пользу голодающих Поволжья. Сохранилась справка от 1 апреля 1922 года, в которой говорится, что «Саранская авторитетная комиссия по изъятию ценностей предлагает немедленно сдать подлежащие к изъятию ценности. В противном случае будут приняты меры взыскания на лиц, виновных в задержке». 4 апреля в церкви побывала эта комиссия, осмотрела утварь и определила, какие ризы подлежат изъятию. Прихожане на своем собрании приняли решение: «Мы нижеподписавшиеся прихожане Саранской Вознесенской церкви, собравшись., в местном приходском храме в числе 98 человек по вопросу изъятия из нашего храма ценностей, причем... собранию было доложено, что комиссия... предрешила изъять из нее 3 серебряные ризы. Принимая во внимание, что Вознесенский храм самый беднейший из всех церквей г. Саранска, как по малочисленности прихода (90 дворов), так и по материальной его обеспеченности. Кроме того, назначенные комиссией к изъятию ризы единственно только и есть ценность нашего храма и находятся они на особо чтимых иконах, и чтимых не только нашим приходом, но и всем городом, а именно: 1) образ «Покрова Пресвятой Богородицы», во имя которой освящен и построен правый придел в храме, 2) образ «Вознесения Господня», во имя которого освящен и выстроен сам храм, и 3) образ «Божьей Матери всех скорбящих радостей», пред этой иконой всегда служат молебны, и образ этот берут многие из верующих на дома для утешения постигших в скорбях и печалях.

Саранск. Покровская церковь. Фото, конец XIX в.
Покровская церковь. Фото, конец XIX в.

Все эти три иконы представляют из себя все благолепие нашего храма, взятие из коих серебряных риз послужит полным их уничтожением. Во-первых, потому что изображение лика на них имеется лишь там, где нет серебра, и во-вторых, потому что каждая риза прибита множеством гвоздей, а потому по окончательном снятии с них риз иконы эти представят из себя дырявый и обезображенный вид, что не вполне солидарно с религиозным чувством христиан. На основании всех данных общее собрание постановило: направить сей приговор за общими подписями в комиссию по изъятию церковных ценностей, коим просить комиссию об оставлении вышеуказанных риз в Вознесенском храме. Причем общее собрание единогласно выразило желание пожертвовать, от себя взамен этих риз в пользу голодающих Поволжья ту часть серебра или золота, какая окажется по добровольном пожертвовании сбора среди прихода...» Мы не знаем, удалось ли прихожанам собрать необходимую сумму и спасти иконы, однако в справке уездного финотдела говорилось, что «получено от Вознесенской церкви г. Саранска серебряных вещей на переходящие ценности по ст. № 104. Вес 29 фунтов 49 золотников. Мая 26 дня 1922».

Но вернемся к характеристике самой церкви. Она не была столь бедной, как могло показаться несведущему человеку. Храм владел 33 десятинами пахоты и сенокоса. Эта земля была пожертвована Екатериной II в 1772 году; причт сдавал угодья в аренду и получал в год 230 рублей. Еще раньше за церковью числилось по писцовым книгам 180 десятин земли, но документы потерялись, и макаровский помещик Полянский присвоил землю себе. Говорили также, что один из священников негласно продал ее Полянскому. Церковных капиталов не имелось, зато церковь владела причтовым капиталом в билетах четырехпроцентной ренты в 500 рублей. Этот вклад сделала вдова дьякона Марья Поспелова; существовал еще один вечный вклад в 200 рублей. Деньги не ахти какие, но и малыми их признать нельзя. Приход Вознесенской церкви был небольшой: за год до Октябрьской революции он составлял всего 551 человек (для сравнения — к Успенской церкви было приписано 1800 человек, в среднем по городу 1000 с небольшим).

Вознесенская (Покровская) церковь была закрыта 1 июля 1930 года Постановлением облисполкома, утвержденным ВЦИК 16 ноября того же года[28]. Поводом к закрытию послужило обследование комиссией на предмет устойчивости здания. В стенах оказалось много трещин, поэтому комиссия постановила ходатайствовать о закрытии храма и его разборке. Однако причина крылась в другом: в январе 1928 года горсовет обратился к церковному совету Вознесенского храма не чинить препятствий к приспособлению колокольни под водонапорную башню. Верующие были вынуждены идти за помощью в Самарский облисполком, и на время удалось отсрочить закрытие церкви.

В дальнейшем колокольня все же была приспособлена под водонапорную башню, а церковь переделана в баню. С годами вокруг нее, как грибы после дождя, выросли десятки лавок и деревянных магазинов, за которыми церковь, лишенная глав и шатра, вовсе потерялась. Когда Коммунистическая площадь расчищалась для нового строительства (в середине 1960-х годов), вместе с магазинчиками были снесены и остатки храма.

А между тем эта церковь, располагавшаяся в пяти минутах ходьбы по меньшей мере от пяти других культовых сооружений, не стояла, как и они, в ряду, но — вне, особняком, отдельно. Она и в буквальном смысле слова была из ряда вон выходящей: в результате многочисленных перестроек ее глава оказалась выше колокольни, что уже само по себе нонсенс. В прочих отношениях Покровская церковь сочетала как знакомые по другим памятникам формы, так и оригинальные, присущие только ей, например — она была четырехстолпной крестово-купольной. Очень древняя конструкция к XVIII веку почти полностью исчезла из русской архитектуры, а тут вдруг — ренессанс, пусть редкий, единичный, но многозначительный: ничто из жизни не уходит бесследно, даже то, что почило несколько столетий назад.

Четыре стороны церковного куба, завершенные коньком, составляли простую, но очень эмоциональную композицию. Обычно стены крестово-купольных храмов богато декорировались: во-первых, делились пилястрами на три плоскости, а пилястры соединялись вверху декоративными арочками. Окна прорезались узкие, на произвольной высоте, стены украшались каменным орнаментом, барельефами на сюжеты Ветхого завета или Евангелий. Когда-то эта традиция зародилась на севере Руси, в Новгородчине, и оттуда распространилась по городам и весям.

Разумеется, в Покровской церкви не было чистоты стиля: строилась поздно, слишком многое наслоилось на давние традиции, много раз переделывалась, «исправлялась», но основные моменты, в том числе построение куба, она являла отчетливо. Что касается окон, то они были явно крупноваты для данного стиля, потому что барабан окон совсем не имел, а свет откуда-то должен был проникать. Неясно, как завершались пилястры (очень мало изобразительного материала, не найдены чертежи или хотя бы эскизы фасадов), но об одной данной особенности стоит сказать. Обычный крестово-купольный храм имел круглый барабан с большим шлемовидным куполом. Покровская церковь несла не барабан, а восьмерик, плоскости которого подчеркивались узкими пилястрами, а вверх окантовывался резким, контрастным карнизом и восемью фронтонами — по одному на каждой грани. Но и это еще не все: восьмерик имел конусообразную пологую кровлю, а завершался совсем малюсенькой круглой главкой с маковкой-луковицей. По бедности прихода (Покровская церковь была из самых маломощных в городе) все навершие было сделано из дерева, и только в начале нашего столетия деревянную главу заменили на каменную, при этом настолько изменили ее рисунок, что церковь как бы переродилась» и подавила новоявленным величием колокольню.

Исходя из общих впечатлений, констатируя истину хотя бы в первом приближении, можно сказать, что церковь была как бы рубленная; симпатия к древности, ориентация на полузабытый стиль делали ее замечательным памятником. Она великолепно гармонировала с застройкой Московской улицы, которую запирала в единый ансамбль, стихийно сформировавшийся, но самый удачный в городской среде. Нужно заметить еще и то, что колокольня согласовывалась с основными объемами и общими контурами, и частностями. На двухъярусном основании покоился восьмерик с четырьмя окнами — через грань, в сочетании с фальшивыми проемами,— а выше вздымался классический русский шатер, первый в Саранске по времени строительства. Несколько позже шатровое покрытие прочно вписалось в городской пейзаж, но образцом служила именно эта колокольня. Карниз был отделан по аналогии с церковью, присутствовали на колокольне и чреда фронтонов по граням, но они чередовались с арками: над фальшивыми окнами фронтоны, над окнами звонницы — арочки. Эта вольность зодчих объяснялась тем, что колокольня, превосходившая изначально церковь по высоте, могла бы показаться тяжелой. Ее массивность в определенной мере уравновешивал восьмерик, имевший более дробное строение, чем основание, а дополнительные детали еще более ускоряли рост колокольни: чем выше, тем мельче становились компоненты, таким образом, подъем всей конструкции приобретал равномерное ускорение. Действительно, даже первые два яруса сильно отличались друг от друга. Первый из-за особого оформления арочной двери казался приземистей, чем был на самом деле, второй ярус, ничем не украшенный, уже заметно тянулся вверх, и этот рост подчеркивался единственной прорезью нижней площадки звона. А выше — уже взлет. Старые зодчие не любили монотонности, и там, где они были вынуждены ее допускать, стремились разнообразить постройку дополнительными деталями. Дверь колокольни (парадный портал) врезалась в тяжелый прямоугольник пилястр с массивным перекрытием и фронтоном. Ничем не нарушая простоты здания, строители тем не менее настолько разнообразили два яруса основания, что они резко разделились, вступили в соперничество, а тем самым придали колокольне неповторимый колорит.

В иных случаях мастера не были столь удачливы в попытках унифицировать церковное здание. Обратимся еще к одной саранской церкви — кладбищенской, во имя Тихвинской иконы Божией Матери, приписанной к приходу Троицкого храма. К слову сказать, Тихвинская церковь по размерам была значительно крупнее Троицкой, но в эстетическом отношении много проигрывала.

Эта церковь занимала территорию 1,2 тыс. кв. саженей и находилась на северной окраине Саранска, примерно на том месте, где сейчас располагается школа № 17. Построена в 1797 году «тщанием» помещика Андрея Михайловича Метальникова, из камня с такой же колокольней. Престолов в церкви было два — главный в честь Тихвинской иконы Божией Матери и придел по правую сторону в честь святого великомученика Дмитрия Солунского. Штат храма насчитывал всего два человека — священника и псаломщика.

Кое-какой капитал Тихвинская церковь имела: Городская управа платила жалованье причту — 400 рублей в год, имелись вклады на вечное поминовение, в казне хранились билеты Пензенского отделения Государственного банка, книжки сберегательной кассы Саранского уездного казначейства и Саранского городского банка на сумму 1300 рублей, проценты с вкладов шли священнику.

Дома для причта город построил на своей земле на средства попечителей богадельни, прежде всего купца Коровина, причем небрежно, кое-как: «Очень тесны, ветхи, холодны так, что зимою в комнатах мерзнет вода,— жаловался священник. — От постройки новых Городская дума, хотя и сочла их плохими для жилья, отказывается. Церковных же средств не имеется».

Саранск. Кладбищенская Тихвинская церковь. Фото 1930-е гг.
Кладбищенская Тихвинская церковь. Фото 1930-е гг.

Зато Анастасьевская богадельня, находившаяся за церковью, была построена Иваном Петровичем Коровиным в 1873 году прочно, на века. Дело в том, что пожертвования на богадельни полагались очень богоугодным делом, так как богадельни воспринимались властями и верующими как основополагающая, изначальная структура будущего монастыря. Александро-Невская женская Краснослободская обитель как раз и вышла из богадельни, это ожидало и Анастасьевскую, если б не революция. Коровин состоял ктитором Тихвинской церкви, и ему же принадлежала честь оформления одной из комнат богадельни во внутреннюю церковь — во имя святой великомученицы Анастасии Узорешительницы. Сделан был еще один шаг к превращению дома призрения в сестринскую общину (1897 г.)

Тихвинская церковь, как вспомогательная, никогда не играла значительной роли в городской жизни, поэтому о ней почти ничего не писали и вообще считали загородной.

Закрыта она была решением облисполкома в 1930 году и тогда же ее снесли «за ветхостью», хотя простоять она могла бы еще 3-4 столетия. Здание богадельни цело, в нем размещается учреждение[29].

Досадно, что внешность Тихвинской церкви нет никакой возможности описать подробно, потому что существует единственная фотография, сделанная в 1930 году. Храм не успели доломать до конца, но главу и навершие колокольни уже снесли. И все же некоторые выводы можно сделать, и прежде всего об общей значимости этого памятника. В плане церковь была прямоугольной, то есть храм, трапезная и колокольня имели общие стены. Отсутствовала игра объемов по фасадам, возникла монотонность, которую не смягчили ни отделка окон, ни сочетание белого и красного кирпича.

Попробуем сравнить Тихвинскую церковь с другим кладбищенским храмом — нижним, во имя царя Константина и Елены (римского императора, принявшего христианство как государственную религию, и его матери, нашедшей в Иерусалиме крест, на котором Понтий Пилат распял Иисуса). О Константиновской церкви известно то, что она была построена в 1789 году, сломана в 1930, имела приписку к Спасскому собору, располагалась на месте теперешнего нижнего рынка (на 2-й Успенской улице).

Саранск. Кладбищенская церковь Константина и Елены. Фото, 1920-е гг.
Кладбищенская церковь Константина и Елены. Фото, 1920-е гг.

Несмотря на то, что обе церкви принадлежали к одному типу и выполняли сходные функции, они разительно отличались как в целом, так и в деталях. Тихвинская высилась громадой, колокольня метров в сорок с лишним, а Константиновская была совсем крохотная. Верхний храм больше походил на приходский: вмещал до тысячи человек, построен был широко, с размахом, имел нарядный белокаменный убор. Все предыдущие храмы или штукатурились, или красились в белый цвет, а Тихвинскую же изначально сложили из красного кирпича, на отделку наличников, карнизов, пилястр, «сухариков» изготовляли по специальным чертежам фигурный белый кирпич. Этим Тихвинская церковь была оригинальна: нечто подобное в Саранске появилось только еще один раз, шестьдесят лет спустя (Христорождественская церковь).

Тихвинская имела обширную трапезную, в Константиновской же трапезная оказалась урезанной до минимума, пространство между колокольней и собственно храмом измерялось 2-3 метрами. Трапезная служила скорее переходом из колокольни в основной объем. Впрочем, места хватало и для отпевания покойного, и для всенощной с присутствием родственников и друзей усопшего. Большего от нее не требовалось, свои обязанности она исполняла.

Пусть размерами мала, но бесхитростной ее не назовешь. Как и прочие храмы, Константиновскую церковь построили двусветной: на первом этаже свет проходил через два окна каждого из двух фасадов — северного и южного, на верхнем были прорезаны по три круглых отверстия, украшенных розетками. Куб завершался широкими карнизами, на которых покоилась четырхскатная кровля, почти купол (который в более ярком, выпуклом виде повторился в кровле колокольни). Дополнительную прочность конструкции придавали угловые пилястры, а в итоге церквушка-малышка на земле стояла прочно, уверенно. Две площадки звонницы позволяли подвесить на колокольне полный ряд колоколов, 12 штук, разного тона — от верхнего до нижнего (басового) тона, а уж звонарей-мастеров, способных выбивать на колоколах «Комаринского», в городе хватало.

Тихвинская церковь, одноглавая, с шатровой кровлей четверика, с восемью дополнительными окнами на барабане, получилась менее уютной, чем нижняя кладбищенская, но зато не лишена была некоторой торжественности. То ли сочетание красного и белого было тому виной, то ли общая унылость, порожденная монотонной протяженностью стен, на которых даже пилястры вставали в ранжир,— но в ней было слишком много светского, даже в мелочах. Великоваты оказались окна, зубчики белокаменного срединного карниза оказали бы честь любому официальному зданию, только не духовному, игривое сочетание цветов не очень-то гармонировало ближайшему окружению — крестам да могилам некрополя. В чем она выигрывала — это в строгости очертаний, тщательности, прямо-таки щепетильности кладки, аккуратности мастеров.

Константиновская, наоборот, отмечена была знаком духовности, возведенной в абсолют,— как часовни которые отвергали какие-либо функции, кроме увековечения памяти о событиях, связанных с историей, подвигом, трагедией,— словом, с чем-то, имевшим воздействие на состояние человеческого духа. Нижняя кладбищенская церковь совершенно не годилась для общественных целей, для крупных мероприятий в силу особой интимности постройки, камерности масштабов. Она ценилась людьми как обитель скорби, как напоминание об утратах. Церковь-утешительница, она не подавляла величием, но в ее стенах стряхивали с ног прах мелкой суеты, под сводом храма раскрывалась душа, тянувшаяся к богу. Стенания и плач стихали в ней, приходило осознание бренности бытия. Отпевание в Тихвинской церкви — это общественный акт, творимый по негласному сценарию, среди многолюдства; прощание с покойным в Константиновской церкви — деяние сугубо личное со скорбью не напоказ, с искренней молитвой, летевшей к своду и далее, выше и выше. Так казалось нашим предкам, и неважно, что это был самообман (мало ли мы насочиняли ритуалов, в значимость которых глубоко и искренне поверили?). Суть в другом: этот акт выпрямлял согнутую спину, осушал слезы, притуплял остроту несчастья, разделял горе между человеком, обществом и богом. Мы не знаем, каково было убранство кладбищенских храмов, но чаще всего в них уделялось особое внимание культу Заступницы за людей — Богоматери, а также великомученикам, испытавшим страдания и умеющим страдания разделять.

Но вернемся с городских окраин снова в центр, в монастырь, чтобы описать храм Петра и Павла.

История Петропавловской обители полна неясностей и недоразумений, которые произошли из-за слияния монастырей во второй половине XVIII века и последующих переименований, причем вместе со старыми, привычными названиями употреблялись и новые. Петровский или Ильинский? Ранее мы уже утверждали, что в 1694 году в 30 саженях от крепостной черты по челобитной Спасского попа Тимофея и с благословения патриарха Адриана был основан именно Ильинский монастырь, от которого и улица стала называться Ильинской. Осуществили это строительство старец Вавила и посадский человек Родька Марков, воздвигнувшие первую церковь — во имя пророка Илии. Этот монастырь оказался долговечней прочих, да и поводом к его основанию послужило то, что Богородицкий мужской монастырь стал приходить в упадок и «крайнее расстройство».

До 1764 года монастыри жили тишком да мирком, но в этот год обители подверглись ревизии, и из двух существовавших тогда мужских монастырей один — Ильинский, был выведен за штат. Штатный Петровский монастырь получал государственное содержание и выполнял скорее всего миссионерские функции. Заштатный Ильинский мог иметь любое число послушников и монахов, но обязан был содержать себя сам за счет «безгрешных» доходов от промыслов, сдачи в аренду земель, от умело организованной эксплуатации христианских святынь, мощей, чудотворных икон и т. д. Единственным аргументом, определившим Петровский монастырь штатным, были крепостные крестьяне, которыми он владел. Зато Ильинский пустился в меновые и арендные операции, уделив особое внимание устроению торговли возле своих стен. Это было и ранее, но с переводом за штат сдача в аренду лавочек стала основным источником дохода, и немалого. В одно время церковную торговлю чуть было не прикрыли, как несоответствующую богоугодному характеру заведения, но монастырь настоял на своем и сохранил лавки возле стен, более того, к XIX веку заменил деревянные на каменные, здесь же устроил пекарню (калачную) и продолжал сдавать их в аренду саранским обывателям.

Саранск. Сохранившееся здание духовной гимназии XVIII в. Фото,  1960 г.
Сохранившееся здание духовной гимназии XVIII в. Фото, 1960 г.

Были и другие источники дохода. Монастырь являлся землевладельцем: к его угодиям принадлежали 21 с лишним десятина покосов, из которых 7,2 десятины обитель получила еще в 1764 году при деревне Монастырской Саранского уезда. Остальные были отведены правительством в 1798 году и располагались в Инсарском уезде в с. Шигони. Там же монастырь владел 28 десятинами пахотной земли. Монахам принадлежало рыбное озеро Пашково в Курмышском уезде Симбирской губернии, которое давало 200 рублей дохода в год, а мукомольная мельница на Инсаре — еще 500 рублей. 3000 рублей получали монахи от лавок, и был еще в монастырском владении лес, в средства на содержание братии также входили деньги от продажи свечей, а позднее _ проценты с билетов, хранившихся в разных учреждениях. Таким образом, монастырь чутко реагировал на изменение конъюнктуры и охотно пускался в разные финансово-торговые операции, включая банковские.

Очевидно, выигрышность Ильинского монастыря перед Петровским привела к тому, что через два года после штатной ревизии последовало высочайшее повеление на пересмотр утвержденных к закрытию монастырей. Смысл пересмотра заключался в том, чтобы из двух монастырей выбрать тот, чьи строения и дела находились в лучшем состоянии, и влить в него худший. В итоге Петровский монастырь потерял звание штатного и по рапорту Новгородского Преосвященного, возглавлявшего комиссию, Синод своим решением от 5 марта 1775 года перевел монахов Петровской обители в Ильинскую, а во избежание перемен в росписи штатов Ильинский монастырь велено было называть Петровским. Так как в Ильинском монастыре ранее уже была выстроена церковь в память Богоявления Господня с двумя приделами, то настоятели монастыря освятили главный ее престол во имя Петра и Павла, поэтому монастырь стали называть и писать по церкви - Петропавловским. В 1787 году большую часть зданий Петровского монастыря перенесли в Петропавловский, и с того времени площадь Старопетровского монастыря, неподалеку от Троицкой церкви, мало-помалу перешла в ведение города и занята строениями городских обывателей.

Монастырь вначале входил в состав Патриаршей области, подчинялся Москве, затем, с реформой церкви, переподчинился напрямую Синоду (числился в Синодальной области), когда же область была преобразована в Московскую епархию, состоял в ведении иерархов, но как долго — неизвестно. Мы знаем лишь то, что при разделе епархий на классы он оказался в подчинении иерархов Тамбовских, с 1799 года — Казанских, а с 4 декабря 1803 года и до конца своего существования — Пензенских и Саранских.

Из документов не видно, какое звание носили настоятели монастыря до перевода в него штата Петровского. Настоятели же Старопетровского, согласно общим правилам, назывались строителями. С объединением Петропавловский монастырь получил вследствие причисления его к III классу настоятеля в ранге игумена, а с 1798 года «для благолепия в церковном служении» монастырь получил повышение, т.е. настоятель стал архимандритом. Хотя и до этого был случай, когда монастырь возглавлялся архимандритом, который, однако, кончил плохо: за торжественную встречу Пугачева архимандрита Александра арестовали и препроводили в Казань, в следственную комиссию; после подавления восстания он был расстрижен в монахи, заточен в монастырскую темницу, где и умер. Возможно, что Александр был вовсе не настоятелем монастыря, а Саранским благочинным, т.к. по другим данным, в год Пугачевского восстания настоятелем состоял игумен Петр, который украсил одноглавый Петропавловский храм еще четырьмя главами. Следующий настоятель игумен Иосиф (с 1786 г.) упразднил окончательно Петровский монастырь и перенес его строения на Ильинскую улицу. Занимались строительством и другие настоятели: архимандрит Амвросий (1796—1801) построил новое общежитие (братский корпус), архимандрит Аркадий, очевидно, волевой и энергичный человек, сумел в кратчайшие сроки восстановить монастырь после пожара 1852 года. Еще раньше, в 1817 году, монастырю уже пришлось отстраиваться почти заново после пожара, в котором погибли или сильно пострадали все церкви верхнего города — Рождественская, Богословская, собор, монастырь, Вознесенский храм. В 1869 году монастырь снова пострадал и снова был восстановлен. Но именно тогда монахам пришлось повоевать с губернским начальством, которое запретило восстанавливать торговый ряд под стенами монастыря, и только после вмешательства правительства денежные интересы обители восторжествовали над щепетильной нравственностью пензенского начальства, считавшего, что церковь не должна служить золотому тельцу.

Монастырские постройки представляли определенную, а в части храмов — и большую архитектурную и историческую ценность. Обитель была обнесена стеной, довольно значительной по протяженности: территория монастыря представляла собой прямоугольник длиной 80 и шириной 35 сажень. По углам ограды высились четыре башни средней высоты; поначалу они, очевидно, носили сугубо оборонительный характер, но позднее к ним были пристроены навершия в виде церковных глав с крестами; к началу нашего столетия две из них еще существовали, по крайней мере, они видны на нескольких фотографиях. Из прочих зданий трудно выделить какие-то примечательные — даже фотографий не сохранилось, но по одному уцелевшему дому можно сделать вывод, что при их строительстве зодчие мало заботились о душе, но много — о безопасности. Мы имеем в виду дом, стоящий во дворе гостиницы «Центральная»: этот каменный особняк производит мрачное впечатление непритязательным видом, мощными стенами, сумрачностью внутренних помещений. Тем не менее данное здание примечательно в другом отношении: по преданию именно в нем архимандрит Александр «давал ужин» в честь Емельяна Пугачева и именно в этих стенах грозный вождь отдал приказ повесить попа Воскресенской церкви, который отказался встречать народное войско с колокольным звоном и хлебом-солью. С 1788 по 1803 год в этом доме действовала духовная гимназия, разделенная на три класса: синтаксический, грамматический и информаторский. Нет ничего странного в том, что гимназия открылась в монастыре: по проекту Министерства народного образования 1762 года предписывалась такая практика, ибо священнослужители, пожалуй, были единственной реальной педагогической силой, внедренной в гущу народа. Церковный характер народного образования царил в русской культуре вплоть до революции, вершиной было создание сети церковно-приходских школ, незаслуженно ошельмованных позднейшими историками.

Естественно, что методика преподавания в первом учебном заведении Саранска, программа обучения несла в себе преобладание церковного над светским, да и предполагалось, что Саранская гимназия будет готовить кадры для семинарий. По закрытию гимназии ее лучшие ученики были взяты в Казанскую духовную академию, а остальные переведены в Симбирское русское училище, куда перешли все суммы, книги и дела. Некоторые гимназисты попали в Тамбовское и Алатырское училища.

В 1808 году в доме гимназии открыли русскую школу, которая была призвана готовить детей священнослужителей к причетническим должностям. На содержание школы собирались деньги с родителей учеников. Школу закрыли в 1848 году вследствие очередных реформ в учебном управлении духовного ведомства.

Поистине замечательными были два других строения монастыря — церкви. Летняя церковь, построенная в екатерининские времена (1769—1789) была самой высокой в городе, ее колокольня достигла 52-метровой отметки. Г. П. Петерсон называл ее «саранской свечой». Храм имел три престола: главный, посвященный апостолам Петру и Павлу, в правом приделе — в честь пророка Илии (традиционный для монастыря святой покровитель), в левом приделе — в память святителя Дмитрия, митрополита Ростовского.

Саранск. Петропавловская церковь. Фото, начало XX в.
Петропавловская церковь. Фото, начало XX в.

Именно с колокольни Петропавловской церкви высматривали горожане подход пугачевских войск, вступивших в город со стороны Посопа, Земляного города (Инзерского острога).

Зимняя Владимирская церковь была гораздо меньше Петропавловской, но обладала, как мы уже писали, своеобразной архитектурой и прекрасно вписывалась в монастырский комплекс и городскую среду. Она имела два престола: на втором этаже — в память Воздвижения Животворящего креста Господня, внизу — во имя иконы Владимирской Богоматери, поэтому храм имел несколько названий — Крестовоздвиженская, Богородицкая (в память старого храма Рождества Богородицы) церковь, но самым употребительным было название Владимирская церковь. Каждый монастырь стремился обзавестись какой-нибудь христианской святыней: это привлекало богомольцев и паломников, что влияло, естественно, на доходы и монастырскую торговлю. В Петропавловском монастыре хранилось несколько святынь. Во-первых, высокочтимой верующими была реликвия, созданная в 1693 году иеромонахом Германом — серебряный крест с изображением сцены распятия, фигур Богоматери и Иоанна Богослова. В кресте заключались мощи мучеников Афиногена, Димитрия Ростовского и Татианы. Во-вторых, во Владимирской церкви хранилась знаменитая икона Владимирской Богоматери древнего письма. С этой иконой случилось недоразумение: так как аналогичная икона хранилась также в дочернем богоугодном заведении («филиале» монастыря, как бы мы ныне сказали), Вьясскои мужской пустыни (ее остатки находятся на территории Лунинского района Пензенской области), возникло сомнение, которая же из двух икон подлинная? Была проведена очень любопытная экспертиза, автором которой выступил Варлаам, епископ Пензенский и Саранский: it Саранск привезли вьясскую икону, выбрали трех непорочных отроков и предложили им «приложиться» к одной из двух святынь — саранской или вьясской. Все трое приложились к привозной, и на этом основании саранская была объявлена копией. Говорить о какой-либо компетентности такой экспертизы не приходится, но решить этот спор научными способами не представляется возможным: и та и другая икона погибли в те же тридцатые годы.

Вне зависимости от того, подлинная или мнимая реликвия хранилась во Владимирской церкви, икона эта славилась далеко окрест и являлась для монастыря поистине неисчерпаемой сокровищницей; поклонение иконе никогда не обходилось верующим дешево.

Монастырь был закрыт одновременно со Спасским собором 2 июня 1928 года, причем Владимирскую церковь переоборудовали под краеведческий музей. В 1931 году была разобрана Петропавловская церковь, вскоре ее участь разделила и Владимирская. Кирпичи пошли на постройку гостиницы «Центральная»[30].

Пожалуй, из всех потерь гибель Владимирской и Петропавловской церквей (и монастыря в целом) была наиболее ощутима для градостроительной ситуации — исчез целый квартал комплексной застройки.

Главный храм, Петропавловский, невозможно безоговорочно отнести к какому-то определенному стилю: были в нем и признаки барокко и классицизма. Первый стиль проявился в общей конструкции храма, чем-то близкого Трехсвятской церкви, второй властно заявил о себе фронтонами, опиравшимися на полуколонны, соразмерностью фрагментов, то есть деталировкой архитектурного решения. Казалось, начав беседу на одном языке, архитекторы закончили ее на другом, выказав себя и в том и в другом случае первоклассными мастерами.

Церковь и колокольня словно соревновались в изяществе и благородстве. Среди саранских духовных построек Петропавловский храм был подлинным аристократом, немного жеманным, но исполненным внутреннего достоинства и гордости. В городе его и сравнить-то не с чем, разве что с Трехсвятской церковью, но здесь речь не идет о копировании, просто применен один и тот же композиционный прием членения стен на три света, если считать два верхних ряда окон (круглых и ромбовидных) как один свет. Храм Петра и Павла индивидуален и неповторим, разве что мы возьмемся искать аналоги далеко за пределами Мордовии: тогда обнаружим, что знаменитая затопленная колокольня волжского города Калязина очень похожа на колокольню саранского храма, что лишний раз подтверждает авторство московских зодчих, работавших на всю Россию и невольно повторявших некоторые удачные решения для разных мест.

Боковые фасады монастырской церкви были решены и традиционно, и оригинально. Традиционным было разнообразие объемов: трапезная оказалась значительно шире церкви. Не совсем обычным являлось оформление стен, разделенных пилястрами на четыре части с арочным окном в каждой. И никаких трехлопастных наличников, как в других барочных церквях, никаких рельефных украшений. Но и классицистические фронтоны мастера не решались ввести. Позднее трапезная дополнительно притянула к себе колокольню полукруглыми пристроями, но они не нанесли архитектонике здания серьезного урона, не нарушили ритма строения.

Сравнительно с прочими храмами сама Петропавловская церковь сильно вытянулась вверх, причем зодчие вовсе не стремились ограничить ее рост искусственными мерами. Сам четверик уже значительно перерос принятые пропорции, что позволяли себе в древности московские и ростово-суздальские мастера. Но они не делали полукруглых декоративных фронтонов, а саранские зодчие завершили ими все четыре фасада, причем на каждом фронтоне посадили по маленькой главке. Но если решать — одноглавой была эта церковь или пятиглавой, то формальные признаки явно вступали в противоречие с реальностью. Если Иоанно-Богословская церковь немыслима без угловых глав, которые ненамного уступают центральной, если у Спаса четыре главы претендовали на некоторую самостоятельность, как воздвигнутые на кровле часовни, то у Петра и Павла смысловую нагрузку несла в основном центральная глава, а четыре фронтонные выполняли декоративные функции и ре-тали вспомогательную задачу — скрадывали неудержимость нознесения центральной главы, обеспечивали плавность перехода четверика в восьмерик, который выстрелил луковицу с крестом на высоту современного пятнадцатиэтажного дома. Любопытно и то, что вопреки правилам все четыре вспомогательные главы разместились не по углам, а в середине стен. В этой церкви отразилась эпоха переломная, трагическая, борьба стилей, смятение духа, смущенного новыми веяниями в исскусстве. Конечно, показателен пример и Трехсвятской церкви, но в ней барокко и классицизм четко разделены, а в Петропавловской такой дифференциации не существовало, оба стиля так переплелись, будто в одном сонете поэт сумел воспеть сразу двух дам сердца, так и не решив, которой же отдать предпочтение.

Саранск. Вариант реконструкции Петропавловского монастыря. 1990 г.
Вариант реконструкции Петропавловского монастыря. 1990 г.

И если принять поэтические метафоры, последними строками сонета оказалась колокольня. Она была изящнее церкви, но зато дробнее, не производила такого целостного впечатления: обгоняя церковь в высоте, она истончилась, будто приподнялась на цыпочки, несмотря на то, что первые два яруса, решенные в старых добрых традициях, знакомых по многим саранским храмам (Троицкому, Покровскому, Иоанно-Богословскому и др.), давали прочный задел последующему росту. Здесь наблюдался рецидив конструктивно-декоративных приемов: арочные окна (фальшивые в том числе), их дублирование полукруглыми наличниками и т. д. Но третий ярус уже был спроектирован классицистически, с полуколоннами, фронтонами и прочей атрибутикой стиля. В то же время колокольня ни разу не повторила восьмерик церкви: четвертый ярус был круглым, разделенным на сектора полуколоннами. Вот еще одна особенность: звонница располагалась на ярус выше обычного. Было бы интересно знать, как поднимали на такую высоту колокола, вес которых достигал 200 с лишним пудов? Это же очень сложная инженерная задача: третий ярус находился на отметке примерно 20 метров, четвертый — тридцати.

Монастырь и в целом представлял очень насыщенное эмоциями зрелище, и в главных частях — маленькой Владимирской и большой Петропавловской церквях — достоин панегирика...

Менялись времена, менялась мода. С Павлом ушли в небытие пудренные парики, платья на китовом усе, кринолины, барокко и рококо, франтоватая живопись и манерная галантность. Классицизм, господствовавший тогда стиль, завершал эволюцию ампиром, стремлением сооружать здания так, будто жили наши предки в Древней Элладе или Риме. Время требовало своего, и удивление новыми веяниями сменилось привычкой к улице зодчего Росси, Александринке, Горному институту, памятнику Минину и Пожарскому, но если в светской архитектуре классицизм и ампир одержали легкую победу, то архитектура духовная стойко сопротивлялась: у нее были свои законы, и довольно прочные. Но и тут все менялось. Было бы безумием надстроить главу на Парфеноне, но оказалось возможным колоннаду Парфенона пристроить к русскому храму. Церковь — организация очень консервативная, но не настолько, чтобы навсегда застыть в рамках неизменяемых догм: она была вынуждена считаться и с состоянием общества, и с эволюцией искусства и архитектуры. Даже в иконописи возникла и развивалась академическая техника: в классицистических храмах живопись в духе Дионисия и Симона Ушакова оказалась явно неуместной.

Саранск. Петропавловский монастырь. Фото,  1910-е гг.
Петропавловский монастырь. Фото, 1910-е гг.

Смена царствований ознаменовалась в Саранске строительством двух церквей взамен старых, деревянных, пришедших в негодность — Предтеченской церкви в нижнем городе при Павле и Духосошественской в верхнем городе уже при Александре. Духосошественскую поставили рядом с деревянной (это хорошо видно на карте 1808 года), а для проектирования был избран стиль ампир.

Предтеченскую перенесли от прежнего храма довольно далеко: деревянная церковь, насколько об этом можно судить по плану 1783 года, находилась примерно там, где сейчас стоит Дворец пионеров в детском парке. Новую запроектировали на берегу Саранки, западнее прежней метров на двести. Деревянный храм носил имя Рождества Иоанна Предтечи (Крестителя), отсюда и имя Предтеченский. Новый храм был переименован в Рождество-Богородицкий, или проще — Богородицкий, но в теплом приделе (трапезной) остался престол Иоанна Предтечи, поэтому новое название как-то не прижилось, сохранилось прежнее, и даже улица, на которой поставили каменный храм, получила официальное название — Предтеченская (ныне Саранская). Деревянную церковь построили в 1775 году, и просуществовала она лет тридцать — сорок, новую поставили в 1800 году, и некоторое время функционировали обе, пока прежнюю не закрыли; заброшенная, она не разбиралась до 1835 года.

Предтеченский приход, основанный в конце XVIII века, состоял частью из русских крестьян, получивших волю и переселившихся в Саранск, частью из местных обывателей. Богатых прихожан и купцов было мало, так как с XVII века эта часть города в основном заселялась пахотными солдатами, крестьянами и мастеровыми. По данным Городской думы, в 1914 году приход Предтеченской церкви состоял из 550 мужчин и 477 женщин, так что эта церковь была побогаче Духосошественской или Покровской.

Саранск. Предтеченская церковь. Рисунок по чертежу конца XVIII в.
Предтеченская церковь. Рисунок по чертежу конца XVIII в.

Огромное значение для церкви имели посещения владык. Такие случаи надолго запоминались и заносились в памятные книги. Так, в 1822 году епископ Амвросий I, по случаю инспектирования епархии, приезжал в Саранск, строго проверил состояние храмов и качество службы, побывал и в Предтеченской церкви, отметив высокую нравственность прихожан, хранивших заветы благочестивых предков, передавших грамоту и обычаи детям. В устах сурового владыки эта похвала много значила: не блиставшая роскошью церковь исправно пасла паству, воспитывала ее в традициях моральной чистоты.

По штату в церкви было положено два человека — священник и псаломщик. Первым священником был Иван Тимофеев, о котором известно, что он отправлял службу с 1776 года до начала строительства каменного храма. Огромным авторитетом у прихожан пользовался Иван Соколов, занимавший должность священнослужителя с 1810 года по самую кончину в 1844 году. С 1870 года штат ликвидировали, церковь приписали к Спасскому собору, но в начале XX века вновь ввели священника. Последним священником, уже в советское время, был Василий Добровольский, сменивший до Саранска несколько приходов в Чембарском и Наровчатском уезде. С 1905 года он состоял председателем церковно-приходского попечительства и законоучителем земских школ сел Блохино и Берсеневка, много содействовал ликвидации последствий голода 1906 года в качестве представителя Красного Креста в Саранском благотворительном комитете. Занимал пост священника Предтеченской церкви начиная с 1920 года.

Старожилы утверждали, что Рождество-Богородицкая церковь пала в неравной схватке с чиновными вандалами одной из первых, но проверка документальных данных говорит о другом: она, оказывается, была последней в числе разрушенных. Служба в ней проходила еще в 1938 году, тогда же ее и закрыли в отместку за упорство прихода Иоанно-Богословской церкви, отстоявшего свой храм от разрушения.

Останки Предтеченской церкви можно видеть до сих пор возле моста через Саранку: в ее здании располагается хлебозавод[31].

По счастью, в архиве сохранился чертеж Предтеченской церкви — не рабочий, а эскизный, выполненный немного по-дилетантски, но все же пригодный для восстановления ее облика. Что мы и попытались сделать, рискнув заполнить контуры тоном, так она выглядит рельефней.

Вначале церковь строилась без колокольни. Удивляет вытянутость основного куба: двухсветный четверик — явление для Саранска обычное, повторенное многократно, и по логике второй ярус-восьмерик должен бы заканчиваться главой, но строители предпочли поставить еще один ярус, третий, и только на него водрузить главу-луковицу. От этого церковь стала походить на колокольню, причем верхние ярусы еще соотносились друг с другом, но сравнительно с основным объемом храма они все же оказались мелковаты. На старых фотографиях, запечатлевших Предтеченскую улицу, просматриваются издали и церковь с колокольней, построенной несколько позже самого храма. Колокольня исправила конструктивные просчеты: она подчеркнула и оправдала вытянутость здания вверх, уравновесила диспропорции четверика, повторила двухъярусность главы. Но это не сделало Богородицкий храм уникальным: у скромного прихода так и осталась скромная церковь, второстепенная, окраинная, немногозвучная. Уж чересчур проста. От прежних эпох в церкви сохранилось членение стен пилястрами — широкими на трапезной, узкими на четверике и апсиде. Мало разнообразили фасады и окна, одинаковые по всему периметру. Правда, на втором свете они уменьшались, но этот штрих лишь незначительно увеличивал эстетический эффект. Наблюдаются и храме следы барокко, но свидетельствуют они о глубоком упадке стиля; приметы классицизма тоже неярки, расплывчаты; во всем видна непоследовательность, нерешительность, даже кровля была решена неуклюже,— крутая четырехскатная крыша, долженствующая изображать купол, более смахивала на опрокинутую глубокую тарелку, и это дважды повторилось перекрытиями верхних ярусов. Наверное, уместнее оказалась бы пологая кровля или конус, но к слову сказать, последующие перестройки и ремонты заметно улучшили контур церкви: смягчили купол, обеспечили плавность перехода от одного объема к другому, надстройка второго света к трапезной нивелировала неумеренную высоту четверика. К сожалению, чертеж в архиве лишен деталировки, на нем нет ничего, кроме схематичных розеток над окнами, поэтому трудно судить о декоративном убранстве стен, но если внимательно присмотреться к останкам церкви, то невольно приходишь к мысли, что о признаках украшений даже разговор вести не стоит. Простоту, конечно, можно возвести в ранг достоинства, но чувство справедливости не позволяет: Предтеченская церковь являлась памятником духовного кризиса, она так и не смогла ни продолжить традиции древние, ни удержаться на уровне идеалов барокко, ни решительно почерпнуть из солидного к тому времени опыта классицизма.

Духосошественская церковь, еще более бедная, чем Предтеченская, все же оказалась на уровне эпохи, смело взяв в арсенал фронтоны, колоннады, сферический купол и прочие атрибуты, предложенные классицизмом.
Из церковных записей видно, что церковь Сошествия Святого Духа была построена в 1800 — 1802 годах на месте прежней, деревянной. Зданием каменная, двухэтажная, при ней такая же колокольня, звонница которой состояла из шести колоколов. Самый б'олыпой колокол весил 125 пудов. В строительстве и украшении церкви принимали активное участие прихожане, среди которых было немало состоятельных людей, в том числе купцов. Например, строительство решетки вокруг церковной земли с благословения епископа Антония взял на себя купец С. Г. Ягодников. Это было немаловажное строительство: по периметру площадь равнялась примерно 170 саженям, т. е. более 300 метров, ограда клалась из кирпича, решетка вначале была сделана из деревянного штакетника, замененного позднее железным кованым. Ушло на это два года, зато церковь получила обрамление, которое с полным основанием можно назвать фундаментальным.

Церковь имела два престола — на верхнем этаже во имя Сошествия Святого Духа (антиминс был освящен 14 января 1858 года епископом Пензенским Варлаамом). Это означает, что церковь несколько раз обновлялась и освящалась, но когда и по какому поводу приглашались строители — неизвестно. Возможно, пожары приносили беду и этому приходу.

В бумагах содержатся данные о внутреннем убранстве храма. Предалтарный иконостас верхней церкви был хорошей столярной работы, с резьбой, покрытой червонным золотом, а местами бронзовой краской. В нижнем ярусе располагались четыре иконы — две местные — Спасителя и Богоматери, храмовая икона Сошествия Святого Духа на апостолов (в медной посеребрен ой ризе, так же, как икона святого Александра Невского и Елизаветы Праведной). Великолепные по исполнению царские врата несли на створках шесть икон, в том числе изображение четырех евангелистов и сцену Благовещения девы Марии архангелом Гавриилом.

Во втором ярусе иконостаса размещались пять икон — в середине на сюжет тайной вечери, по бокам изображение апостолов Якова Алфеева, Иоанна Богослова, Фомы и Андрея Первозванного, Петра и Павла, Якова Заведеева и Матвея. Это так называемый апостольский чин. Третий чин содержал иконы Св. Троицы, св. Симеона, святых апостолов Варфоломея и Филиппа.

Венчался иконостас иконой Воскресения Господня.

Предалтарный иконостас нижней церкви также был выполнен из дерева и содержал шесть икон: две местные — Св. Троицы и Богоматери, храмовую — св. мученика Иоанна Воина, св. пророка Иоанна Предтечи. Все иконы заключались в медные позолоченные и посеребренные ризы. Резные, покрашенные бронзой врата заключали на створках иконы Благовещения и четырех Евангелистов, кроме этого на первом этаже размещались иконы св. Николая Чудотворца, св. мучеников Флора и Лавра, Спасителя и Богоматери, Богоматери и Архангела Гавриила, св. Архистратига Михаила. Мы подробно остановились на этом для того, чтобы дать хоть некоторое представление о великолепии внутреннего убранства.

Приход церкви был небольшим, как и у Покровской. Штат состоял из двух человек — священника и псаломщика, причем священник жил при церкви, в деревянном доме, и имел участок земли на Богословской улице, псаломщик своего дома не имел, зато тоже владел небольшим земельным наделом. За церковью считалось 788 прихожан, из которых 417 женщин (по данным 1913 года), всего— 143 двора. По званиям прихожане делились так: духовных лиц — 8, военных (в основном пахотных солдат)—108, статских — 7, казенных крестьян — 386.

В 1918 году Сошественская церковь на основании Декрета об отделении церкви от государства была национализирована. 15 апреля того же года прихожане собрались в своем храме с целью создания союза, имевшего целью «защиту православной веры от притеснений и оскорблений и охраны от постороннего посягательства на церковно-приходское имущество». Как долго просуществовал союз — неизвестно, документы обрываются восемнадцатым годом. Из других архивных дел известно, что церковь была закрыта 21 февраля 1930 года. Причиной закрытия было письмо верующих о добровольном отказе от храма (добровольном ли?); тогда же было объявлено, что желающие верующие могут взять церковь на содержание, таковых не оказалось, ибо никто не обладал достаточными средствами. Поэтому протоколом № 12 облисполком вывел храм из числа культовых зданий[32]. В списке церквей за 1938 год Сошественская церковь уже не значится: она была разобрана, очевидно, в первой половине тридцатых годов[33]. Из ее кирпичей был построен трехэтажный жилой дом на Большевистской улице недалеко от главпочтамта[34].

Долгое время мы не могли обнаружить фотографий или чертежей Духосошественской церкви, наконец в архиве нашлось одно ее фотоизображение под именем Успенской церкви. Ошибиться было немудрено: определенная схожесть наличествует, но различия настолько велики, что идентификацию изображения как Успенской церкви мы отвергли сразу. Обратившись к описаниям Сошественского храма, мы обнаружили сходные конструктивные элементы и идентичность ограды с проектом, найденным в одном из архивных дел. Теперь мы можем хотя бы в первом чтении охарактеризовать этот архитектурный памятник.

Саранск. Духосошественская церковь. Фото,  1920-е гг.
Духосошественская церковь. Фото, 1920-е гг.

Первое, что бросается в глаза — несоответствие масштабов колокольни и храма. Церковь, построенная в стиле классицизма, соединена с такой тяжелой колокольней-башней, что возникает внутренний протест против насилия грубой мощи над скромным изяществом церкви и трапезной. Два звонных этажа чем-то похожи на колокольни Троицкой и Покровской церквей — та же щедрость толстенной кладки, та же сдавленность оконных проемов, с трудом прорезающих монолитные фасады. Но здесь еще проявляется массивность конструкции, ее приземленность, прозаичность. Шлемовидное покрытие в определенной мере входит в компромисс со шлемом главы храма, но и эта иллюзия очень призрачна: по сути кровля колокольни не шлемовидна, а четырехскатна.

Церковь, наоборот, очень активно выдерживала пропорции избранного стиля, даже апсида сооружена в два света, почти на высоту четверика. Купольное перекрытие повторилось перекрытием четверика, очень гармонично завершенного небольшой главой на низком барабане. Уместность скромного декора тоже продумана: полукружия окон второго света повторены оформлением окон барабана, прямоугольные окна первого света украшены декоративными фронтонами, обусловленными крупными фронтонами и колоннадами порталов.

Несмотря на контрасты, было в ней все же нечто, что снижало эстетическую ценность. И дело не только в контрастах частей: срабатывает похожесть, однотипность всего сооружения в целом. Можно назвать пять церквей, с которыми она соотносилась: с более изящной Никольской, с более величественной Успенской, с более колоритной Троицкой, с более традиционной Покровской и только Предтеченскую она превосходила стройностью, законченностью, величиной и декором.

Поэтому так быстро выветрился облик этого храма из памяти старожилов, поэтому столько сомнений вызвала идентификация фотографии у нас. Был ли проект ее типовым, тиражированным? Вряд ли, в конце XVIII — начале XIX века архитекторы этим еще не баловались, такая мода пошла со временем «незабвенного» (по определению Герцена) Николая I. Но авторы этого храма пошли, очевидно, по пути аналогов: возможно, поджимали сроки или количество заказов, а может, делал проект человек, весьма далекий от мысли об оригинальном творчестве.

И тем не менее Духосошественская церковь отражала состояние общества своей эпохи. Напомним, что Саранск той поры был городом, переживавшим глубокий кризис (почитайте статью Г. П. Петерсона «Правительственные учреждения г. Саранска в начале XIX века», и вам станет понятно, почему вялое, унылое саранское общество, превратившееся в глухое провинциальное мещанство, принимало к строительству такие несовершенные проекты, как Предтеченская и Духосошественская церкви).

Если б хорошие писатели не писали книг ниже своих возможностей, никто бы никогда не сумел определить их подлинного таланта. Так и с церквями: без этих двух более расплывчатыми стали бы такие шедевры, как Спасский собор, Владимирская и Христорождественская церкви.

Именно Христорождественская являлась последней церковью этого типа, построенной в Саранске. Она была возведена на месте старого сгоревшего храма.

Уже первые саранские краеведы считали, что Рождественская церковь современна основанию города. А. Масловский, например, нисколько не сомневался в ее глубокой древности. В частности, он опирался на «владенную запись на землю» Вознесенской церкви, совершенной в 1674 году и повторенной в 1723-м, где среди подписи в качестве свидетеля «руку приложил» рождественский поп Яков Петров[35]. Церковь поставили в своей слободе казаки, поначалу деревянную. Расположенная за пределами крепости, она вскоре приобрела исключительное положение среди прочих храмов, стала главным святилищем города, то есть соборной церковью. В таком качестве она просуществовала до 1795 года, когда ее функции полностью перешли к Спасскому собору. При Елизавете Петровне (в 1745 г.) вместо деревянной была построена каменная с приделами св. Николая Чудотворца и великомученика Иоанна Воина, а в 1772 году по правую сторону пристроили еще один придел — во имя Боголюбской иконы Божией Матери.

Опустошительный пожар 1817 года особенно дорого обошелся верхнему городу, в котором сгорели почти все церкви, в том числе и Рождественская. «Погибли последние памятники саранской старины»,— констатировал Масловский. Тогда удалось довольно быстро ликвидировать потери, но в 1852 году церковь вновь сгорела вместе с прочими храмами, монастырем и 550-ю домами обывателей. Последствия этого пожара оказались неустранимыми, поэтому саранские купцы Иван и Дмитрий Кротковы, проживавшие поблизости, предложили храм не восстанавливать, а построить новый. Они и взяли на себя все затраты.

Проект исполнил малоизвестный архитектор К. Марчак, создавший великолепное здание, подлинное украшение города. К январю 1854 года чертежи были готовы, утверждены главноуправляющим путями сообщений и публичными зданиями и поступили в Пензенский епископат. 15 февраля 1854 года епископ Амвросий II благословил строительство, которое и было завершено в невероятно короткие сроки — за два года: возводили не какое-нибудь стандартное гражданское здание, а храм очень сложной конструкции, с многочисленными элементами фигурной кладки, значительный по размерам.

Через 13 лет, после того как новая церковь выросла на пепелище, ей было уготовано судьбой еще одно тяжкое испытание: в огне очередного пожара она опять сгорела, не минула горькая чаша и прочие храмы верхнего города — Вознесенскую, Богословскую, Духосошественскую церкви, монастырь. Однако кладка не разрушилась и вскоре Рождественская церковь была восстановлена в первозданном виде.

Как писали в отчетных документах, «утварью церковь была достаточна» и выделялась среди прочих храмов «как по благолепию украшения, так и по обширности». Не в пример прочим приходским церквям Христорождественская объединяла в приход первых городских богатеев, купцов, дворян, имевших жительство в центре города. Были среди прихожан и бедняки, средней руки ремесленники, мелкие торговцы; их взносы тоже кое-чего стоили, но высокий уровень художественной отделки, материального благосостояния храма определяла все же небольшая группа крупных купцов: Кротковы, Фалилеевы, Умновы, Кубанцевы, Сыромятниковы и прочие столпы деловых кругов. На их средства был исполнен уникальнейший иконостас, которым мог бы гордиться любой столичный храм.

Саранск. Христорождественская церковь. Фото,  1920-е гг.
Христорождественская церковь. Фото, 1920-е гг.

Значительный доход приносили церкви и земельные владения. Собственной земли было мало — 2221 кв. сажень, т.е. участок, занимаемый церковью и обнесенный оградой (кстати, очень красивой, фигурной, опиравшейся на круглые каменные башенки). Но за пределами города за церковью числилось 76 десятин пахотных угодий и сенокосов, сверх того в 1872 году по завещанию купчихи Варвары Петровны Удало-вой к Рождественскому храму отошла еще 31 десятина пашни возле деревни Кадышевки Саранского уезда. Священнослужители сами обработкой земли ни занимались, а сдавали ее в аренду, получая солидный куш.

В ряду приходских церквей Христорождественскую можно с полным правом назвать главнейшей, самой авторитетной, а ее священнослужители занимали очень важное место в городской иерархии и общественной жизни. Известно, например, что городское общество само, без понуждений, настойчиво просило епископа Григория отличить старейшего рождественского священника Евфимия Колпикова высокой церковной наградой в знак признательности за сорокалетнюю службу и человеколюбие. Епископ ходатайствовал перед императором, и 13 ноября 1876 года Александр II «высочайше соизволил разрешить им (прихожанам.— авт.) поднесть крест своему любимому отцу Евфимию».

Это была очень любопытная награда: прихожане заказали очень дорогой наперстный крест, настоящее произведение искусства, «золотой 68-й пробы с таковым же резным изображением распятия, четвероконечный, прикреплен к серебряному 84-й пробы фону, составленному из двух пластинок, мерою в длину 23/4 вершка, концы фона трехгранные овальные, верхняя пластинка, на которой прикреплен золотой крест, разделана под мат и убрана камнями и соединена с цепочкою особенною на шалперах четырехгранною овальною подцепкою из такого же материала; .камней по фону около креста на подцепке 101... Весу с украшением и цепочкою 50 злотников...» Е. П. Колпиков состоял священником в Саранске с 1836 года, десять лет входил в руководство Духовного правления, с 1845 года являлся духовником всего городского клира, занимался организацией школ, сам преподавал в них закон божий. От правительства имел орден Святой Анны III степени, что уже само по себе было редкостью, а в среде белого духовенства таким отличием мало кто мог похвастать. Иными словами, Евфимий Колпиков был во многих отношениях замечательный человек, коли горожане так высоко его ценили.

Очевидно, под стать этому общественному деятелю подбирался и остальной причт: получить назначение в Рождественскую церковь было очень непросто, да епископская грамота ничего не стоила, если приход нового священника «не принимал». Могли и изгнать, если не нравились профессиональные и человеческие качества церковнослужителя: с таким приходом, как Рождественский, не очень-то и поспоришь.

2 июня 1928 года постановлением Пензенского губисполкома, утвержденным Президиумом ВЦИК, Христорождественская церковь была закрыта, а вскоре переоборудована под хлебозавод. В результате переделки она утратила пятиглавие, главу на трапезной, шатер колокольни, два яруса звонниц и все внутреннее убранство. В таком виде просуществовала до 1979 года, когда была разобрана окончательно, хотя уже существовали архитектурно-обмерочные чертежи и ставился вопрос о создании проекта реставрации. Первые попытки проектно-реставрационных работ осуществлялись в Мордовском университете в 1968 году (дипломная работа студента строительного факультета М. Бочкарева, руководитель С. О. Левков).

Рождественская церковь выигрывала не только собственным архитектурным совершенством, но и самой градостроительной ситуацией. Ее обрамляли со вкусом спроектированные торговые ряды (Гостиный двор), каменные постройки Московской улицы, уютные сады Рождественской,— то есть существовала своя среда. Для Саранска это был случай уникальный: все прочие храмы или противостояли окружающей среде (Богословская, Предтеченская, Покровская, Духосошественская и другие церкви контрастировали с деревянной застройкой деревенского типа), или предпочитали обособленность (Спасский собор, Трехсвятская церковь, Петропавловский монастырь), или строились как вспомогательные, узкофункциональные (кладбищенские), тогда как Рождественская церковь органично вплелась в городскую застройку, усилилась ее многозвучием и сама внесла в архитектурный ряд центра мощный согласованный аккорд.

В процессе ее возведения строители допустили ряд отклонений от проекта: устранили слуховые окна на шатре, заложили на колокольне окна второго яруса (сохранив белокаменные наличники), удалили рельефный орнамент на закомарах. Но ущерба церковь не понесла, разве что стала чуть-чуть построже. Довольно крупная, она не смотрелась большой, не подавляла величием, но возвышала душу, наполняла ее восторгом. Любопытно то, что ориентированная, как и Богословская, на византийское пятиглавие, она выглядела очень современно. Сложенная из красного кирпича, с белокаменной отделкой, она при поверхностном ознакомлении напоминала Тихвинскую кладбищенскую церковь. Но красотой, изяществом, благородством линий Рождественская поставила себя вообще вне ряда аналогичных церквей, Рождественская — само совершенство, настолько тщательно выверили зодчие ее масштабы, соотносимость форм и объемов. Ее можно расчленить на три составные части, причем каждая из них имела собственное, самостоятельное значение и каждая не мыслилась отдельно от прочих. Ее стиль не зря называли русско-византийским: собственно церковь с ее пятью главами — это ностальгия по греческим увлечениям Никона, а шатровая колокольня — дань глубочайшей признательности архитектурным достижениям старорусских мастеров, создавших такие шедевры, как церковь в Коломенском. Трапезная, повторившая многие элементы церкви и колокольни, соединила все сооружение в законченное целое, причем главка на трапезной, несмотря на миниатюрность, очень точно вписалась в силуэт храма. И есть здесь маленький секрет большого искусства: если взять длину всего храма без апсид, то глава трапезной окажется точно на середине сооружения; можно взять другие точки отсчета — от центра церковного куба до оси главы трапезной точно такое же расстояние, как от оси главы до начала колокольни. Но в силу того, что церковь гораздо шире колокольни, глава трапезной сдвинулась к церкви. Попробуем и здесь заняться арифметикой, для этого возьмем три новые точки отсчета: примем за целое всю длину трапезной от четверика церкви до стены колокольни, начало и конец этой линии дадут две точки, а третьей станет ось главы, точнее — ее пересечение с данной линией. А далее все просто: нужно взять линейку и измерить два полученных отрезка, большой и малый, сложением их высчитать длину целого, а затем разделить малый отрезок на большой и большой — на целое. Получатся две равные цифры, то есть формула «золотого сечения».

Саранск. Пропорции Христорождественской церкви по проекту 1854 г.
Пропорции Христорождественской церкви по проекту 1854 г.

Можно поискать соразмерность высот разных частей здания, и здесь окажется много такого, что удивит и поразит любознательного человека. Совпадения не случайны: таким образом добивались мастера гармонии, и ясным становится, что глава на трапезной — вовсе не дань традиции, а совершенно необходимый в эстетическом и эмоциональном аспекте элемент, без которого вся конструкция из трех разнохарактерных объемов могла бы «развалиться», потерять единство. Когда мы рассуждали о прочих церквях подобного типа, невольно констатировали их эклектичность, искали «замки», которыми зодчие запирали разностилевые объемы в единый ансамбль, отмечали, что не каждому архитектору это удавалось в полной мере. В Рождественской даже намека не найдете на «конфликт» составляющих ее объемов — ив силу того, что храм создавался одним умом, а не многими, и в силу продуманности декоративного оформления, которое является сквозным, общим для всех частей храма. Не было в этой церкви случайных деталей, имеет свое объяснение даже смелое сочетание стилевых особенностей, культивировавшихся церковной архитектурой разных эпох. Зодчий отказался от купольных перекрытий, придававших церквям особую прелесть, зато четырехскатная кровля как нельзя лучше подчеркнула уместность шатра на колокольне; весь храм — как славянская вязь, воспроизведенная на бумаге со старинного пергамента,— закомары, раннехристианская находка храмодельцев, очень уместно завершила четверик, с еще большей последовательностью повторилась на колокольне, все окна оформлены так, как это было принято в Древней Руси, а впоследствии использовано приверженцами «нарышкинского барокко», в этом же ключе решены дверные проемы, обрамленные полуколоннами, витыми столбиками, но это не помешало ввести в декор классицистические фронтоны с врезанными круглыми розетками и «греческими ступеньками». Три окна северного и южного фасада созидатели соединили вместе, как то случалось в Москве при Иване Грозном и еще ранее, только архитектор не решился разрушить членение окон и ввести вместо колоннок висячие «гирьки». Очень широко использовались пилястры, которые в ряде случаев, для членения основных площадей стен, сдваивались. Строители четко выделили цоколь, глубокий и сложный по профилю карниз, обегавший все здание и перерезавший надвое четверик — таким образом зрительно отделялся верхний свет от нижнего. Трудно отдать предпочтение горизонтальному или вертикальному движению здания, настолько сопряжены и уравновешены две эти тенденции. Нарядность здания достигалась не только сочетанием красного и белого кирпича и наличием сложного отделочного ряда. Авторы умно и умеренно применили восьмерики (основания глав), которые при малых размерах и сугубо вспомогательном назначении внесли новые грани в наряд храма. На колокольне восьмерик играл более серьезную роль: и по размерам был крупнее, и по контуру сложнее, и обусловлен был очень четко — каждой грани восьмерика соответствовала грань шатра.

Но как бы ни были важны орнаментовка и усложненные конструктивные фрагменты, красота церкви прежде всего исходила от структурно-объемного многообразия. Обратите внимание на план: трапезная, церковь, колокольня имеют самостоятельные очертания, более того — колокольня и трапезная соединялись узким переходом. Если смотреть на церковь под углом, в перспективе, то создавалась игра глубоких теней, усиленных пилястрами, арками, полуколоннами, выступами карнизов. Переход из колокольни в трапезную давал еще одно преимущество — два дополнительных входа, которые эффектно подчеркнули строгость и симметричность здания. Находившаяся неподалеку Покровская церковь перекликалась с Рождественской шатрами колоколен, но шатер последней был изящней, классичней. Необходимо упомянуть еще об одном: в церкви Петра и Павла уже применялось сжатие луковиц по вертикали. Рождественская пошла еще далее: маковки на ней были еще компактней, круче, неуловимей по очертанию, пластичней. На других церквях, даже на Спасе, были позолочены только яблоки у основания креста и сами кресты, а на Христорождественской все пять глав, луковица на трапезной и колокольне горели сусальным золотом, полыхали желтым огнем на рассвете и закате и особенно перед грозой, когда солнечные лучи, прорвавшись через сине-черные тучи, на секунду-другую обливали церковь светом.
Картина, достойная кисти художника.

Нам остается охарактеризовать третий тип церквей Саранска, вытекающий из второго, как второй — из первого.

Наш рассказ не будет долгим, ибо остался один ансамбль — Успенья Божией Матери, располагавшийся на нижней площади — месте ярмарок и народных гуляний. Особенность этого типа заключается в том, что Успенский комплекс сочетал две самостоятельные церкви (летнюю и зимнюю) и отдельно стоящую колокольню. Конечно же, никто не задумывал ансамбль именно таким: он сложился на протяжении полутора столетий как продукт разных эпох, разных мастеров, разных эстетических установок.

В связи с верхней Казанской церковью мы уже упоминали о двух богобоязненных саранских купцах — братьях Иване и Степане Котельниковых, которые в 1734 году обратились в Синод с челобитной о позволении им выстроить за свой счет новую каменную церковь Успения вместо двух старых деревянных. Холодная бревенчатая церковь Успения Богоматери и теплая во имя Смоленской иконы Божией Матери были поставлены в Переведенной слободе еще в 1693 году, и за сорок лет они вряд ли обветшали.

Скорее всего слобожанам претило иметь простые рубленые храмы, поэтому и появилось желание построить гордый каменный храм. Разрешение купцы Котельниковы получили в тот же 1734 год, причем им было предписано ставить церковь о двух приделах - во имя Смоленской иконы Богоматери и Николая Чудотворца, с центральным иконостасом во имя Успения Богоматери. Строительство началось следующем 1735 году, когда закончилось — неизвестно причем деревянные церкви были разобраны, частью переданы в Казанский женский монастырь, оставшийся лес вывезен за Инсар и сожжен[36].

г. Саранск. Успенская площадь.
г. Саранск. Успенская площадь.

Можно предположить, что Успенская церковь сразу строилась с трапезной, так как должна была заменить обе старые церкви – и холодную и теплую. Но вот была ли колокольня – неизвестно. Скорее всего, обходились обычной звонницей, а колокольню пристроили позднее, в конце XVIII века, так что в итоге на нижней площади сложился типичный «трехсекционный» храм, аналогичный описанным выше. На панораме города, помещенной в гравюре «Саранская конная ярмарка», нашлось место и для Успенской церкви, ее башнеобразной белой колокольни, лишенной какого-либо изящества. Во второй половине прошлого столетия колокольню разобрали и построили новую, из красного кирпича, но расположили ее не на прежнем месте, а отдельно от церкви, сбоку. Это строительство закончилось в 1882 году, все расходы взяла на себя купеческая семья Сыромятниковых. А на 80 лет раньше, в 1802 году, купец Д. М. Казицын заказал проект и поставил здесь же, рядом с Успенской, каменную Николаевскую церковь, после чего Успенская стала служить летним храмом, Николаевская — зимним. Новая колокольня встала как раз между двумя церквями, объединив их в уникальный комплекс. Пока была цела старая колокольня, второй раз (после Верхней Казанской) повторилась ситуация совмещения на одной церковной территории двух храмов — один с трапезной и колокольней, второй только с трапезной. Но стоило внести в ансамбль отдельно стоящую колокольню — и ситуация изменилась, Саранск получил церковь из трех зданий. Город никогда не воспринимал Успенскую и Николаевскую церкви за две, они были едины. В 1847 году прихожане обнесли их каменной с деревянной решеткой оградой, в 1905 году деревянную решетку заменили на металлическую.

С постройкой теплого храма изменилась и структура Успенской церкви: придел во имя Николая Чудотворца был упразднен, т. к. новая церковь получила это имя, затем последовала переделка и новое освящение главного престола во имя Успения Богоматери и Смоленской иконы Богоматери (16 февраля 1824 г.).

Новая колокольня, несмотря на значительную величину, не имела полного звона: на ней подвесили всего шесть колоколов, причем тяжелых не было, по весу они занимали такой ряд: 40 пудов, 25, 9, 3, 2, 1 пуд соответственно.

Успенская и Николаевская церкви были закрыты 16 ноября 1930 года. В Успенской разместили сапожную мастерскую, затем — вытрезвитель, в 1934—1935 годах (по воспоминаниям стариков) ее снесли вместе с колокольней, которую одно время пытались использовать для парашютных прыжков. Николаевская церковь сохранилась[37]. Первые попытки создания проекта реставрации предпринимались в 1978 году силами студентов университета, затем заказ на проект был передан в Средневолжский филиал института «Спецпроект-реставрация», а в 1988 году реставрация Николаевской церкви была завершена.

Успенская церковь отнюдь не была писаной красавицей; прихожан, которых у нее было около двух тысяч, в основном ремесленников, купцов, а также крестьян пригородного села Николаевка, более устраивали фундаментальность и прочность храма, чем его художественная ценность. Церковь имела общие стены с трапезной и колокольней (старой), поэтому не существовало игры объемов, фасады были скучноваты. Зато на коротком, в один свет четверике высился огромный восьмерик, разделенный карнизами на два света. В верхнем ярусе было четыре окна (через грань), обрамленных в стиле барокко, вернее той его разновидности, что расцвела в провинции с ее патриархальными традициями. Соответственно верхнему свету располагались окна второго этажа, тоже через грань, но уже не по одному, а по два окна на грань. Поэтому света в церкви хватало. Завершался храм восьмискатным, полусферическим по форме куполом и небольшой главкой без луковицы. Так зафиксировано на чертежах 1880-х годов, но в начале нашего столетия в облике церкви кое-что изменилось, и не в лучшую сторону. Во время ремонта заново перекрыли купол, который утратил полусферическую форму и приобрел взамен шлемообразную, не столь уместную на необъятном в сечении восьмерике. Главка тоже утратила былые очертания: вместо восьмискатного выпуклого перекрытия ее увенчало вогнутое навершие, нарушившее поступательное движение здания вверх.

Саранск. Успенский комплекс. Фото, 1910-е гг.
Успенский комплекс. Фото, 1910-е гг.

Изначально Успенская церковь была стройнее и красивей. В годы генеральной реконструкции (1820-е), когда отпала необходимость отапливать ее в холодное время года, для размещения престола во имя Смоленской иконы Богоматери прихожане соорудили придел, равный по площади почти половине церкви и также заканчивавшийся апсидой. По сути это были два сросшихся храма, попасть в которые можно было только через один вход, специально для этого устроенный на западной части здания и оформленный арочным порталом в неовизантийском стиле.

И все же сказать, что позднейшие пристройки изуродовали первоначальный архитектурный замысел, было бы погрешить против истины. Конечно, пристрой перегрузил церковь, утяжелил ее, зато с противоположной стороны общую конструкцию уравновесила отдельно стоящая колокольня; сдвинутый влево портал придал храму необычайное своеобразие, асимметрия стала его достоинством, достопримечательностью.

Обширность пристроя объясняется и численностью прихода: в престольный праздник две тысячи человек надо было разместить.

От Успенской церкви не осталось даже фундаментов, а Николаевская — перед глазами каждого. Для того чтобы понять путь церковной архитектуры за полтора столетия, мы советуем сходить к Иоанну Богослову, а потом спуститься в парк и внимательно осмотреть Николаевскую церковь. Несхожесть поразительна. Иоанно-Богословская церковь решена в вертикальном ключе, Николаевская — наоборот, в горизонтальном. Она смотрится скорее как вставка между алтарем и трапезной. От Иоанно-Богословской церкви веет никоновским духом, Николаевская навевает мысли о пушкинской эпохе. Здесь — чистый ампир с его полновесными треугольными фронтонами, дорической колоннадой, скупым членением фасадов на части пилястрами. В некоторых фрагментах Николаевская церковь повторила метропольную Успенскую — одноглавием, восьмериком, шлемовидностью купола, но восьмерик вовсе не служил источником поступления света — все окна на нем были фальшивыми, да и не особенно нуждались зимние церкви в окнах, чтоб не выстуживать здание, обходились минимальным количеством оконных проемов, зато много тратили на свечи.

В эстетическом отношении Николаевская церковь превосходила Успенскую, хотя не могла сравниться ни размерами, ни богатством убранства. Даже крест на ней был не металлический и вызолоченный, а деревянный, обитый листовым железом. Образно выражаясь, Успенская была преуспевающей купчихой, а Николаевская — европейски образованной дворянкой из захиревшего и обедневшего рода. Несмотря на многие попытки зодчих сроднить их, они так и остались разносословными.

Когда же появилась колокольня, стилевая абсурдность ансамбля достигла апогея.

Прежде всего — высотой она намного, за пределами разумного, превосходила обе церкви: летнюю в полтора раза, зимнюю в два. Церкви штукатурились и красились в белый цвет, колокольню же сложили из красного кирпича, и по архитектурному решению она никак не соотносилась с соседними постройками. Да и во всем городе можно назвать только единственное здание, с которым она могла бы сочетаться — колокольня старого собора. Решенная в официальном тоновском стиле, по утвержденным образцам, она физически внушала ощущение непомерной тяжести, рядом с которой заметно облегчилась Успенская церковь и обрела хрупкость Николаевская. В колокольне присутствовали и спаренные полуколонны, и круглые отверстия декоративных окон, а все три яруса настолько мало отличались друг от друга, что ступенчатость конструкции отчетливо воспринималась только на завершающем этапе — переходе третьего яруса в четырехскатную покатую кровлю, главу с узкой, вытянутой вверх луковицей. Общий же эффект был такой, будто колокольню крепко вбили в землю, чтоб стояла незыблемо многие столетия.

Рядом с купчихой и дворянкой расположилась раздобревшая мещанка, дородная и спесивая.

Саранск. Николаевская церковь Успенского комплекса. Фото, 1989 г.
Николаевская церковь Успенского комплекса. Фото, 1989 г.

Но вот странно: такая стилевая мозаика не оскорбляла эстетических чувств, так как ансамбль смотрелся как картина, изображавшая семейную размолвку. Какие бы не были тучи, семья-то осталась, и семья крепкая, все члены которой, несмотря на несхожесть характеров, не мешали друг другу, но помогали, делясь кто силой, кто спокойствием, кто благородством духа. Лишний раз поражаешься, насколько терпимы были старые мастера к чужим недостаткам и неревнивы к чужим успехам. Каждый создавал свое, не уничтожая сделанного другими, в иные времена. Успенский комплекс низинный, под горой, поэтому он никогда не играл в жизни Саранска первостепенной роли, но попробуй назвать комплекс незначительным — не удастся, потому что колокольня вынесла его едва ли не на уровень Острожной горы, а размахом ансамбль уступал только монастырю и собору. И если в верхнем городе было много ключевых архитектурных единиц, то в нижнем — только две — Успенский ансамбль и Трехсвятская церковь, связанные через Ярмарочную площадь и Пушкинский сад незримыми нитями взаимообусловленности. В другую сторону тянулись от Успенской нити к Предтеченской церкви, и это коромысло, амплитуда его крыльев определяла ритмику слобод, кварталов, улиц и переулков. Как жаль, что фотографы начала столетия не догадались сделать панорамные снимки с колокольни Успенского комплекса: тогда бы зримо, доказательно явилось бы значение церквей как доминант городской среды, ландшафта, значение переклички глав, куполов и крестов. А если это зрительное клише наложить на благовест почти двух сотен колоколов!

Воистину это было ожерелье Саранска, ныне разорванное и растерявшее жемчужины.

Мы обязаны упомянуть еще об одном культовом сооружении, находившемся здесь же на Успенской ярмарочной площади. По типу оно скорее соотносилось со Спасским собором и называлось Александровской часовней. Эта часовня была поставлена возле моста через Саранку в память убитого народовольцами императора Александра II — своеобразный памятник, взявший на себя функции ярмарочной церкви. Разрушили часовню (по предварительным данным) в 1920-х годах.

В архитектурном отношении это была миниатюрная одноглавая церковь с шатром, низким и широким четвериком, вмещавшим 30—40 человек. Для ярмарки этого было достаточно, потому что массовые богослужения в первый день торга проводились под открытым небом. В отличие от всех остальных духовных сооружений Александровская часовня стояла, как говорится, «не у места» — на пустынной площади, одиноко, уныло. Глыбой нависал над ней Спасский собор, на фоне которого часовня выглядела бутафорской, игрушечной. Спасало ее то, что она красилась в белый цвет, это выделяло часовню, приковывало к ней взгляд, ибо вокруг простиралась серая вытоптанная площадь, а за Саранкой поднимался вверх пыльный голый косогор.

До сих пор мы почти ничего не говорили о внутреннем обличьи церквей, а это очень существенный вопрос, занимавший важное место в творчестве архитекторов и художников прошлого. И если историю саранских храмов мы попытались воссоздать, опираясь на крайне скудные данные, то убранство церквей почти никак не отразилось ни в печатных источниках, ни в документах. Известно, например, что многие саранские церкви расписывал К. А. Макаров, содержатель саранской живописной школы, вместе с учениками,— таким образом он получал необходимые для поддержания учреждения средства[38]. Как утверждалось, среди прочих храмов Макаровыми была расписана и Христорождественская церковь, но так ли это в действительности — неизвестно: подтвердить или опровергнуть это предположение нечем, но в 1856 году, когда расписывалась церковь, Макаровы уже жили в Пензе, куда переехали после пожара 1852 года, в огне которого погибли их школа и жилой дом.

По сохранившимся чертежам, в частности разрезам по осям, достоверно известна организация внутреннего пространства Христорождественской церкви, состоявшей из трех взаимосвязанных помещений. Первое, входное — это, собственно, нижний ярус колокольни, встречавший верующего двумя иконами с изображениями архангелов Михаила и Гавриила. На пороге портала стихал уличный шум, не было далее хода бренной суете и будничности. В широкой трапезной не было скученности — ее просторные стены вмещали весь приход. Сводчатый потолок, лепные карнизы, настенные росписи, иконы, свечные паникадила создавали особую среду, в которой нельзя быть только самим собой: общение с богом — явление в равной мере индивидуальное и общественное. Мешать этому считалось крайне предосудительным, поэтому в церкви говорить громко было нельзя, только шепотом, и то тихим,— душа не громогласна, молитва — нема.

И, наконец, из просторной трапезной человек переходил в церковь, которая сжимала его тесными стенами, зато вверх движение ничем не останавливалось. Через верхние окна в храм вливались потоки света, за которыми, как за дымкой, резали полутьму узкие окна на барабанах. Как правило, центральный барабан (или восьмерик) перекрывался сводом, на котором художники писали Троицу (Саваофа, Иисуса-младенца и голубя) или громадный лик Христа Спасителя. Это — небо, и чем ниже опускались стены, тем земней, реальней становился изобразительный ряд. Часто колонны, простенки расписывались растительными орнаментами, и это примиряло религиозное чувство с жизнью, готовило к непостижимости идеи (одно из требований религии — верить слепо, только тогда явлено будет откровение), приобщало к таинствам, доступным человеку с его материальной сущностью. Конечно, церкви и архитектурой и оформлением резко отличались от бытового окружения человека, но не настолько, чтобы начисто отрезать мирянина от мирского. В элементах внутреннего оформления (в стилизованном виде, конечно) присутствовал мир, природа, современность, и это можно считать тактической удачей православия, которое умело соединять духовный надзор с уважением к условиям существования людей. Благолепие восторгало, умиляло, создавало ту атмосферу торжественности и пристойности, которую не смел нарушить никто, даже власть придержащие.

И фрески, и конструкция храма, и ритуал, и музыка,— все подчинялось задаче воздействия на чувства и ум человека. Но главным элементом оформления все же была икона — неповторимая, оригинальная, выполненная на высоком профессиональном уровне. Даже самые захудалые храмы не опускались до заказов икон у богомазов, работающих «на поток»: искали мастера, способного с учениками создать ансамбль, комплекс икон, пронизанных не только определенной тематикой, но и единым художническим почерком. Особенно ценились старинные иконы, освященные многовековым почитанием. Таких было мало, единицы, вокруг них возникали легенды, обраставшие годами такими подробностями, что в реальности явленных ими чудес уже никто не сомневался. Не каждый город мог похвастать чудотворной иконой, а Саранск в этом отношении стоял в исключительном положении — обладал тремя чудотворными иконами, популярность которых, кстати, приносила храмам немалый доход в виде свечной торговли и особых кружечных сборов.

Самой знаменитой иконой Саранска считался соборный Спас Нерукотворный. Традиционно за этим образом признавалась особая древность. Путями неведомыми, чуть ли не из Византии, Спас попал к великим московским князьям, которые в свою очередь подарили икону князьям Голицыным, а уж последние, как граждане Саранска, подарили ее городу. И было это до 1651 года, когда впервые доносилось из Саранска государю Алексею Михайловичу о явленных Спасом чудесах. Спас настолько высоко чтился горожанами, что на средства прихожан его обрядили в серебряную с позлащением ризу и золотой венец. Икону украшали восемь бриллиантов, маленькая корона из горного хрусталя с бриллиантом в золотом сиянии. Так что кроме художественной и исторической ценности она и в деньгах тянула на астрономическую сумму[39]. Г. П. Петерсон писал об этом образе: «Темный лик этой огромной иконы резко выделяется на золотом фоне ризы, и особенно при блеске многочисленных светильников... Выносимый из храма во время народных бедствий или к тяжелобольным и умирающим, образ Всемилостивого Спаса был неизбежным свидетелем всех трагических моментов жизни саранского населения; перед ним неоднократно лились народные слезы, слышались вопли и рыдания коленопреклоненных жителей или тихо возносимый к небу последний вздох умирающего...»[40] В архиве Спасского собора и в частных собраниях граждан хранилось множество письменных свидетельств чудес, явленных Спасом, большей частью — исцелений. Нет оснований полностью отрицать такие факты, объявить это враньем и сказками проще простого, но тот же Г. П. Петерсон, врач, ученый, писатель, человек искренне верующий, писал, что он сам получил от Спаса исцеление от болезни, мучившей его пять недель. Вполне возможно, что горячая вера в Спаса действительно делала чудеса и наступал перелом в течении болезни: эффективность лекарства, как известно, многократно увеличивается, если пациент глубоко убежден в его целительности. И наоборот, очень трудно лечить скептиков, это любой врач подтвердит. Здесь же мы имеем дело не с препаратом, а с таким мощным инструментом воздействия на организм, как религиозная экзальтация, которая могла так настроить психику человека, что наступало самоизлечение.

В чудеса Спаса охотно верили, икону возили порой очень далеко — в Инсарский уезд, в Симбирскую губернию, далеко за Пензу, уповая на «чудодеющую благодать божию, от нее истекающую». Паломники стекались к ней со всех краев, порой расположенных за сотни верст от Саранска.

Икона погибла более полувека назад, но до недавних пор встречались еще старожилы, которые помнили ее и чувства, пережитые перед ней. Многие рассказывали, что Спас обладал свойством видеть всех одновременно и каждого в отдельности, умел следовать взглядом за каждым человеком, который попал ему в поле зрения. Это поражало прихожан, и не это ли послужило толчком к созданию культа саранского Спаса? Неизвестный древний иконописец использовал нехитрый прием: так как Спас Нерукотворный всегда писался в фас, то направление его взгляда можно было сделать абсолютно перпендикулярным доске, и тогда появилось у иконы свойство — следовать глазами за зрителем, как бы он не перемещался перед картиной.

Владеющие кистью могут попробовать повторить этот эффект сами: здесь главное — строго выдержать симметрию глаз, добиться совпадения линий взгляда где-то в бесконечности. И само выражение глаз должно быть эмоционально насыщенным: не зря же один из знаменитых Спасов называется Ярое Око.

Город ценил Спаса гораздо выше самого собора, который считался лишь ларцом — хранителем знаменитого образа.

Две другие саранские знаменитости хранились в соседней с собором церкви — верхней Казанской. Обе чудотворные иконы изображали богоматерь — заступницу перед лицом Всевышнего. Образ женщины-матери, молящей сына-бога о прощении грешников от мук ада, был дорог и близок особенно простому люду, видевшему в этом сюжете проявление человеколюбия и скорби за людей, жизнь которых полна горя и суровых испытаний. Одна икона называлась Казанским образом Божией Матери, вторая Троеручной Богородицей. Известно, что они также были древнего византийского письма, по размерам небольшие, украшенные серебряными ризами и драгоценными каменьями. Благоговение жителей перед святынями, которые пережили все пожары, кубанский погром, восстания Разина и Пугачева, выражались в особых торжествах в их честь, которые устраивались ежегодно 8 и 12 июля, в том числе в честь иконы Казанской Божией Матери совершался крестный ход и богослужения во всех храмах города, особенно пышно в Казанской нижней церкви (Трехсвятской).

Где сейчас находятся эти иконы, и целы ли они вообще — неизвестно.

Вне зависимости от финансовых возможностей храма, имущественного положения прихожан один элемент внутреннего оформления церквей всегда в разной степени, но все же претендовал на роскошь — иконостас, перегородка между основным церковным объемом и алтарем. Но если некоторые храмы спаслись от уничтожения, то алтари погибли почти все, за исключением тех, что остались в действующих церквях. В тех церквях, которые передавались под учреждения, склады, зернохранилища, эти произведения искусства обрекались на уничтожение, но некоторые иконы осели у верующих.

Иконостас всегда резался из дерева, причем с таким мастерством, что даже без икон, сам по себе он являлся памятником народного таланта, художнического гения мастеров, которые даже художниками-то не считались — ремесленниками.

У нас есть некоторая возможность очень слабая, взглянуть на саранские иконостасы, запечатленные в конце 1920-х годов — начале 1930-х на фотопленку. Славился невообразимой роскошью иконостас Христорождественской церкви (ошибочно считается фотографией иконостаса Спасского собора; это не так, потому что в соборе иконостас был другим по стилю, мы увидим его на другом снимке — ту же центральную часть с царскими вратами). Оригинальность компоновки иконостаса Христорождественской церкви заключалась в сочетании плоскостных и выпуклых форм; игра объемов придавала ему изысканность; витые столбы, резьба, покрывавшая все пространство, свободное от живописи, выполнены в стиле рококо, что весьма резко контрастировало с общим стилем храма — неовизантийским. Кто резал иконостас — мы не знаем, скорее всего мастера из крупных мастерских, не исключено — столичных, но кто бы они ни были — фантазия их не знала границ. Иконостас обладал не только цельной декоративной программой, он был также великолепно решен архитектурно. Отдельные его части имели выпуклую форму, поэтому в целом он смотрелся как фасад здания, а не фигурное обрамление икон. Даже по форме рядов (чинов) он был уникален, классический иконостас состоял из нижнего ряда икон, т.е. местного чина, отражавшего наименование храма; второй ярус — деисусный чин, изображавший Иисуса Христа и обращенных к нему в молитвенных позах отцов церкви, Иоанна Крестителя и наиболее авторитетных персонажей Священного писания; третий чин праздничный, изображавший эпизоды жизни Христа и Богоматери; четвертый чин назывался пророческим, содержал иконы на сюжеты деяний библейских пророков; если высота храма позволяла, появлялись еще ряды икон — апостольские, мученические. В Христорождественской церкви местный чин подчинил себе деисусный, так как престол был во имя Рождества Христова, отсюда и совпадение тематик. Резчики заключили второй ряд икон в круглые медальоны, служившие как бы дополнением местного чина. Очень хотелось бы разглядеть иконостас вблизи, подробней, но кроме фотографии ничем не обладаем, да еще фотограф не удосужился как следует навести резкость, поэтому сюжеты икон не разглядишь.

Центральный иконостас Спасского собора схож с предыдущим в том, что местный и деисусный чин совпадали тематически, но разделение рядов существовало очень четкое. Сюжеты некоторых икон можно раглядеть: справа и слева от царских врат размещались большие, в рост человека, иконы Марии с младенцем и Иисуса во Славе, а также образа с изображением архангелов Михаила и Гавриила. Впрочем, существует довольно подробное описание иконостасов собора в очерке А. Масловского, который отмечал, что живопись иконостаса «увлекает и пленяет глаз каждого христианина и возбуждает в нем неземные чувствования»[41]. Главный иконостас содержал, кроме перечисленных, иконы святителя Николая, Нерукотворного Спаса (не путать с византийским Спасом, описанным выше), равноапостольных Кирилла и Мефодия, на высоком уровне выполненные иконы Спасителя и «Слово плоть бысть», образа пророков, апостолов. Лучшими иконами южного иконостаса (Николаевского) считались Благовещение и Спаситель, северного (Александровского) — пребывание святого Александра Невского в Орде, его погребение, встреча и беседа с послами папы Иннокентия IV в 1251 году.

В отличие от Христорождественской церкви, иконостас Спасского собора имел строгие формы, хотя и не лишенные пышности, восходящей к традициям католической церкви. Православные иконостасы, берущие начало от византийских перегородок, сооружались проще, но на рубеже XVII-XVIII веков, и особенно во времена Елизаветы и Екатерины II, бесхитростность ушла в небытие: из Европы завезли моду на замысловатую резьбу и позолоту. Иконостасы, примерами которых могут служить рождественский и соборный, засияли фантастически сложными орнаментами, покрытыми сусальным золотом. В иконостасе собора было больше русского, чем европейского, но и здесь рамы представляли сплошную резьбу, организованную в аркады, сложные карнизы, замысловатые полуколонны. И тем не менее резчики четко выдерживали иконостас и в горизонтальном и в вертикальном направлении, достигнув филигранной симметрии.

Саранск. Иконостас Христорождественской церкви. Фото, 1920-е гг.
Иконостас Христорождественской церкви. Фото, 1920-е гг.

Иконостас собора был вторичен по живописи, ибо большинство икон специально копировались в московском храме Христа Спасителя, на это вполне определенно указал А. Масловский[42]. Саранское общество специально наняло для этого нескольких московских художников, из которых по имени известно двое — И.И. Степанов и Е.Н. Антонов. Кроме прочих работ, они выполнили фресковые росписи. Внутри храма лепнины было мало, зато стены расписывались орнаментами так, что возникала иллюзия алебастровой лепнины. Известны художники, работы которых копировались для Саранска. Многие образа для храма Христа Спасителя писал Кирилла Горбунов, известный портретами В.Г.Белинского, московских друзей Герцена и Огарева, многих выдающихся деятелей русской культуры. Деисусный чин главного барабана (Иисус торжествующий в окружении апостолов и знаменитых русских исторических деятелей) писал друг И. И. Крамского художник Н. X. Кошелев по эскизам академика П. В. Васина. Масловский замечал, что копия этой фрески в Саранском соборе была великолепна. Воспроизвести ее фотокопии мы не можем ввиду отсутствия таковой, но фотографии двух работ (не саранских, а московских, но в точности повторенных для Спасского собора) мы можем представить. В 1930 году неизвестные фотографы сумели сделать в храме Христа Спасителя снимки с купола работы академика А.Т. Маркова (при участии нашего земляка академика И. К. Макарова)[43]. Фреска изображала Саваофа «с предвечным Словом и Святым Духом». Эти основополагающие символы (Троица) осеняли с купола и саранских прихожан. Раскинутые руки Саваофа великолепно вписывались в круговое движение купола; это подчеркивалось и развевающейся плащаницей. Голубь, олицетворяющий Дух, приходился точно на центр купола; сочетание сурового старца, трепетной птицы и нежного ребенка, держащего в руках свиток с надписью «Логос», поражало контрастом, мощью эмоционального напряжения.

Были в Спасском соборе копии с фресок других мастеров — В.И. Сурикова, например, писавшего для московского храма «Вселенский собор», В. Маковского, создавшего росписи на сюжет «явлений», академика исторической живописи Г. Семирадского. О последнем можно сказать вполне утвердительно: именно с его икон о жизни святого Александра Невского делались копии для северного придела саранского Спаса. Картины Семирадского из жизни Николая Чудотворца тоже копировались для Саранска. Из этого цикла стоит упомянуть «Спасение трех мужей» — сюжет, редко встречавшийся в живописи, но всегда потрясающий своей трагичностью: в последний момент Святой Николай останавливает меч, занесенный над неправедно осужденным. Фабула давала возможность для отражения целой гаммы чувств: ожидающий удара меча уже отрешился от жизни и приготовился к смерти; ждущий своей очереди изумлен, он не верит в спасение, но радость уже проступает в выражении лица, глаз; третий, смертью которого должна была завершиться казнь, уже ликует: победила справедливость.

А. Масловский констатировал и другие московские картины, заимствованные Саранском: «Погребение Спасителя», «Проповедь Спасителя на Геннисаретском озере», «Распятие», которые опоясывали живописной лентой весь храм по периметру.

На фреске Г. Семирадского «Тайная вечеря» (вариант ее реконструкции вы видите на фотографии) стоит остановиться особо. Многие живописцы писали на этот сюжет, но была фреска Леонардо да Винчи, которая наложила отпечаток на все дальнейшие поиски художников, прикасавшихся к этой теме. И работа Семирадского восходит к традиции Леонардо, но решена она по-своему. Качество фотографии оставляет желать лучшего, многое на фреске угадывается интуитивно, но главные действующие лица подчеркнуты художником особо. Христос только что промолвил, что один из присутствующих предаст его; любимый ученик Иоанн полон скорби, недоумения — кто? Седобородый Петр отшатнулся, настолько кощунственной кажется ему сама мысль о предательстве (не успеет трижды пропеть петух, как он трижды отречется от арестованного Христа, но это произойдет позже, утром). Иаков рядом с Петром суров и задумчив, Андрей оглушен. И только Иуда Искариот мрачен и решителен: он готов предать, он уже получил плату — тридцать сребренников, которые прячет за спину. Иисус знает, что утром, указанный Иудой, он будет схвачен и предан мучительной казни на кресте — позорной казни рабов, но он спокоен и готов испить горькую чашу до дна, ибо верит в искупительность своей жертвы.

Г. Семирадский. Тайная вечеря. В алтарной части Спасского собора — копия этой фрески.
Г. Семирадский. Тайная вечеря. В алтарной части Спасского собора — копия этой фрески.

Фреска Семирадского несколько статична и условна, в ней слишком много от натурщиков, театра и мало импульсивности нормальных людей, попавших в экстремальную ситуацию. Но драматизм, заложенный в хорошо всем известный сюжет, срабатывал и сам по себе.

Задуманный как памятник собор и исполнен был в таком виде, к которому из всех возможных эпитетов более всего подходит «грандиозный». Это касается и внутренней отделки, подчиненной решению определенной задачи — созданию атмосферы торжественности и мощи. Не только по архитектуре, но и по живописи это было мужское сооружение: центральный алтарь посвящался создателю христианства, карающему и милующему, боковые приделы — князю-воителю и суровому аскету, пламенному проповеднику. Пожалуй, Спасский собор был единственным храмом города, в котором внешняя форма полностью совпадала с внутренним содержанием.

На примере двух храмов видна общая тенденция внутренней организации церквей. Конечно, в прочих церквях иконостасы были победнее (а то и вовсе бедные, как в Духосошественской, Покровской, Предтеченской). Фресковые росписи были дорогим удовольствием. Но в монастырских церквях стены были орнаментованы богато, причем художники применили тот же прием, что и в соборе — создали иллюзию лепнины. Серия фотографий конца 1920-х годов дает представление об интерьерах Петропавловской и Владимирской церквей. Обращала на себя внимание чистота работы каменщиков, выложивших идеальные своды, арки, полукруглые оконные проемы. Просматриваются сюжеты некоторых фресок: на одной изображен апостол Петр с ключами от рая в руке, на другой — коленопреклоненный ангел, на третьей — искусно выписанная история с милостивой самаритянкой, на четвертой... на четвертой уже ничего не разберешь, живопись соскоблена.

В совокупности в саранских церквях хранилось несколько сотен первоклассных икон как академического, так и древнерусского, византийского письма. Сокровище несметное; все до единой оригинальные, выполненные по специальному заказу в единственном экземпляре. О фресках и речи нет: сохранись они доныне, выразить их стоимость в деньгах не было бы возможности. Хранились в церквях серебряная и золотая посуда, иногда древней работы, дары верующих, реликвии, книги — рукописные, старопечатные. В соборе содержалась благочинническая библиотека, и можно только гадать, какие раритеты в ней хранились; кроме книг священнослужители собирали грамоты, рукописи, документы едва ли не со времен Иоанна Грозного... Где все это, на каком костре сгорело? Мало что осталось от осветительного оборудования, подчас не уступавшего в конструктивной сложности иконостасам. В соборе было два паникадила (люстры) на 32 свечи — огромные сооружения, выполненные из позолоченной бронзы, диаметром метр-полтора, но сделанные так, будто кузнецы и литейщики выполняли не привычную работу, а ювелирную. Они сохранились, висят в зале заседаний городского совета. Но куда делись паникадила на 18 свечей, центральное двухъярусное паникадило на 64 свечи? Подвешенное на цепь перед алтарем во имя Спаса, собранное из сотен деталей, оно являлось произведением литейного, инженерного (так и хочется добавить — и архитектурного) искусства высочайшей пробы. На фотографии вокруг паникадила разложены части разобранного иконостаса, к паникадилу тоже приставили стремянку, готовились его демонтировать, но к счастью фотограф успел вовремя. Паникадило имело форму капли, если уместно это сравнение к сооружению, имевшему в поперечнике два с лишним метра. Четырьмя рядами поднимались вверх свечи, сужая круг света к декоративной розе, которая при помощи фигурных стяжек крепилась к замку в своде алтаря.

Кстати, фреска Семирадского «Тайная вечеря» находилась на стене сразу за паникадилом.

Свечи погасли, паникадила упали, фрески осыпались и рухнули вместе со стенами, иконы полетели в огонь, книги — в печь, а заодно под обломками нашла свое погребение старинная русская духовность, о реставрации которой так много сейчас говорится.

Саранск. Шестидесятичетырехсвечное паникадило Спасского собора  (перед фреской «Тайная вечеря»). Фото, 1930 г.
Шестидесятичетырехсвечное паникадило Спасского собора (перед фреской «Тайная вечеря»). Фото, 1930 г.

И не только русская (хотя Саранск всегда был преимущественно русским городом), но и общенародная, потому что христианство было общим и для русских, и для мордвы, и для небольшой прослойки татар, принявших крещение (такие факты регистрировались даже на рубеже XIX — XX веков).

Мы не с христианских позиций рассуждаем, а с общечеловеческих: храмовые постройки были частью цивилизации, изъять их из духовности — значит нанести ей ущерб, что и было сделано. Свято место пусто не бывает, поэтому мы сетуем ныне на засилье массовой культуры, на исчезновение древней нравственности, на ожесточение и огрубление души, на утилитарность искусства, безликость архитектуры, суетность жизни. Все взаимосвязано: генофонд изменился, в людях-винтиках появилось много железа, очищение стало возможным только через наказание, а не через покаяние, как было когда-то.

Отсюда и наше (авторов) особое отношение к старому Саранску — романтизированное, не чуждое идеализации: это ностальгия. И переживают ее тысячи людей вместе с нами — иначе незачем было бы браться за эту работу.

Примечания

1. Историческая справка по Саранскому Спасскому собору составлена на основании следующих материалов: Масловский А. Историческое описание Саранского Спасского собора. — Пенза, 1887; Его же: Город Саранск: Ист. стат. описание//ПЕВ.— 1880.— № 18; Петерсон Г. П. Краткий очерк достопримечательностей г. Саранска и Саранского уезда//Сборник Пензенского губернского статистического комитета. — Пенза, 1899. — Вып. 5.
2. ЦГА МССР, Р-175, оп. 1 д. 225, л. 22.
3. Там же, р-149, оп. 5, д. 12, л. 17.
4. «Докладную записку» см. там же, л. 18-19.
5. Указ. статья Петерсона Г. П. Краткий очерк достопримечательностей города Саранска и Саранского уезда. — С. 43 (см. гл. 1, № 9).
6. См.: Троицкая церковь г. Саранска: Ист.-арх. исследование: Ист. записка к проекту реставрации//Семенова Т. М. и др. (Машинопись, хранится в Министерстве культуры МССР). Данные использованы нами с разрешения авторов.
7. ЦГА МССР, р-362, оп. 1, д. 54, л. 22. В указ. выше «Исторической записке...» также оговаривается дата 1700 г.
8. Указ. «Историческая записка...» (см. № 6), л. 4.
9. Там же, л. 1-7.
10. ЦГА МССР, р-175, оп. 1, д. 304, 234,327.
11. Там же, д.225, л.22-23.
12. ПЕВ. — 1880. — № 18. — С.15.
13. Пензенская епархия: Ист.-стат. описание. — Пенза, 1907. — С.261; ЦГА МССР, р-362, оп. 1, д. 54, л.22. О приходе и расходе церковных сумм по церквям г. Саранска. 1914 г.
14. См., например: Куклин В. Н. Биографии саранских улиц (см. гл. № 47).— С.32, а также паспорт на церковь как памятник истории и культуры (хранится в Министерстве культуры МССР).
15. Сведения о количестве действующих и закрытых церквей по районам МССР (по состоянию на 10 апреля 1936 г. ) содержится в деле: ЦГА МССР, р-175, оп. 1, д. 225, л. 20.
16. Там же, д.304, л.234 (список церквей по г. Саранску за 1938 г.).
17. Там же, л.132-136 и далее (материалы о тяжбе верующих с горсоветом из-за Иоанно-Богословской церкви).
18. Там же, л.161.
19. Там же, л.267.
20. Там же, л.327.
21. Там же, л.234.
22. Исторические сведения о Казанском монастыре даны на основании материалов: А. X. (Хохряков?) Несколько дополнительных замечаний к программе историко-статистического описания церквей и приходов епархии...//ПЕВ.— 1902.— № 14; Е г о ж е : К истории упраздненных монастырей Пензенской епархии // ПЕВ.— 1903.— № 7 — 8; ЦГА МССР, р-175, оп. 1, д. 304, лл. 234,327.
23. Куклин В. Н. Биографии саранских улиц.— С. 50 (см.гл.1, № 47); Масловский А. Город Саранск: Ист.-стат. описание//ПЕВ.— 1880.— № 18. — С.17-18.
24. Указ. кн.: Пензенская епархия: Ист.-стат. описание. — С.261 (см. гл. 1. № 25).
25. Энциклопедический словарь: В 3 т. —Т.1. —СПб, 1881. —Стб.619-620, 1093. Справка по Симеону Странноприимцу дается в этом же словаре: — Т. 3. — Стб. 3219.
26. Петерсон Г. П. Краткий очерк достопримечательностей города Саранска... —С. 42 (см. гл.1. № 9).
27. См. изображение церкви Троицы в Троицком-Львове в кн.: Популярная художественная энциклопедия: В 2 т. — Т. 2 (М-Я). М.: Сов. энциклопедия, 1986. — С.51.
28. ЦГА МССР, р-175, оп. 1, д. 222, л. 22-23. Остальные исторические материалы о Покровской церкви почерпнуты нами из следующих источников: ЦГА МССР, ф. 39, оп.1, д. 5, лл. 153-154,193, 151,42; Добронравов И. Историко-статистическое описание Вознесенской церкви города Саранска//ПЕВ.— 1898.— № 5; Сведения о пожарах, в которых пострадала церковь, содержатся в очерке: Масловский А. Саранск: Ист.-стат. описание//ПЕВ.—1880.—№ 18.
29. Историческая справка по Тихвинской церкви составлена по материалам: ЦГА МССР, р-362, оп. 1, д. 304, лл. 234,237; ПЕВ.— 1880.— № 15.
30. Справка о Петропавловском монастыре составлена на основании следующих материалов: ЦГА МССР, ф. 40, оп. 2,д. 1,л.1 — 8; Там же, оп. 1, д,3а, л. 1—2; там же, р-175, оп, I, д. 225, л. 22—23; Масловский А. Город Саранск: Историко-статистическое описание//ПЕВ.— 1880.— №18 — 19; его же Саранский Петропавловский монастырь//ПЕВ.— 1882. №13— 14; его ж е : Из воспоминаний о высокопреосвященном Варлааме, бывшем епископе Пензенском//ПЕВ.— 1881.— № 12; Сарцедотов М. Древнейшие учебные заведения Пензенской губернии//ПЕВ.— 1894.— № 7 — 8; А. X. (Хохряков? Холмогоров?) К истории упраздненных монастырей Пензенской губернии // ПЕВ.— 1903.—№ 7 — 8;1902.— № 14; Петер-сон Г. П. Краткий очерк достопримечательностей города Саранска...; Зевакин М. Пугачев в Саранске//Лит. Мордовия.— Саранск, 1952.— № 6 (10).—С.236 —247; СтукалинГ. Ф. Пугачев в Саранске.—Лит. Мордовия.—Саранск, 1957.— № 13.— С. 197—199; Корольков К. Духовенство Пензенской епархии во время Пугачевского бунта//ПЕВ.— 1896.—№23.
О Вьясской пустыни можно прочитать: Старосивильский С. Вьясская Владимирско-Богородицкая заштатная мужская пустынь//ПЕВ.— 1887.— № 10 — 12; Порядок принесения из Вьясской пустыни в г. Пензу чудотворной иконы Владимирской Божьей Матери и принятия оной городскими властями//ПЕВ.— 1895. (Прил. № 9).
31. Историческая справка о Предтеченской церкви составлена по делу: ЦГА МССР, р-175, оп. 1, д. 304, л. л. 234; 327.
32. Там же, д. 225, л. 22 — 23.
33. Там же, д. 304, л. л. 234, 307.
34. Историческая справка о Духосошественской церкви составлена на основании следующих материалов: ЦГА МССР, ф. 37, оп. 1, д. 10 (клировые ведомости); Добронравов И. Духосошественская церковь в г. Саранске (ист.-стат. очерк церкви и прихода) //ПЕВ.— 1900.— № 14.
35. Масловский А. Город Саранск: Ист.-стат. описание; Далее историческая справка опирается на эту же статью; См. также: Воронин И. Д. Саранск (см. гл. 1, №4).—С. 47; ЦГА МАССР, ф. 28, оп. 1, д. 7. (проект церкви 1854 г.); Паспорт на памятник архитектуры XIX века Христорождественскую церковь (хранится в Министерстве культуры МССР);
Награждение Е. Колпикова наперстным крестом описано в изд.: ПЕВ.— 1877.— № 18.— С.18 — 21; Ведомости о церкви: ЦГА МАССР, ф.28, оп. 1, д. 6, л. 328; там же: ведомость о церкви за 1842 год.
36. Эти данные имеются в очерке: К истории упраздненных монастырей Пензенской епархии//ПЕВ.— 1903.— № 7 — 8.— С. 280 — 281.
37. Материалы по истории Успенской церкви первоначально были собраны студентами строительного факультета Мордов. ун-та М. Князькиным и М. Сергеевым в процессе работы над дипломным проектом «Реставрация памятника архитектуры XVIII века Успенской церкви г. Саранска» (1978 г., научный руководитель — С. О. Левков). Пояснительная записка к проекту хранится на кафедре архитектуры строительного факультета. См. также: ПЕВ.— 1910.— № 20, а также указанные выше материалы по истории верхней Казанской церкви.
38. Об этом, например, писал И. К. Макаров в книге: Записки о семье художников Макаровых. Воспоминания.— Саранск, 1974.— С. 37, 39.
39. Масловский А. Историческое описание Саранского Спасского собора.— С. 3 — 7 (см. гл. 1, №17); О чудотворных иконах Саранских храмов, см. информацию в изд: ПЕВ.— 1870.— С. 671 — 681.
40. Петерсон Г. П. Краткий очерк достопримечательностей города Саранска...—С. 43 (см. гл. 1, №9).
41. Масловский А. Историческое описание Саранского Спасского собора.— С. 20 — 23.
42. Там же.
43. См. ст.: Молева Н. Храм//Наше наследие.— 1988.— № 3.— С.50.

Источник: Бахмустов С., Лаптун В. Разорванное ожерелье. - Саранск: Мордов. кн. изд-во, 1991.

Саранский Спасский собор. Чертеж 1887 г.Вид на собор с Ярмарочной площади. 1910-е г.Спасский собор и свечная лавка. 1910-е гг.Спасский собор и обелиск. 1910-е гг.Разборка Владимирской церкви. 1930-е гг.Иконостас монастырской (?) церкви. 1930-е гг.Троицкая церковь: чертеж 1880-х гг.Троицкая церковь: остатки церкви.Троицкая церковь: план 1880-х гг.Троицкая церковь: "Нарышкинские" окна.Иоанно-Богословская церковь: приделы и трапезная.Иоанно-Богословская церковь: окна второго света.Иоанно-Богословская церковь: главы.Иоанно-Богословская церковь: вид церкви начала XX в.Вариант реконструкции Казанской церкви. 1990 г.Церковь Архангела Михаила. Рисунок по фотографии 1930-х гг.Сторожка Казанского монастыря. 1966 г.Вариант реконструкции церкви Константина и Елены. 1990 г.Трехсвятская церковь: состояние до реставрации.Трехсвятская церковь: навершие.Трехсвятская церковь: вид в начале XX в.Трехсвятская церковь: окна четверика.Трехсвятская церковь с юго-запада. Начало XX в.Предтеченская улица. 1910-е гг.Остатки Предтеченской церкви. 1989 г.Вариант реконструкции Духосошественской церкви. 1990 г.Проект ограды Духосошественской церкви. 1887 г.Иконостас Христорождественской церкви. 1930-е гг.Саранская ярмарка. 1905 г.Христорождественская церковь: проект 1854 г.Христорождественская церковь: вид в начале XX в.Христорождественская церковь: остатки церкви в 1960-х гг.Анастасьевская богадельня. 1970 г.Расположение церквей: 1 - Петропавловский монастырь, 2 - собор, 3 - Христорождественская, 4 - Покровская, 5 - Духосошественская церкви (план 1854 г.).Христорождественская церковь с запада. 1910-е гг.Пугачевская палатка. 1930-е гг.Интерьеры монастырской церкви. 1930-е гг.Интерьеры монастырской церкви. 1930-е гг.Разборка Петропавловского монастыря. 1930-е гг.Разрез Христорождественской церкви. 1854 г.Пруд на реке Саранке. 1900-е гг.Рукописный служебник из собрания церквей. XVI-XVII вв.Покровская улица. 1910-е гг.Вариант реконструкции Покровской церкви. 1990 г.Вариант реконструкции Тихвинской церкви. 1990 г.План Успенского комплекса и разрез колокольни. 1876 г.Чертеж Успенской церкви и колокольни. 1876 г.Успенский комплекс. 1910-е гг.А. Марков. Троица. На куполе Спасского собора была копия этой фрески.
Метки: Разделы: 

Похожие материалы

Просмотры Дата создания Тип Автор
История Саранска 8,646 02.07.2012 Публикация писарь
Старый Саранск 11,558 03.07.2012 Публикация писарь
Исторические достопримечательности Саранского края 5,243 16.07.2012 Публикация писарь


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама