История Саранска

Аватар пользователя писарь
Версия для печатиВерсия для печати

Мордовия — удивительная земля с удивительной историей. Она пережила многие нашествия, отозвалась на призывы всех вождей крестьянских войн — Ивана Болотникова, Степана Разина, Емельяна Пугачева; она взрастила народ с самобытной культурой и приняла переселенцев с Руси — славян, соединила народы в общую судьбу. Ни к чему идеализировать прошлое: не безоблачным было оно для сосуществования мордвы и русских. На заре истории слишком часто споры решал меч, а значит, накапливались взаимные обиды. Нижегородское и Рязанское княжества расширялись за счет мордовских земель. Всякий поход на волжских булгар сопровождался разорением мордовских селений, травлей полей, что вызывало ответные набеги; русские князья не относились к людям, готовым попустительствовать беспокойным соседям. Много бед пережили русские и мордва, особенно за два с лишним столетия золотоордынского ига.

Ослабление Руси подталкивало мордовских князей к временным союзам с кочевниками, татаро-монгольскими мурзами, наловчившимися тайно подбираться к русским окраинам через земли эрзи и мокши. Когда в 1377 году царевич Арапша разорил Нижний Новгород, мордва, выступавшая совместно с татарами, опустошила беззащитные деревни Поволжья. Через год она поплатилась за это: нижегородская рать с помощью дружины, присланной Дмитрием Донским, пришла на мордовскую землю и «сотвори ее пусту» (как выражались летописцы); в Нижний рать вернулась с богатой добычей и руками, обагренными кровью: «На льду волочиша их (пленных.— авт.) по Волге, псы травиша не мертвые тела, а живых»[1]. Враждебность оборачивалась плачевно и для мордвы, и для русских. Казалось, не будет этому конца, но на мордовские земли шли не только воины, но и пахари, на Куликовом поле было положено не только начало освобождения Руси от ига ордынских ханов — на Непрядве были посеяны семена новой истории для многих народов, изнемогавших под татарским ярмом, в том числе и для мордовского. Время раздоров уходило в прошлое, прежний способ решать проблемы соседствования «щит на щит, меч на меч» становился бессмысленным: русские перемешались с мордвой, и в мозаике социально-экономических различий, культурно-этнической самобытности, несхожести языков и обычаев доминантой стал мирный труд и его защита.

История любит живописать поле брани, но это — лишь частное ее проявление; для человечества куда более важное значение имеет хлебная нива. Илья Муромец — богатырь невиданный, но он даже суму пахаря Микулы Селяниновича от земли оторвать не сумел: ратнику с ратаем силой меряться не приходится. Размышляя над преданьями старины глубокой, мы все время старались определить ту точку истории, от которой можно отсчитывать качественное перерождение неприязни двух народов в братскую дружбу и добрососедство. Вряд ли целесообразно принимать за такой рубеж официальную дату вхождения мордовского народа в состав Русского государства. Не оспаривая события пятисотлетней давности, мы все же думаем, что важнее не формальный срок, а жизненные процессы, отодвигающие эту дату дальше в историю и сближающие ее с нашим временем. Русские на территории Мордовии появились задолго до основания Нижнего Новгорода и тем более — свержения татаро-монгольского ига[2]. Русские княжества не были отделены от Примокшанья и Присурья каменной стеной, издревле существовал между племенами товарный обмен, завязывались политические связи, перед лицом внешней опасности — булгарами, кочевниками, прочими воинственными соседями — происходило стихийное взаимопроникновение двух народов, завязывались такие связи, которые со временем определили их единство, общую государственность. День теперешний определен далеким вчера.

Это с одной стороны. С другой — формальное вхождение мордвы в Русское государство еще не означало торжества реальной государственности. Должно было стать фактом интенсивное переселение русских, возникновение новых сел, деревень, изначальных городков, чтоб экономика строилась не на эпизодических торгово-обменных операциях, не на союзнических, а на общегосударственных началах; должны были зарасти травой и молодым лесом поля брани, где вперемешку белели кости русских воев и лесных мордовских богатырей; нужно было, чтоб мордвин и русский начали засевать хлебом одно поле, не опасаясь за судьбу урожая и веря, что в час беды сосед свой щит поставит рядом с твоим,— и только тогда государственный акт, подкрепленный экономико-хозяйственным фактором, самой жизнью, выдвигал проблему управления, охраны, полицейско-административного подавления и суда. Миссионерство не имело немедленного результата, обращение мордвы в христианство растянулось на несколько столетий. Эрзя и мокша имели большую приверженность к традиционным верованиям. Приходские священники даже в конце прошлого века постоянно сталкивались с упорным нежеланием мордвы расставаться если не с верой предков, то с древними религиозными ритуалами, содержательная сторона которых уже не всегда была для них открытой. Любознательные священники фиксировали такие явления и иногда передавали свои записи для публикации в различные периодические издания, преимущественно в «Пензенские епархиальные ведомости», откуда можно почерпнуть немало интересных краеведческих материалов[3]. Не только в этнографическом плане интересны эти статьи. Явственна параллель: христианизация славян также сопровождалась попытками замены прежних обычаев новыми, причем попытками неудачными; самое большое, чего добилась церковь, это переосмысление народных праздников и языческого церемониала (почитание березы, масляная неделя, освящение домашнего скота и т. д.) как явлений христианской религии. В конечном итоге упорство в сохранении обрядов есть условие сбережения национального облика,— так было у русских при Владимире, так было у мордвы в XVI — XVIII веках.

Условия фактической принадлежности новых земель Русскому государству окончательно сложились к семнадцатому столетию. Решительным моментом было покорение Иоанном IV Грозным Казанского и "Астраханского ханств — врагов сильных, коварных, беспощадных. Падение Казани снимало главную опасность для мордвы и русских, осевших на восточных рубежах государства, в Поволжье. Одновременно усилилось закабаление крестьян на Руси, а следственно — их отток на пока еще вольные мордовские земли. Смутное время усилило миграционные процессы, поэтому в царствование Михаила Федоровича русские или смешанные русско-мордовские поселения вошли в обыкновение. Однако угроза нашествий существовала: заволжское Дикое поле, Прикаспийские степи, Прикубанье уже не могли нанести по Руси массированного удара, как во времена Батыя, Неврюя или Тохтамыша, но постоянно беспокоили кровавыми набегами.

Горели селения, тысячами гибли, пропадали в полоне, на невольничьих рынках люди. XVI столетие ознаменовалось грандиозным по масштабам проектом, успешно воплощенным в жизнь — началом сооружений сплошных засечных укреплений вдоль южных и восточных границ. Укрепления строились полтора столетия, протянулись на сотни верст и дали жизнь многим крепостям, превратившимся в малые и большие города. Этому плану обязан своим появлением и Саранск, поставленный на засечной черте как очередной оборонительно-охранный пункт.

Первые завалы, перегородившие пустынные места, и засеки в лесных чащах появились еще в 1578 году, они соединили города Темников и Алатырь[4]. Завалы не могли служить препятствием, совершенно непреодолимым для конницы, но задержать ее могли. В 1607 году ногайцы прорвались через засеки и разгромили многие мордовские деревни, через пять лет такая же участь постигла Арзамасские и Алатырские места, в 1627 году снова набег, в 1636 году разбойничьему нападению подверглись присурские и примокшанские деревни. Набеги несли не только смерть и неволю, худшее их последствие — страх и неуверенность в завтрашнем дне, тем более, что спрятаться от разбойников было негде — сильных крепостей поблизости не было, лес тоже не всегда служил надежным убежищем: у ордынцев был богатый опыт прочесывания лесных чащ, и они им пользовались всякий раз, когда изгон ослабевал и появлялось время для длительной охоты на людей. Создавать новый оборонительный рубеж, который обеспечил бы мир и спокойствие на этой земле,— было насущной задачей тех лет. По указу царя Михаила Федоровича в 1638 году была начата постройка следующего заградительного вала протяженностью 374 версты,— от реки Псёл до Воронежа и далее еще на 374 версты на Тамбов, в том числе — и от Сурского острога через Атемар до Шишкеева.

Ненадолго главным пунктом на этом участке стал Атемар, но уже вскоре функции центра перетянула на себя крепость при слиянии Саранки, Тавлы и Инсара — Саранск[5].

Такова вкратце предыстория возникновения нашего города, достаточно хорошо описанная в трудах многих краеведов, и прежде всего — Ивана Дмитриевича Воронина, к книгам которого мы не раз обращались и будем обращаться впредь.

Официальная дата основания Саранска — 1641 год — появилась не сразу. В прошлом веке в разных источниках назывались другие даты, все — гораздо более поздние, на десять, а то и на пятнадцать лет. Самая поздняя версия — 1680 год.

Дату 1641 год установил И.Д. Воронин по данным труда оберсекретаря И.К. Кирилова «Цветущее состояние Всероссийского государства», написанного в 1727 году. В этой книге основание Саранска относится к 7149 году от сотворения мира-, что соответствует как раз 1641 году. Это находит подтверждение и в том, что в ближайшие за этой датой годы были созданы некоторые судно-жалобные документы, авторами которых являются саранские служилые казаки. Согласны с этой датой и другие краеведы[6]. Согласны и мы, но все же давайте немного поразмышляем, были ли пришлые воинские люди, казаки числом двести основателями города.

Здесь вопросов больше, чем ответов.

Библиотекарь Саранского Спасского собора отец Алексей Масловский в прошлом веке писал, что Саранск гораздо старше, чем то значится по документам. В очерке «Город Саранск. Историко-статистическое описание»[7] он относил возникновение города к концу пятнадцатого столетия, к княжению Иоанна III, положившего конец татаро-монгольскому игу. Предположение Масловского основывалось на том, что к востоку и западу от Саранска тянулись непроходимые леса, но то место, где возник город, было свободно для прохода конницы, использовавшей этот путь для набегов на Русь. Действительно, старинные гужевые тракты — Буртасский, Сурский, позднее Крымский, Казанский и другие, появившиеся в середине XV столетия, проходили и через Приинсарье[8]; переселенцев не мог не привлечь удобный участок при слиянии Саранки и Инсара. Левый высокий берег Саранки позволял выстроить поселок и обезопасить его природными преградами,— обезопасить хотя бы относительно, в других местах и этого не было. Пойма восточнее селения, в долине Инсара, в достатке снабжала травами; здесь же поблизости были пригодные для пашни земли. Найти укрытие в лесах тоже было несложно, условия для развития бортничества имелись, так же как строительный материал, топливо.

Но в рассуждениях подобного рода кроется одно немаловажное противоречие: селиться на проторенной тропе набегов — по меньшей мере безрассудно, выгоды географического положения оказываются явно недостаточным аргументом. Здесь уместно вспомнить еще об одной версии, высказанной в конце прошлого столетия другим саранским краеведом — Г. П. Петерсоном, который придерживался мнения, что Саранск как город возник сразу после 1535 года, в правление Елены Глинской, матери Иоанна Грозного, на месте татарской селитьбы, «крепи». Саранск, как и другая татарская засека, Атемар, служили «оплотом против русской колонизации, врывавшейся по течению рек мокшанского бассейна в дикие лесные» приволжские дебри[9]. Логика в таком предположении есть: если Русь постоянно ощущала давление с востока, то и восток постоянно чувствовал опасность со стороны Руси, которая упорно и методично продвигалась к Волге и далее — к Каменному Поясу. Мордва не входила в состав Казанского ханства, но была в сфере его влияния, и то, что казанские ханы выдвигали на территорию мордвы сторожевые пункты, находит свое место в контексте тогдашней политической ситуации. Русские ведь тоже не стеснялись занимать мордовские земли, а сопротивление карали мечом. Одновременно пункты, подобные Саранску и Атемару, служили для татар исходным рубежом для набегов и перевалочными базами добычи; они же позволяли контролировать гужевые тракты.

Саранск XVI века. Вариант реконструкции.
Саранск XVI века. Вариант реконструкции.

Теперь вернемся к тому противоречию, о котором мы писали выше. Русские разъезды — сторожи, выполнявшие охранные и разведывательные функции, проникали далеко в глубь соседних территорий, особенно вдоль трактов, торговых путей и наиболее вероятных направлений вражеских набегов[10]. Это — давнишняя тактика, выработанная веками борьбы с кочевниками. На этом пути неминуемо вставали разбойничьи гнезда наподобие тогдашних Атемара и Саранска, и одной из главных задач для русских становилось или уничтожить эти вертепы, или захватить их — иначе мирная колонизация края и надежность торговых коммуникаций оставались фикцией. Очевидно, к середине шестнадцатого столетия такая задача была решена, в Саранском остроге закрепилась русская сторожа, накрепко оседлавшая долину Инсара. Напротив городка, на противоположном берегу, была выставлена дополнительная стража, форпост, превратившийся позднее в Инзерский острог (Посоп); рядом с военной силой, пусть небольшой, но мобильной, под ее защитой начали селиться люди, выходцы из Рязанской, Московской, Нижегородской Руси, возникло вольное сельцо. Князь Андрей Курбский вел свои полки через эти земли и встретил горячую поддержку населения. На посопной горе уже стояла церквушка, в которой князь отстоял молебен, а потом двинулся дальше. Легенда гласит, что Иван Грозный отблагодарил Саранск принесением в дар медного орла, который потом долго стоял под крестом колокольни старого Спасского собора. Опять же по легенде, сельцо близ Саранской крепости в честь царя было названо Ивановом, а деревянная церквушка освящена в честь Иоанна Богослова, одноименника Грозного.

Так это было или иначе — теперь уже не установишь, но легенда красивая. Важно другое: войска Грозного и Курбского проходили по этой земле как по своей, встречая поддержку местного населения, в том числе и многочисленного русского. Покорение Казани имело следствием и то, что многие прежние данники татар, подвластные им народы принесли присягу Ивану IV, и этим значительно снималась напряженность внутри самого государства, особенно на его окраинах, что в свою очередь способствовало широкому расселению на новых землях русских крестьян. Их и без этого уже было много, особенно вокруг изначальных крепостей, да и сами крепости, остроги замышлялись и ставились не только из оборонных соображений. Острог — это одновременно и территориально-административный центр, контролировавший более или менее значительное число селений. Вначале такой «столицей» был Атемар, где располагались воинские начальники, они же — почти единовластные правители, а также зарождавшиеся службы — землемерная, стрелецкая и прочие бюрократические подразделения. Но Атемар в географическом отношении занимал менее выгодное положение, чем Саранск, возле которого проходил не только сухопутный тракт, но и водный путь Инсар — Алатырь — Сура — Волга. Имело значение и то, что узел дорог возле Саранска запирался на два замка — основной крепостью и Инзерским острогом, поэтому более молодой Саранск перетянул на себя не только основные воинские, но и административные функции.

Нам представляется, что к началу семнадцатого столетия Саранск уже был городом с населением в полторы-две тысячи человек (примерно таким оно оставалось на протяжении всего века и даже в следующем, восемнадцатом столетии) и малочисленным, но сильным гарнизоном. Была ли в изначальном городе крепость? Наверное, в том смысле, который мы придаем этому понятию,— нет. Был скорее всего укрепленный палисадами, частоколом земляной острог; вероятно, на валу возвышались стены с башнями, возведенными без фортификационных хитростей, простенько, «в лапу». От мелких отрядов в острожке можно было отсидеться, а перед крупными не устояли бы и более мощные укрепления. Но как порубежный оборонный узел Саранск свою задачу выполнял: сторожа вовремя обнаруживала продвижение отрядов, подавала знак, и в зависимости от силы врага гарнизон, подкрепленный крестьянами, вставал на пути набега или, если враг оказывался силен, жители успевали укрыться в лесах или крепости в ожидании подмоги из Атемара, Шишкеева, окрестных сел.

Принято считать, что строительство Саранской крепости было вызвано возведением заградительного вала во второй четверти семнадцатого столетия. Но и на это можно посмотреть с другой стороны: может, не крепость стали строить на черте, а валы протянули по этим местам потому, что существовали остроги, которые нужно было соединить в непрерывную оборонительную цепь? Новые задачи и те масштабы, которые были приданы правительственной инициативе (в иных местах на отсыпку валов сгонялось до 4 тысяч работников) потребовали генеральной реконструкции всех острогов, Саранского в том числе, и размещения в них сильных гарнизонов — не более или менее многочисленной сторожи, а регулярного войска, способного организовать массированный отпор грабителям, привлечь к охране рубежей всю округу.

Первая крупная военная сила, направленная в Саранск, нашла уже готовый пост, опираясь на который можно было ставить сильную крепость. Суровые сильные люди пришли сюда, однако, не только государеву службу править, но и жить. Второе для нас важно, потому что отложило во времени документы — яркие свидетельства той эпохи. Жить — значит пахать землю, растить хлеб, жениться, рожать детей,— словом, пускать корни. Где земля — там и споры, где споры — там челобитные да судные дела. И пишут к государю Алексею Михайловичу саранские конные казаки Ивашка Павлов, Китунка Свитин, Мишка Гаврилов со товарищи, что-де, мол, неправеден Михаил о княж Иванов сын Черкасский, посягнувший на казацкие земли, обездоливший служилых людей[11]. «Слезные» грамоты только по форме слезные: обидеть казаков, готовых на ножах отстаивать свои права, было нелегко. Но такову силу набрали уже административно-служебные отношения, что решить тяжбу оружием не представлялось возможным. Будь Саранск в 1640 годах городом-новоделом, возникшим чуть ли не на пустом месте, вряд ли была бы возможна судебная тяжба из-за земли. Но она неминуема, если здесь уже существовал городок с немалым населением и свободные земли оставались вдали от города, аж за семнадцать верст, как гласят документы. Тогда понятно стремление князя Черкасского оттягать у казаков их наделы, ибо в противном случае ему пришлось бы искать пригодные для пахоты участки еще дальше.

Этот спор случился в 1686 году, и тогда же нашлись свидетели, которые подтвердили, что та земля, на которую претендовал князь Черкасский, на самом деле была отведена саранским конным казакам в 1642 году, т.е. на следующее лето после их заселения[12]. В периодике нам однажды встретилось предположение, что Саранская крепость строилась с 1636 по 1641 год[13], но это вряд ли соответствовало действительности; как верно заметил А. Хвощев, в год издания указа о засечной черте правительство было более озабочено охраной густо заселенных русскими районов, например — территории современной Тамбовской области, и только через десять лет вплотную занялось созданием мощных укреплений по Саранско-Атемарской черте: «А со 153 года (1645.— авт.) царь Алексей Михайлович указал по черте строить прибавочные городы и населить многолюдством и земляной вал устроить больше прежнего... также надолбы большия и строевые острожки частые, и лесные завалы у иныя многия крепости, какие доведется...»[14]

Красноречив и тот факт, что первой крупной регулярной силой Саранска были конные казаки: создавался и постоянный гарнизон, и в то же время это была мобильная сила, способная вести глубокую разведку, выставлять подвижную сторожу, т.е. нести такую же службу, как и прежние малочисленные летучие отряды. Но сразу же казаки наделялись землей и оседали в этих краях навсегда. Земляной острог мог удовлетворить казаков как временное пристанище, а построить сильную крепость — на это время нужно, и немалое, а главное — много рабочей силы. Откуда она могла взяться? Самим казакам, благо они правили государеву службу, такая задача вряд ли была по силам, а вот согнать крестьян, которые добровольно вряд ли бы сдвинулись с места, казаки могли. Силой оружия, страхом плети ставился город, насыпались валы, копались рвы, забивались в дно Саранки острые колья («тарасы», поэтому улица Красная до революции называлась «Нижние тарасы»), дополнительно укреплялся берег Саранки вдоль Острожной горы, от крепости к церкви Иоанна Богослова. Одновременно укреплялся Инзерский острог, пушки которого вкупе с орудиями Саранской крепости простреливали всю долину Инсара, устье Саранки и Тавлы. Вот тогда по-настоящему гужевой тракт и водный путь оказался запертым накрепко...

Саранская крепость была не совсем типичным фортификационным сооружением, и это еще один аргумент в пользу существования острога XVI века. Об этом можно судить по плану генерального межевания начала 1780-х годов, где зафиксированы параметры крепости. Оригинальным было то, что стены «перешагнули» Саранку, которая протекала внутри цитадели. Аналогов этому мы не нашли. Какая была необходимость нарушать канон (крепости ставились на крутом берегу рек) и сползать с холма в низину?

Ответ может быть только один: крепость семнадцатого столетия являлась вторым кольцом обороны вокруг прежнего острога, находящегося еще в исправном состоянии. Если внимательно присмотреться к плану, то внутри крепости можно различить стены прежнего острога и место главной башни (донжона, как бы сказали инженеры-фортификаторы). История русских городов изобилует такими кольцевыми наращиваниями оборонительных сооружений, например в Москве вокруг Кремля образовались Белый город, Китай-город, Земляной город... Саранск ограничился двумя кольцами, к которым примкнули посады.

Умозрительно можно представить, где стояли башни и стены, где высились надвратные боевые площадки, где стояла древняя деревянная церковь Спаса Нерукотворного. Но материальных следов не осталось: крепость была разобрана за ненадобностью и ветхостью еще в конце XVIII столетия, валы распаханы и раскопаны в XIX — XX веках.

Как же все-таки разительно несхожи эпохи! Три с половиной столетия назад даже само время текло с иной скоростью, отсюда и городская стихия подчинялась иным законам, и люди формировались иные по характеру. Десятилетиями чутко прислушиваясь к гулу и шороху Дикого поля, денно и нощно держа порох сухим, Саранск врастал в землю медленно, зато вцепился в нее как кряж, на века, нависая над долиной рублеными мощными башнями, поставленными просто, громадно, в расшиву, без единого гвоздя. В Республиканском краеведческом музее хранится картина художника В.А. Кузьмина, изображающая Саранский кремль. Конечно, она — плод авторской фантазии, но воображение художника опиралось на богатый исторический материал, поэтому ему удалось исторически достоверно представить облик старинного Саранска.

Башен было девять, именно они являлись главной частью крепости — четыре шестигранные по углам держали на огненном бое и подходы к городу, и пространство вдоль стен. Их поддерживали четыре квадратные башни в середине стен, причем две из них, западная и восточная, были глухими, а две — проезжими, с воротами — это южная (ее место с Московской на Красную улицу) и северная Спасская, главная, стоявшая приблизительно там, где ныне находится магазин «Книжный мир».

Была девятая башня — Никольская, тоже проезжая, но располагалась она внутри крепости, на берегу Саранки и соединялась мостом с южными воротами. Никольская башня и являлась «пережитком» острога XVI века, пунктом, контролировавшим всю большую крепость. Соединенная со срединными глухими башнями еще одной, внутренней стеной, значительная по высоте — 37 венцов — Никольская башня вставала очень серьезным препятствием на пути врагов. Рубленные из дуба, все башни Саранского кремля могли противостоять очень сильному натиску противника; срубы и стены не поддались бы даже средним пушкам, не говоря уже о мелкой походной артиллерии[15].

Когда поднимался колокольный перезвон во внеурочное время — беда, городок приходил в движение. Бабы хватали ребятишек, мужики собирали немудреный скарб, прятали по скрыням. Самое необходимое и ценное вязали в узлы. Все спешили под защиту стен и башен. А там уже сторожа приносила вести — велик ли отряд ногайцев; спешно уходил в степную сторону отряд, на стенах оставалась встревоженная стража да поднимались к бойницам мужики. С тех пор как воевода князь Савва Козловский закончил строительство в Саранске крепости, мелкие набеги почти прекратились, а крупные обходили город стороной. Жизнь вошла в нормальное русло, и все же кривой меч, занесенный над головой, продолжал определять характер быта и особенности города. Саранчане, и давние и новые поселенцы, несмотря на разность этнокультуры (все — выходцы из разных областей внутренней Руси), выработали постепенно особый облик: постоянные опасности, тяжкий труд сделали этих людей жесткими и суровыми, предприимчивыми и ухватистыми; от сохи к мечу — один шаг; умели они топором терем срубить, и на кочевника подняться, подседлав рабочую лошаденку да обрядившись в стеганый доспех. И в строительном деле саранчане показали себя достойно: именно их пригласили в 1676 году доделывать Пензенскую крепость и строить слободы. В Пензе была Саранская башня, от ворот которой начиналась Саранская дорога[16].

Село Иваново (Богословское тож), сомкнувшись когда-то с земляным острогом, определило на века типаж Саранска, его ориентацию на две реки — Саранку и Инсар, причем первоначально город рос вдоль Саранки, к естественной защите — лесу. Село с острогом срослось не сразу, вначале это были два поселения, не связанные друг с другом административно, даже церковные приходы были разные. В городе две древнейшие храмовые постройки — Спасская церковь в остроге[17], поначалу маленькая деревянная, и церковь во имя Иоанна Богослова, тоже деревянная. Обе просуществовали до конца семнадцатого столетия, когда были заменены каменными, вторая сохранилась доныне. К моменту прихода в город Саввы Козловского с казаками пространство между острогом и Богословской слободой все еще оставалось мало-застроенным, но тем не менее казаки посчитали за лучшее выбрать для своей слободы другое направление — на север от крепости. Застучали топоры в окрестных лесах, за одно лето выросли несколько улиц, а немного обжившись, казаки стали подумывать и о сооружении собственного храма. Во второй половине XVII века появилась в городе третья церковь, во имя Живоначальной Троицы, примерно тогда же — четвертая, во имя Рождества Христова. Все еще малюсенький городок уже радовал глаз многоглавием церквей, живописностью слобод.
Ивановская слобода группировалась вокруг храма Иоанна Богослова, Стрелецкая — вокруг Рождественской церкви, Казацкая — вокруг Троицкой. За счет стрельцов гарнизон крепости увеличился, а освоенный стрельцами участок города со временем превратился в торгово-административный центр. В стрелецкой слободе в XVIII веке поставили еще одну деревянную церковь во имя Воскресения Господня, которая располагалась на месте современной гостиницы «Саранск».

Портрет Саранска XVII — начала XVIII столетия был бы неполным еще без одной черты — монастырей, возникших вскоре после строительства кремля. Монастыри — не просто монашеские обители, в те тревожные времена они служили как бы дополнительными укреплениями, и располагались они так, что прикрывали крепость с трех сторон, восполнив нехватку естественных препятствий.

В прошлом веке в «Пензенских епархиальных ведомостях» развернулась целая дискуссия о том, сколько же монастырей было в Саранске семнадцатого столетия? Два или три? Поговорим сначала о том, что известно наверняка.

Саранск XVII века. Рисунок с картины В. Кузьмина
Саранск XVII века. Рисунок с картины В. Кузьмина

Рядом с крепостью, на том месте, где ныне располагается инженерный корпус университета, между 1662 и 1667 годами был основан Богородицкий Казанский женский монастырь. Считалось, что поводом к основанию монастыря послужили чудеса, происходившие от находившейся в Саранске старинной иконы Казанской Божьей матери. Священнослужители были большие мастера на истории подобного рода, в которые охотно верили богобоязненные прихожане, но наверняка повод к открытию обители был совершенно прозаический, скорее всего — миссионерский: центральные церковные власти спешили распространить свое влияние на земли, где государство встало крепкой воинской силой. Эта обитель находилась под патронажем Высокопетровского Московского монастыря, имевшего свои филиалы во многих местах. Богородицкий Казанский монастырь был невелик по размерам, в нем находилась всего одна церковь и кельи[18], но складывается такое впечатление, что место для него выбирали не монахи, а указал воевода, потому что ниже монастыря располагалась переправа через Инсар, при которой обитель стояла вроде бессонного караульного.

Саранский Богородицкий Казанский мужской монастырь также возник во времена Алексея Михайловича. Церковные историки девятнадцатого — начала двадцатого столетия считали, что этот монастырь возник до 1667 года. Этим годом датирована челобитная попа Рождественской церкви Ивана Васильева, в которой он просил пожалования земель «по Пырне речке за валом да Акшайке» и отвода покосов для Саранского монастыря, настоятелем которого Васильев являлся. Но где, на каком участке города располагался этот монастырь — неизвестно, до этого не докопались ни А. Масловский, ни автор, скрывавшийся под инициалами А. X.[19] Вопрос был настолько неясен, что даже возникало предположение, что Богородицкий мужской и Петровский монастыри — одна и та же обитель, известная под разными именами. Женский монастырь, кстати, тоже изредка называли не Казанским, а Пречистенским.

Не так уж много документов было в распоряжении историков (мы даже ими не обладаем, большинство бумаг погибло вместе с церквями), чтобы окончательно расставить точки над «и», но все же был документ, который позволял не сомневаться в существовании Казанского монастыря: игумен Дионисий с братею жаловался царям Иоанну и Петру на озорство крестьян и пахотных солдат, которые уничтожили межи на землях монастыря. В итоге велено было воеводе Игнатию Агибаеву исправить положение, что и было им сделано «с поспешанием и великим тщанием».

Недоразумение исследователей вызывал факт причисления этого монастыря к другой, очень крупной обители, которую мы уже упоминали — Высокопетровскому монастырю в г. Москве: Казанский мужской монастырь, дабы отличать его от женского, стали называть, по метрополии, Петровским; но с таким же успехом так могли окрестить и женский монастырь, который также находился в подчинении Высокопетровского. Возникла путаница, в которой уже трудно разобраться. Совпадают даты основания монастырей — Богородицкого и Петровского — первая половина 1660-х годов, а вот дальше — многое покрыто таинственной завесой. Зато мы точно знаем, где располагался Петровский монастырь: неподалеку от Троицкой церкви, и если перейти на нашу топонимику — то на углу улиц Коммунистической и Володарского. На это расположение указывают некоторые источники, освещающие историю слияния Петровского и Ильинского монастырей в единый Петропавловский (у нас еще будет случай поговорить об этом подробнее), а также одна карта, которую мы затрудняемся точно датировать: никаких дат на ней нет, но по ряду признаков (в том числе наличия на Соборной площади одной церкви, а не двух), ее можно отнести к первой половине XIX века[20]. На карте то место, о котором мы писали выше, помечено крестом (т. е. церковью), и этот участок не соотносится ни с одной из церквей, известных по фотографиям, письменным или книжным источникам. Остается предположить, что здесь доживали свои последние дни монахи некогда богатого Петровского монастыря; в бывших монастырских постройках разместились богадельня, существовавшая при Троицкой церкви (до постройки в конце XIX века нового здания Анастасьевской богадельни, что располагалась за Тихвинским кладбищем), и церковно-приходская школа, одна из лучших в городе.

Вряд ли случайно монастырь был расположен на стратегически важном участке — прикрывал город от нападения по левому берегу Инсара. Если и дальше рассуждать в том же ключе, то можно назвать три возможных месторасположения мужского Богородице-Казанского монастыря. Первое — между Петровским и Казанским женским монастырями, примерно там, где сейчас располагается продовольственный магазин в новой застройке на Рабочей улице. Кстати, до революции этот участок улицы назывался Казанским. Второе место — за Саранкой, возле дороги на Москву; в этом случае монастырь мог выполнять роль первой- заставы. Наконец, третье место — на том же берегу Саранки, против крепости, там, где ныне располагается центральный вход в парк имени Пушкина. Этот вариант превращал монастырь в предмостное укрепление, и тогда обитель, вбитые в дно реки «тарасы», вал и стены делали Саранский острог почти неприступным.

Но это, повторяем, наши гипотезы, которые мы не собираемся выдавать за истину в последней инстанции. Кстати, читателя не должно смущать количество монастырей: это не те громады, которые вмещали сотни монахов и обрастали десятками строений, обносились мощными стенами. Саранские монастыри были малоштатными даже в более поздние времена (полтора-два десятка монахов). Есть данные, что один из монастырей насчитывал всего восемь монахов, не считая игумена, ключника и двух других черноклобучных чиновников. Весь монастырь состоял из нескольких небольших зданий, зато имелись стены: какой же средневековый монастырь без стен, хотя бы деревянных? И еще имелись церкви в каждом из них. В самом многочисленном Казанском женском было две однопрестольные церкви, впрочем, есть и другие данные — что церковь была одна, но двухпридельная и двухпрестольная[21]. В пользу первого предположения говорит то, что на одной из фотографий начала нашего столетия рядом с поздней каменной Казанской церковью виднеется простенькая одноглавая церковь, сложенная из белого кирпича, небольшая по размерам и, если судить по очертаниям, древняя, возможно — конца семнадцатого века или начала следующего. В Богородице-Казанском мужском монастыре были храмы: во имя явления иконы Казанской Божьей матери, в 1722 году был заменен новым великолепным храмом во имя Рождества Пресвятой Богородицы; третьей церковью был храм во имя Иоанна Предтечи, перестроенный вновь в 1703 году[22], причина исчезновения не установлена.

Наконец, мы должны хотя бы вкратце рассказать еще об одном монастыре. Вкратце — потому что у нас будет случай вернуться к нему и поговорить более подробно. А здесь, для полноты восприятия, нам бы хотелось, чтоб читатель представил себе Саранск семнадцатого столетия таким, каким его видели проезжие гости и наши предки.

В 1694 году с благословения патриарха Адриана в городе был заложен Ильинско-Богоявленский монастырь и тогда же построен первый храм во имя Ильи Пророка, а на самом рубеже XVII — XVIII веков — еще один храм, Богоявленский.

Обе церкви просуществовали сравнительно недолго, во второй половине восемнадцатого века, в царствование Екатерины II, они исчезли, вместо них появилась церковь во имя апостолов Петра и Павла, а по ним и монастырь был переименован в Петропавловский. Но прежнее имя обители закрепилось в названии улицы — Ильинской (теперь Большевистская). Старожилы Саранска хорошо помнят этот монастырь, он исчез с лица земли в те годы, которые были роковыми для тысяч других культовых сооружений — в тридцатые, и честное слово, так жаль, что у наших отцов и дедов не хватило смелости противопоставить добрую волю злому умыслу: сооружения, возведенные на месте бывшего монастыря, даже в малой мере не могут компенсировать утраченную красоту, и в отличие от монастырских зданий не могут претендовать на роль памятников культуры — ни гостиница «Центральная», ни жилой дом с рестораном «Национальный». Из четырех монастырей этот единственный дожил до нашего века — для того, чтобы погибнуть на глазах ныне доживающего поколения.

Ильинский монастырь прикрывал городской острог со стороны бывшего Иванова и находился на половине пути от крепости к лесной опушке. Очевидно, уже в древности от Ильинского монастыря был проложен спуск к Саранке, почему освоение правобережной, равнинной долины реки началось одновременно и от крепостного спуска, вдоль улицы Московской (в прежние времена — Трехсвятской), и от Монастырской горки, западнее Успенской (т. е. Красноармейской) улицы.

Таким образом, в годы юности Петра Великого малюсенький Саранск уже представлял колоритную картину: все посады, слободы можно было обойти менее чем за час — и встретить за это время десять церквей, не похожих друг на друга, прекрасно вписанных в ландшафт (чего нельзя отнять у храмов — это их исключительно точной ориентации на местность: церковь не портила, а украшала природу, особенно хороши в этом отношении деревянные храмы, они дышат вместе с лесом, темнеют вместе с осенним небом, светлеют вместе с зарей). Да вы и сами можете убедиться в этом, взглянув на гравюру, созданную И. С. Стрижевым по рисунку А. И. Свечина и знаменитого русского рисовальщика М. И. Махаева. И хотя они запечатлели более позднее время (1760-е годы), чем то, на котором мы остановились, все же Саранск в очень многом сохранял колорит эпохи Алексея Михайловича[23]. «Проспект» снимался с Посопной горы, поэтому гравюра запечатлела не только город, вольно раскинувшийся на холмистых берегах Инсара и Саранки, но и Инзерский острог, построенный в форме правильного четырехугольника, с ретрашементами, валом, перегородившим пространство между острогом и берегом реки. Нам приходилось в Госархиве Пензенской области видеть карту Посопа конца XVIII века; Инзерский острог отмечен на той карте. План и изображение острога на гравюре совпадают даже в мелочах, поэтому можно с доверием относиться и к тому, что подполковник А. И. Свечин, путешественник, картограф и инженер, изобразил на панораме Саранска.

Постепенно город утрачивал свое оборонное пограничное значение, но все же весь XVII век прошел под знаком тревоги. О том, что ситуация постепенно стабилизировалась, говорит тот факт, что на рубеже XVII — XVIII веков часть воинских людей была переведена в Придонье. В выписи о Вазерской слободе говорится, что «Синбирского, Саранского, Инсарского городов с черты казаки, станишники и солдаты из слобод переведены на вечное житье в Азов с женами и детьми 3000 семей, а третчиков и половинщиков велено перевести на вечное житье на Медведицу в новопостроенный город Петровский в Астрахань...»[24] Завоеванный Азов кем-то заселять надо было, причем требовались люди, сведущие в ратном деле, но все же Петр I поспешил, снимая гарнизоны с восточных рубежей: они таили еще немалую для государства опасность, что и показали события, вскоре за тем последовавшие. Летом 1717 года на Саратовскую провинцию и Пензенские уезды обрушились отряды кубанцев, то есть разноплеменных орд, осколков былого ханства, перемешавшегося с крымчаками, ногайцами. Самое деятельное участие в нашествии приняли кубанские казаки под предводительством самого «Игошки», Игнатия Некрасова[25]. Г.П. Петерсон имел возможность работать над перепиской ландрата Аристова с Казанской губернской канцелярией, к ведомству которой был тогда приписан город. Аристов позаботился о том, чтобы при первом же известии о нашествии организовать крепкую оборону городских слобод, привести в надлежащую «грозность» крепость.

Нашествие велось по принципу облавы: отдельные отряды отделялись от главного войска и уничтожали все деревни, что попадались на пути. Пригород Рамзай, оказавший стойкое сопротивление, был взят после короткого, но ожесточенного штурма и вырезан полностью, не были пощажены даже женщины и малые дети. Повсюду пылали деревни и села; Пенза едва выстояла под напором орды, и спасение города (орда отступила, потому что не могла долго задерживаться на одном месте — лето было на исходе, пора возвращаться в степь) было тотчас приписано заступничеству богородицы, ибо враг отступил, когда все жители пали в слезной молитве перед чудотворной иконой Казанской Богоматери. Враг отошел бы еще раньше, если б жители так же дружно взошли на стены или ударили на врага в нежданной вылазке.

Саранск хоть и был в стороне от главного направления нашествия, но и его не миновала горькая чаша. Небо в окрестностях города затянуло дымом: горели пригороды, беженцы приносили страшные рассказы о неистовствах врага, наводили ужас и смятение на защитников крепости. Воевода разослал по разным направлениям разведочные партии, собрал в городе вотчинников, помещиков и татарских мурз с ратными людьми, запасся провизией, но по-настоящему в бой вступать не пришлось. Орда, получившая отпор, завязла в мелких стычках; обремененная обозом и полоном, она стала поспешно откатываться назад, в саратовские степи.

Очевидно, к тому времени подоспели регулярные войска, и грабители, расстреляв и вырезав всех пленников, а их было несколько тысяч, бросив часть награбленного, оторвались от преследования и скрылись в южном направлении.

Этот набег, последний в чреде мелких и крупных грабительских походов ногайцев, остался в истории под названием Большого Кубанского погрома.

Для нас сведения о бедствиях интересны еще и постольку, поскольку они имели влияние на градостроительную ситуацию. Например, 19 сентября 1670 года отряды сподвижника Разина Михаила Харитонова взяли Саранск штурмом[26], когда город уже горел. Опустошение заставило жителей вновь браться за постройки; это был уже не первый, но и не последний вариант планировки, никем специально не управляемый и не контролируемый. Раскинувшийся, как все древние русские города, несколько хаотично, ориентированный на реки и крепость Саранск не успел окончательно сформироваться, и это придало нашему городу особое своеобразие. Долгие десятилетия он упорно разрастался вширь, пока к нему не прикоснулась рука профессионального зодчего, вдохновленного примером северной Пальмиры, поэтому планировка города, сохранив в определенной мере старорусский характер, стала явственно обнаруживать приметы трезинианства — разбивку кварталов на правильные квадраты, расчерченные по линейке улицы... Словно бы на краснокафтанного стрельца напялили напудренный парик и треуголку. После каждого крупного пожара, которые частенько уничтожали целые кварталы, город все более «выпрямлялся», не утрачивая при этом аромата своего детства.

Но чтобы повзрослеть, потребовались годы и годы. На протяжении семнадцатого и половины восемнадцатого веков Саранск менялся мало: каменные здания если и появлялись, то скорее случайно, чем традиционно. Правда, постепенно стали одеваться в каменный убор храмы, и это — еще один урок, который нам преподносят предки. Душу свою они ценили настолько высоко, что заботились о ней ранее, чем о теле, быте; остаточный подход к культуре изобрели не они, а мы.

Крупные и серьезные изменения в градостроительстве стали происходить с 1785 года, со времени разработки первого генерального плана Саранска, утвержденного Екатериной Второй. Размеры города к тому времени уже были довольно значительными. Обратите внимание на карту 1783 года и составленную по ней схему. Кроме Казацкой и Стрелецкой слобод, ниже крепости (вокруг Казанского женского монастыря, от современного инженерного корпуса университета по Советской улице до железной дороги) сложилась Пушкарская слобода; часть стрельцов ушла за Саранку, образовав Переведенную слободу с церковью в честь Трех святителей и Трехсвятскую (современную Московскую) улицу. Возникшая в городе прослойка ремесленников облюбовала верхнюю пойму Саранки, основала Посадскую слободу с Посадскими улицами и церковью Успенья Богородицы (находилась на территории нынешнего парка культуры и отдыха). На юге две эти слободы замыкались Проломной (ныне Александра Невского) улицей. Улицы и переулки раскинулись свободно, разбежались от крепости сообразно фантазии жителей. Сложилась структура, состоящая из пяти крупных районов. Новый план принял во внимание историческую ориентацию на две реки и разделение города на две части — верхнюю и нижнюю. В остальном же архитекторы посчитали себя свободными от обязательств по сохранению естественного ритма города, тем более, что деление по слободам уже приобретало архаичный характер: все категории военных постепенно переводились на положение пахотных солдат, социальные противоречия и профессиональные различия стирались, границы между слободами становились все более расплывчатыми, а то и вообще исчезали. Проектанты взялись привести город в порядок и проложили новые улицы, как говорится, прямо «по живому». Надо думать, какой переполох вызвали такие новшества у саранских обывателей; угроза сноса нависла над обжитыми углами, хозяйственными постройками; сколько садов должно было погибнуть — и представить трудно. Мы предлагаем вам внимательнее присмотреться к этому плану: сплошными линиями вычерчено новое построение города, пунктиром — существовавшее ранее. Генеральные планы и сейчас не являются догмой, а о тех временах и говорить не приходится, но все же, хоть и с дальнейшими поправками, изменениями, этот план и сейчас можно изучить воочию, стоит только пройтись по центральной части города и присмотреться к расположению и направлению улиц. Аналог напрашивается сам собой: чем не маленький Петербург! Говорят, что для проектирования новой столицы Петр избрал основным инструментом линейку и угольник; его последователи исповедовали ту же религию, но если с Москвой, ее кольцевой и радиальной планировкой не так-то легко было расправиться, то с таким анархичным поселением, как Саранск, это можно было сотворить. И удивительно, что произвол авторов оказался для Саранска продуктивным вариантом, и исторический центр города остается, за малым исключением, таким по рисунку, каким его захотела увидеть самодержавная властительница. План оказался рациональным, а это главное. Он не допускал крупных кварталов, как это наблюдается ныне, по периметру каждый фрагмент города, ограниченный четырьмя улицами, можно обойти за 15—20 минут; сама сеть улиц сплетена так, чтобы не создавать громадных замкнутых пространств, но в то же время — дать домовладельцам достаточно простора для устройства надворных строений, разведения огородиков. Основные земельные наделы находились за чертой города, в пойме Инсара, Тавлы, Пензятки, а зеленью, овощами, фруктами город обеспечивал себя сам. Еще лет десять назад такой огородной житницей был Посоп, но с интенсивным крупнопанельным строительством эта сторона традиционной внутригородской экономики приходит к окончательному упадку, и огородничество исчезает, кажется, безвозвратно.

Была еще одна особенность плана: он не посягнул на церковные площади, на церкви. Геометрический талант архитекторов разбился об эти оплоты духовности; новые кварталы, как и прежние, оказались сориентированы на храмы, а участки земли, занимаемые церквями, даже увеличивались и окончательно оформлялись как площади — места общественных сборов.

Вид города Саранска с востока. Рисунок с гравюры 1766 г.
Вид города Саранска с востока. Рисунок с гравюры 1766 г.

Из множества средневолжских малых городов Саранск менее других утратил первоначальную самобытность. Четкая ориентированность на междуречье, разделение на нагорную и напольную части, обилие храмов — неприкосновенных для планировщиков объектов — обусловило то, что генеральный план предусматривал исправление, а не уничтожение старого города. В уездных городах Казанского края в ту же самую эпоху речь шла о другом. Город Чистополь, например, был перепланирован в корне, та же участь постигла Царевокок-шайск, Цивильск, Свияжск, Тетюши, Мамадыш, Спасск, Чебоксары, Козьмодемьянск! По сути это уже были новые города, очень мало соотносившиеся с теми, которые просуществовали по полтора-два столетия до нововведения Екатерины[27].

И хотя план 1784—1785 годов был по сути деспотическим вмешательством в городскую жизнь, с Саранском поступили гораздо бережнее, чем с десятком других городов. Причина в / том, что Саранск принадлежал к типу улично-радиальных городов, причем радиальность не была четко выраженной. Тяготение улиц к крепости лишь отчасти искривляло линии, в основном же выдерживалась ориентация вдоль рек. От такой планировки до регулярной застройки далеко, но не так, как у прочих уездных городов — линейно-уличных, называвшихся городами «по чину», а не по сути.

Саранск же изначально расслоился социально, по профессиональному признаку, на слободы, каждая из которых в сущности была микрогородом. А к концу XVIII столетия, когда слободская структура потеряла смысл, город четко разделился на два крупных центра — верхний и нижний: на месте крепости, снесенной за ненадобностью и ветхостью, и на Успенской площади, по правому берегу Саранки, между Переведенной и Посадской слободами. Площади соединялись двумя мостами — к Базарной площади (ныне — спуск к центральному входу в парк) и к Петропавловскому монастырю, по Успенской (Красноармейской) улице вверх.

Функционально они разнились: если верхняя площадь стала торговой, Базарной, административной, то нижняя вплоть до тридцатых годов уже нашего столетия была местом народных гуляний, ярмарок. Пятьдесят лет назад эта площадь была засажена деревьями и превратилась в парк, сохранив первоначальное свое назначение — место отдыха. Планом 1785 года окончательно расчищалась Соборная площадь, которая еще хранила остатки крепости и ее строений. На последующих планах мы уже не увидим вала за собором, мелких строений, раскиданных вокруг храма; исчезнут и другие приметы сторожевого городка, как, например, земляной город (острог) на правой стороне Инсара, уйдут в небытие крытые тесом избы, уступив место деревянным домам-пятистенкам и каменным строениям. Но долго, очень долго город продолжал оставаться преимущественно деревянным. Да и сегодня строительный бум никак не может загримировать лицо старой порубежной сторожи: нет-нет да и мелькнет в новоделах (даже в центре города) деревянный домишко с характерными резными наличниками.

Проект генеральной планировки был, конечно, насилием над естественным состоянием города и привычным укладом жителей, но и он все же принимал в расчет какие-то основополагающие традиции, сложившиеся за полтора столетия. Он не поменял привычек людей собираться в определенных местах, не сочинял новообразованные центры, не предлагал все снести и построить заново. Дальнейшее показало, что план, реализованный в целом, претерпел значительные изменения; следуя за изгибами рельефа, новые улицы нарушили предписанную прямолинейность, как это видно из плана, составленного в 1824 году; прибавилось зелени, возникло несколько новых площадей вокруг храмов: в верхнем городе — Духосошественская, в нижнем — Предтеченская, зато исчезли два монастыря — Петровский и Казанский мужской. От второго не осталось никаких следов, от Петровского — очевидно, одна из церквей. Трудно утверждать это наверняка, так как данных почти не сохранилось, можно только предполагать, что это была не простая, стандартная церковь, а храм, соединенный с какими-то служебными помещениями. По другим данным возле Троицкой церкви осталась только деревянная часовня, которую «один из саранских безобразников титулярный советник Шишкин всю разорил» в 1795 году[28].

Центр города к 1824 году еще не оформился окончательно, он постепенно «склеивался» на протяжении всего девятнадцатого столетия, пока не сложился в интересный ансамбль из разнохарактерных зданий, которые не взаимоисключали, а дополняли друг друга. В XVIII — XIX веках окончательно выявились основные, «магистральные», проспектные улицы: в верхнем городе Рождественская (проспект им. В. И. Ленина), Ильинская (Большевистская), Базарная (Советская), в нижнем — Трехсвятская (Московская) и Успенская (Красноармейская). Если верхние улицы все более обрастали каменным убором, то нижние были особым типом одноэтажной деревянной застройки, хотя не исключалось и вкрапление сооружений из камня. Жаль, что никто из ученых не пытался исследовать саранский архитектурный типаж. То, что сделали в этой области энтузиасты или по заказу органов культуры реставраторы, касается отдельных зданий. А типаж существовал, собственно, он существует и сегодня в немногочисленных примерах, в силу разных причин уцелевших, сбереженных. Есть еще в нашем городе заповедные уголки, да кто о них знает? Конструктивно, планировочно они действительно не выходят за рамки привычных представлений, но вот оформление фасадов домов — поэма из дерева, сочиненная и пропетая неведомыми саранскими мастерами, унесшими в небытие секреты своего искусства. Нам представляется, что нашим архитекторам, ученым, музейным работникам следует создать группу, которая занялась бы изучением деревянной архитектуры, пока есть что изучать, и следить за тем, чтобы при сносе домов, который неминуем, не гибла резьба — краеугольной камень саранского типажа, сложившегося не сто и не двести лет назад, а динамично развивавшегося, совершенствовавшегося все эти два столетия.

План г. Саранска по итогам генерального межевания 1783 г.
План г. Саранска по итогам генерального межевания 1783 г.

Из всего, что мы написали, может сложиться впечатление, что Саранск ко времени восшествия на престол Александра Первого был уже городом в полном смысле слова. Увы, это далеко не так, ибо в конце XVIII века время пристального внимания центральных властей к Саранску миновало, он давно перестал значиться пограничным городом, крепостью, центром миссионерской деятельности церкви (не потому ли захирели монастыри? ), ибо окрестная мордва в основе была христианизирована, охранять стало нечего, а статус уездного города лишал Саранск респектабельности и порождал серую провинциальность. История административной принадлежности Саранска очень любопытна, поэтому мы вкратце изложим основные ее этапы.

В XVII веке Саранском управляли воеводы по наказу, даваемому из Приказа Казанского дворца (Москва). С 1708 года, со времени первого разделения России на губернии, Саранск относился к Азовской, вскоре переименованной в Воронежскую, губернии, затем к Казанской. В 1725 году Пенза, Саранск и Мокшан были объединены в Пензенскую провинцию Казанской губернии. 15 сентября 1780 года Екатерина II учредила самостоятельное Пензенское наместничество, в состав которого был включен и Саранский уезд, после чего генерал-майор И. А. Ступишин, первый пензенский губернатор, провел ревизию двух городов — Инсара и Саранска. Примечательно, что Саранск оказался единственным уездным городом, в котором имелись на тот день все необходимые учреждения для управления краем, а значит, и соответственные здания: уездное правление, полицейская управа, суд, магистрат и т.д. Впрочем, в те времена бюрократия не отличалась большими штатами и могла вполне уместиться в одном большом или двух малых домах,— и это на территорию, которую ныне занимает сам город, Лямбирский, Кочкуровский, Ромодановский, часть Рузаевского, Старошайговского, Ичалковского, Чамзинского районов МССР и часть Лунинского района Пензенской области. Несмотря на трудности со штатами и огромные расстояния, «все присутственные места новый судопроизводства образ восприяли», саранские уездные конторы действовали не хуже, чем в других городах.

Павел I, как известно, не любил мать, если не сказать больше, и хотя не мог в корне изменить политику Екатерины, внешне, по капризу, настроению или чувству противоречия, стремился перекроить многое из того, что было сделано в предыдущее царствование. Отразилось это и на Саранске: 5 марта 1797 года Пензенское наместничество было упразднено, уезды перераспределены между Тамбовской, Саратовской, Нижегородской и Симбирской губерниями, причем к последней отошли Саранский, Шишкеевский и Инсарский уезды, так что пять лет герб Саранска вынужден был совмещать лису и стрелу с симбирским столпом. Александр I, едва взойдя на престол предков, вновь восстановил прежнее Пензенское губернаторство, и вплоть до создания мордовской автономии Саранск уже не выходил за пределы влияния Пензы[29].

Ведомственная чехарда не могла не отразиться на облике города. Один из первых саранских краеведов Г. П. Петерсон в конце прошлого века выявил много документов, которые проливают свет на состояние города полтораста лет назад. Генплан 1785 года был реализован только в малой части — и потому, что кромсать заживо старые застройки дело малопочтенное, и потому, что строительство требовало много материалов, денег, затрат рабочей силы, а всего этого не хватало. Петерсон установил, что на рубеже XVIII — XIX веков в Саранске «состояло» всего 17 казенных строений, в том числе 10 питейных домов[30]. Воеводская контора не имела даже хорошей крыши и находилась в состоянии, близком к аварийному. И вообще из всех общественных зданий только казначейская кладовая состояла «в прочности». Узники тюремного острога едва не погибали от холода в полуразрушенной тюрьме, и само положение колодников приводило в ужас. Даже управление церквями (контора благочиния) «находилось в самой крайней ветхости и без крыши». Ценнейший исторический архив погибал в двух амбарах, стоявших, как говорится, до первого ветра. Дошло до того, что казенных служащих рассаживали по частным квартирам, которые уездное начальство нанимало для своих нужд.

Казалось, просуществовав почти двести лет, Саранск поедал себя, явив все признаки тяжкого упадка. Лишившись крепости и статуса порубежной сторожи, он будто впал в спячку, таял на глазах как изнуренный болезнью человек. Что с такого города взять? Забытый богом и петербургским начальством, он затормозился в развитии, мало в чем прибавил за весь восемнадцатый век. Было в городе около 900 домов и населения немногим больше 7 тысяч человек. Мало, конечно, но это были предприимчивые люди, и они вовсе не собирались переходить из категории горожан в крестьяне. В отличие от правительственных зданий гражданские, частные постройки, в массе своей деревянные, производили иное впечатление, это были дома, поставленные крепко, вцепившиеся в землю корнями, а это уже не шутка, а основа будущего процветания. Даже всеобщие бедствия не могли сокрушить саранское сообщество, сложившееся в прочную структуру. В 1817 году на город обрушилось очередное несчастье: пожар, который выжег целые кварталы, серьезно повредил некоторые церкви, обездолил массу людей. Сгорели сотни домов, но среди потерь были и десятки ветхих строений, особенно в центре города: сараев и сараюшек, лавочек, трактирчиков, полуразрушенных казенных здании, сгнивших, покосившихся изб, с которыми хозяева в иных условиях никогда бы не расстались.

Сложилась ситуация, в которой план 1785 года мог бы реализоваться полностью. Но очевидно, что застройка снова стала предметом споров и разногласий, подчинить ее фундаментальному замыслу было не так-то просто: приступить к строительству капитальных зданий могли в первую очередь богатые купцы, которых было немало, а это не та категория людей, которая способна подчинить собственную прихоть соображениям градостроительного порядка. Да и Петропавловский монастырь не мог так просто отказаться от сонма самых безобразных по виду лавочек, облепивших монастырские стены и приносивших «христову воинству» завидный доход. Как показало будущее, центр города после пожара застраивался стихийно, разнокалиберными зданиями, но в пределах тех магистралей, что были проложены на бумаге в екатерининское время. Пожары — большие и малые — случались и в дальнейшем. Кроме пожара 1817 года (Грошева) два крупнейших выжгли полгорода в 1852 году (Филагреев пожар) и в 1869, так называемый Кубанцев пожар. Названия эти бедствия получили по фамилиям первых домовладельцев, с дворов которых пламя начало гулять по улицам и слободам. 4 сентября 1869 года Лев Толстой, въезжая в Саранск, пробирался на коляске по улицам, хранившим жестокие следы огня. На Московской улице он остановился в гостинице «Россия», возможно — одном из немногих зданий в центре, не тронутых пожаром. Находившийся поблизости Петропавловский монастырь потерпел от бедствия немалые убытки. Пламя затронуло немало других замечательных строений, в том числе церквей.

Стихийные бедствия не менее людей виновны в том, что ныне по пальцам можно пересчитать архитектурные памятники в возрасте хотя бы сто пятьдесят лет, а старше двухсот всего четыре — Пугачевская палатка, монастырский дом во дворе гостиницы «Центральной», Иоанно-Богословская церковь и остатки Троицкой церкви; к этой же категории памятников можно отнести и Трехсвятскую церковь (краеведческий музей) — это пятая по счету реликвия.

После Грошева пожара появился новый генплан (1824г.), который мы уже упоминали. Он не внес ничего принципиально нового, но поправил екатерининский план и окончательно зафиксировал сетку кварталов как с учетом первоначального официального замысла, так и с поправкой на традиции и реалии жизни, ибо застройщиков никак нельзя было похвалить за слепое повиновение букве закона. «Надзирателям от архитектуры» не удалось загнать Саранск в прокрустово ложе регламента. Город не потерял былого своеобразия, не встал по ранжиру с тысячами других крупных и мелких селений, продолжал развиваться пусть медленно, с провалами, но все же своим путем.

Собственно, старожилы еще помнят Саранск таким, каким его видели наши сограждане пять-шесть поколений назад; в том виде, в котором он дошел до наших отцов, город оформился во второй половине прошлого столетия, а многое из того, что мы встречаем на улицах сегодня, появилось на карте или на рубеже веков, или в первые полтора десятилетия текущего столетия.

Дабы не быть голословными, обратимся к важному документу, именуемому обширно и обстоятельно: «Инвентарь недвижимых имуществ города Саранска, составленный в пояснение планов городских земель, снятых в 1865 году землемером Товиевым. Сведения о состоянии городских имуществ в сем инвентаре показаны по 1-е Генваря 1871 года»[31]. Для краеведов это архивное дело — бесценный клад, ибо оно достоверно воссоздает облик города с иключительной подробностью. Надо сказать, что чтение этого документа — на редкость утомительное занятие, поэтому мы постараемся поменьше цитировать, побольше передавать информацию своими словами.

Эта бумага гласит (и это первое маленькое открытие), что в десятилетие, потрясшее обывателей Кубанцевым пожаром, в Саранске не было еще ни одной улицы и ни одной площади, как-то благоустроенной, очищенной от непролазной грязи. К концу века, правда, появились деревянные тротуары, но только в центральной части города — на Базарной, Рождественской и Московской улицах, а две каменные мостовые зарегистрированы только на конец XIX столетия[32] (на Базарной улице при въезде в город со стороны реки Инсар и на Соборной площади от храма до городской управы). Одна из каменных мостовых была устроена в 1883-1884 годах, а вторая—в 1886 году[33].

Жаль, что нет аналогичных документов более раннего времени: опись города (и планы) составлялись в 1782 году землемером капитаном Шулинусом (время так называемого первого генерального межевания, в результате которого появилось много идей переустройства городов, в том числе и приведенный нами план 1785 года), существовали такие промеры и инвентарь 1808 года, «чиненные» землемером титулярным советником Четковым; летом 1821 года Саранск обмерил землемер титулярный советник Каравайкин (итог его работы— составленный генплан 1824 года, который мы также имели возможность упомянуть выше); в 1839 году город снова полыхал огнем, не таким страшным, как Грошев или Кубанцев пожары, но все же принесшим много несчастья, после чего губернским начальством проводилась очередная инвентаризация; то же случилось и тридцать лет спустя, после пожара 1869 года. Было бы крайне интересно сравнить межевые документы разных годов: землемеры прошлых веков, особенно екатерининской эпохи, были настолько дотошными людьми, что частенько вносили в геодезические справки побочные сведения, вплоть до того, какая трава на данной земле произрастает, какие птицы водятся в городе и его окрестностях, какие звери обитают в пригородных лесах.

Но из последнего по времени документа можно вычленить много любопытных фактов, например: из 556 десятин всей городской земли (немногим более 600 гектаров) под заводами, мельницами, пчельниками и прочими предприятиями было занято 38 десятин, то есть гораздо больше, чем можно было предположить, исходя из наших, мягко говоря, скромных знаний о промышленности Саранска. Город, оказывается, не был настолько лапотным, как мы привыкли о нем думать. На 1898 год в городе было зарегистрировано 36 кузниц, 11 ветряных и одна водяная мельница[34], это не считая частных заводов Кубанцевых, Сыромятниковых, Цынговатовых и других купцов. В эталонном 1913 году уже числилось две табачно-махорочные фабрики, две маслобойни, 20 мельниц, 32 других предприятий с годовым оборотом в 400 с лишним тысяч рублей[35]. Это уже был определенный уровень индустриализации.

План г. Саранска. 1797-1801 гг.
План г. Саранска. 1797-1801 гг.

Исходя из скромных средств, которыми располагала городская дума, отцы Саранска проявляли некоторую заботу и о чистоте улиц и площадей, особенно трех центральных — Базарной, Рождественской и Успенской; очистка производилась «хозяйственным способом», т.е. по найму, и обходилась властям в 75 рублей ежегодно. А набиралась эта сумма самым простым способом: на всех трех площадях выделялись места для мелочной и овощной торговли (3x4 аршина на каждого торговца) и сдавались за незначительную плату; так как в Саранске желающих подработать на эпизодической торговле хватало, нужную сумму городская дума набирала сравнительно легко. Притом полиция очень строго следила, чтоб сами торговцы соблюдали «на рабочих местах» образцовую чистоту.

Существовали и другие статьи дохода с торговли. Городу принадлежали лавки на ярмарочной площади вблизи Успенской церкви, и только за их аренду во время ежегодной ярмарки (кстати, знаменитой на всю Россию), проходившей с 30 августа по 10 сентября, власти получали от двух до трех тысяч рублей, что по тем временам было очень большой суммой. Для сравнения — обед в трактире для простонародья стоил пятачок. Для пригородных крестьян, привозивших продукты, держали лари, в которых можно было на время сложить товар, и за это тоже взималась небольшая плата, дававшая в сумме пусть небольшой, но все же приросток к городской казне. Каких-то централизованных дотаций на благоустройство город не получал, поэтому приходилось выходить из положения где предприимчивостью, где хитростью. Знаменательно, что при такой ситуации многие благородные начинания саранской интеллигенции носили практический характер; даже тогда, когда речь шла о литературных праздниках, в программу включались высадка деревьев, приведение в порядок городского сада. Знали, что кроме самих жителей этого никто не сделает. Любопытно то, что отцами города были разработаны специальные правила, регламентирующие этику межличностных отношений жителей и обязательства обывателей по отношению к обществу и властям[36]. Например, запрещалось крыть дома соломой, бани ставить ближе пяти саженей от других построек, регламентировались (и довольно жестко) масштабы строительства, в центральной части города предписывалось иметь при зданиях красивые калитки и ворота; были запреты, продиктованные уважением к собранию, например, воспрещалось курение на площадях во время базара. Зато поощрялось наблюдение за чистотой улиц в зоне домовладений, охрана зеленых насаждений (например, строго запрещалось привязывать к деревьям лошадей), и уж совсем категорическим табу охранялся «атемарский вал»— исторический памятник, неприкосновенный для наших предков[37]. При всем провинциальном понимании культуры обыватели помои на улицу не выливали и старались не позорить себя неряшеством жилища или приусадебного участка. Надзор за санитарным состоянием занимал, естественно, значительное место в деятельности городской думы,— иначе город имел бы все шансы вымереть от очередной эпидемии. Ужасающая по силе эпидемия холеры 1847 года, охватившая многие губернии, в том числе и Пензенскую, не имела для Саранска тяжелых последствий и прошла «без особенной жестокости», как писали тогда в газетах. Сообщалось, что «в семи пораженных болезнию уездах в совокупности умерло холерою...248 человек из 799 заболевших»[38], в то время как в Саратове погибло около пятнадцати тысяч жителей. «Московский городской листок», внимательно следивший за развитием эпидемии, с тревогой замечал, что в Саранске распространение болезни усиливается, но к ноябрю город вышел из опасной зоны с небольшими потерями, какими — неизвестно. При отсутствии достаточной медицинской профилактической практики, нехватке врачей, больниц, лекарств даже единичные случаи заразных больных становились угрозой для всего города, и тем не менее Саранск устоял даже в повальной холерной беде. А это значит, что в гигиеническом отношении город не был таким безнадежно отсталым, как это представлялось с легкой руки некоторых апологетов разрушения старого и строительства нового на обломках. В этом можно убедиться, заглянув в те же «Обязательные постановления для жителей г. Саранска», где тщательно расписывались не только санитарные требования к продовольственной торговле, но и меры по предупреждению возникновения и распространения заразных болезней в быту и общении.

Город подрастал, ему требовался единый кодекс, и этот свод правил выполнял как бы функции внутренней конституции.

Примечания

1. Заинтересовавшихся этим моментом русско-мордовских отношений мы отсылаем к очерку: Антонинов А. Мордва // Пензенские епархиальные ведомости (далее — ПЕВ), часть неофициальная.— 1894.— №16.
2. См. ст.: Циркин А. В. Взаимоотношения мордвы с Киевом по данным «Повести временных лет» // Учен.зап. Мордов.ун-та. Сер. ист. наук.— 1966.— № 51.— С. 77 — 78; Его же: К истории вопроса заселения мордовских земель славянами // Тр. Мордов. НИИЯЛИЭ.— 1963.— Вып. 24.— С. 131 — 144; Его же: Русско-мордовские отношения в X — XIV вв.— Саранск, 1968.
3. Вот некоторые наиболее интересные статьи «Пензенских епархиальных ведомостей»: Смирнов Н. Религиозное состояние мордвов после принятия христианства до позднейшего времени // ПЕВ.— 1875.— № 1,2, 4,7; Снежницкий. Мордовский праздник «Вирмавы» (Вербного воскресенья) и «Вирявы». О «Вирявах» // ПЕВ.—1871.—С. 558 — 597, 627 — 634; Его же: Праздник «Петрооскос» — Петров Молян, в день Св. Апостолов Петра и Павла, в мордовском селе К-се // ПЕВ.— 1870.— С. 647 — 655, 669 — 712, 743 — 750; Островидов Ф. П. О начале распространения христианства в пределах Пензенской Епархии // ПЕВ.— 1866.— С. 19 — 28, 49 — 59, 76 — 82; Озерецкий П. Положение и деятельность духовных пастырей в мордовских приходах Пензенской епархии // ПЕВ.— 1881.— № 10 — 12; Иссинский В. Браки — «самокрутки» среди мордвов // ПЕВ.— 1889.— № 12; (Монограммист М. ) Святитель Мисаил Рязанский // ПЕВ.— 1900.— № 14; Филарет, архиепископ Черниговский. Архиепископ Мисаил // Прибавление к «Тамбовским епархиальным ведомостям».— 1864.— № 21.— С. 272 — 280. (Перепечатка из журн. «Христианские чтения», 1859, май).
4. Это было частью оборонительного рубежа, создателем которого являлся выдающийся военачальник XVI века Михаил Воротынский. Основные укрепления тянулись через Белев — Одоев — Тулу — Ряжск — Шацк — Темников — Алатырь. См., например, схему в кн.: Каргалов В. В. Полководцы. X — XVI вв.— М.: Изд-во ДОСААФ СССР.— 1989.— С. 249. Схема «Засечная черта Российского государства. 1571». Дату 1578 г. даем по книге: Воронин И. Д. Саранск: Ист. док. очерки.— Саранск.— 1961. С. 18 — 19. (Далее эту книгу будем давать без указания выходных данных); там же почерпнуты сведения о набегах на мордовские земли.
5. См., например, о создании этой засечной черты труды ученых: Наумова Д. Г. К истории засечной черты на территории Мордовии в XVII веке // Тр. Мордов. НИИЯЛИЭ.— 1963,— Вып. 24.— С. 156 — 160; Воронин И. Д. Саранская сторожевая черта и город Саранск в первые годы его существования // Зап. Мордов. МНИИЯЛИЭ.— 1951.— Т. 13.— С. 165 — 233 и др.
6. См.: Куклин В. Н. «Состоял под Российской державою... // Сов. Мордовия.— 1986.— 7 июня; Мясников Г. В. Город-крепость, Пенза.— Саратов: Приволж. кн. изд-во.— 1985.
7. ПЕВ.— 1880.—№18.
8. Черменский П. Н. Пути сношения Москвы с Поволжьем через Мордовию // Тр. Мордов. НИИЯЛИЭ.— 1968.— Вып. 34.— С. 185;— 193.
9. Петерсон Г. П. Краткий очерк достопримечательностей города Саранска и Саранского уезда // Сборник Пензенского губернского статистического комитета.— Пенза.— 1899.— Вып. 4.— С. 33 — 34.
10. Мы вновь отсылаем вас к книге В. В. Каргалова (см. №4). к главе «Михаил Воротынский», где очень хорошо описана система сторожевой службы, применявшейся на порубежных землях, в том числе и на восточных участках засечной черты.
11. Подробно этот момент истории Саранска описан в статье: Воронин И. Д. Первые поселенцы Саранска //Воронин И. Д. Статьи и очерки.— Саранск, 1957.— С.105 — 126; См. также: Воронин И. Д. Саранск.— Саранск, 1961.— С.6 — 46 и далее; Есть материал и в указ. статье Воронина И. Д. «Саранская сторожевая черта и город Саранск в первые годы его существования» (см. № 5).
12. См. указ. ст.: Воронин И. Д. Первые поселенцы Саранска. — С.108 (см. № 11).
13. Тишкин В. Саранск: страницы прошлого // Сов. Мордовия.— 1980. — 15 июля.
14. Цит. по кн.: Xвощев А. Очерки по истории Пензенского края. — Пенза, 1922. — С.42.
15. Еремин Г. В. Саранская крепость в первой половине XVIII века // Тр. Мордов. НИИЯЛИЭ.— 1972.— Вып. 43.— С. 317 — 318.
16. Савин О. М. В глубь веков // Сов. Мордовия.— 1985.— 29 янв.
17. См., например: Масловский А. Историческое описание Саранского Спасского собора: Очерк. — Пенза, 1887.
18. Материалы о Саранском Богородицком монастыре см: ПЕВ.. — 1*903.— № 7 — 8, 1902.— № 14.
19. ПЕВ.— 1902.— № 14.— С. 595 — 597; 1903.— № 7 — 8.— С. 282 — 292; 1880.— № 19.— С. 22 — 31.
20. Один из вариантов этой карты, хранящийся в Республиканском краеведческом музее, датирован 1807 г.
21. ПЕВ.— 1902.— № 14.— С. 593 — 594Ц903.— № 7 — 8.— С 279 — 280.
22. Там же.
23. См. ст.: Афанасьева 3. Саранский «проспект» // Сов. Мордовия.— 1985.— 13 сент.
24. Цит. по ст.: Хохряков В. X. Строельная книга г. Пензы // Сборник Пензенского губернского статистического комитета. — Пенза, 1899. —Вып. 5. — С.21.
25. События Большого Кубанского погрома мы излагаем в основном по указанной статье Г. П. Петерсона «Краткий очерк достопримечательностей
248
города Саранска и Саранского уезда».— С. 37 — 39 (см. № 9); Большую статью на эту же тему Г. П. Петерсон опубликовал в «Пензенских губернских ведомостях» за 1887 год; См. также: Пензенская епархия: Ист. -стат. описание.— Пенза, 1907.— С. 4 — 5.
26. Указ. статья Петерсона Г. П. Краткий очерк достопримечательностей Города Саранска и Саранского уезда.— С. 39 (см. № 9); Указ.кн.: Воронин И. Д. Саранск.— С. 58 — 65 (см. № 11).
27. Рекомендуем ознакомиться с кн.: Зорин А. Н. Уездные города Казанского Поволжья. — Казаны Изд-во Казан, ун-та, 1989. Принципы перестройки Поволжских городов в ней изложены на основе широкого архивного обследования.
28. ПЕВ.— 1903.— № 7 — 8.— С. 283 — 284.
29. См.ст.: Xохряков В.Х. Открытие, упразднение и восстановление Пензенской губернии // Юбилейный сборник Пензенского губернского статистического комитета.— Пенза, 1901.— Вып. 5.— С. 1 — 24 (Каждая статья сборника имеет самостоятельную нумерацию страниц, поэтому, помещенная за статьей Хохрякова статья Г. П. Петерсона «Саранские правительственные учреждения...» вновь имеет обозначение страниц от 1 до 20).
30. Эти данные приводим по статье: Петерсон Г. П. Саранские правительственные учреждения в начале XIX века // Юбилейный сборник Пензенского губернского статистического комитета. — Пенза, 1900.
31. Данный документ — лишь часть большого дела по землеустройству г. Саранска. См.: ЦГА МССР, ф. 20, оп. 1, д. 362. Даже конспективное, беглое цитирование заняло бы слишком много места, поэтому мы передаем содержание «Инвентаря...» в собственном переложении. Подробное описание постройкам дается с л.-23 до л. 55 (об).
32. Отчет Саранской городской управы за 1898 г. — Саранск: Тип. Н. и И. Сыромятниковых, 1899.
33. Отчет о действиях Саранской городской управы за 1888 г. — Казань.— 1889.— С. 5
34. Указ. кн.: Отчет Саранской городской управы за 1898 г. (см. № 32); там же приводятся данные о городском хозяйстве.
35. ЦГА МССР, ф. 75, оп. 2, д. 40, л. 64. Ведомость о числе заводов и фабрик в г. Саранске за 1913 г.
36. Обязательные постановления для жителей г. Саранска. — Саранск: Тип. Н. и И. Сыромятниковых, — 1898.
37. Там же.
38. Московский городской листок, 1847, 20 сентября.

Источник: Бахмустов С., Лаптун В. Разорванное ожерелье. - Саранск: Мордов. кн. изд-во, 1991.

Вид г. Саранска с юго-востока. Конец XIX - начало XX в.Генеральный план реконструкции г. Саранска с наложением на план межевания 1783 г.Г.П. ПетерсонКнига со статьей Г.П. Петерсона "Саранские правительственные учреждения в начале XIX в."План г. Саранска. 1808 г.План г. Саранска. 1824 г.
Метки: Разделы: 

Похожие материалы

Просмотры Дата создания Тип Автор
Старый Саранск 11,575 03.07.2012 Публикация писарь
История саранских храмов 8,142 16.07.2012 Публикация писарь
Исторические достопримечательности Саранского края 5,260 16.07.2012 Публикация писарь


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама