Окские пароходчики

Аватар пользователя admin
Версия для печатиВерсия для печати

Содержание

Тезки

Приокские луга покрылись буйным многотравьем. Наступила та недолгая пора смешения на них всевозможных красок, когда дерзко и безудержно разные цвета соседствуют друг с другом: фиолетовый, жёлтый, зелёный, белый, розовый. Буйство перед неизбежным концом. Полягут под косами колокольчики, донник, кипрей и таволга. Только кое-где на буграх, уцелев, будет розоветь мальва, продолжая сезонную череду красок. Станет к тому же она как бы вестником того, что скоро полыхнёт багрянцем прибрежный неприметный тальник, поманит пурпуром и золотом лес у речной излучины.

Подобно краскам, сезонно чередуются в лугах и звуки. В пору многоцветья уже нельзя услышать там жаворонков, только кузнечики стрекочут да однотонно, тихо гудят шмели.

И завершая эту чудную пору, гимном ей, апофеозом поднимется над лугами песня косцов.

До косьбы оставалось ещё несколько дней, а в поднебесье уже летел мощный, красивый бас. Пел юноша, пребывавший в том возрасте, какой в XIX веке, на исходе которого он родился, назывался отрочеством. Петь в таком возрасте опасно - можно потерять голос, и ученик рязанской частной гимназии Зелятрова Александр Пирогов об этом знал, но не мог не петь, а потому, чтобы избежать нареканий и запретов, уходил в луга, к Оке. «Ах, ты, солнце, солнце красное»,- неслось над рекой.

Заслышав песню, высыпали на верхнюю палубу парохода пассажиры. А юный певец замолчал. Смотрел с восхищением, как выплывает из-за луки белоснежный красавец, и мечтал. Через много лет он рассказывал сыну: «...Бывало, сижу на берегу Оки, надсадив связки от безуспешных проб голоса (я часто бегал петь в луга, чтобы никто меня не слышал), и всё равно мечтаю, каким певцом знаменитым буду. Таким знаменитым, что... А в это время из-за Пьяной луки пассажирский пароход выворачивается эдаким белым лебедем. Вывернулся, порозовел весь от закатного солнышка, а на сиянии колеса название - "Елена". (Это пароходчик Качков в честь своей дочери назвал.) "А я вот таким знаменитым артистом буду,- думаю,— что на сиянии же подобного красавца парохода будет "Александр Пирогов" написано"».

О своей полудетской мечте Пирогов вспоминал в назидание сыну. И главным в воспоминании была не сама мечта, а то, что она исполнилась благодаря трудолюбию и упорству мечтателя. И толчком, сконцентрировавшим трудолюбие и упорство юноши, было его честолюбивое желание увидеть на Оке пароход своего имени, подобный качковской «Елене».

Уверенно называя владельца парохода, Пирогов имеет в виду пароходчика Ивана Александровича Качкова, имя которого хорошо было известно в Рязани. И назван «белый лебедь», действительно, в честь дочери владельца - Елены. Однако это имя присвоил пароходу не Еленин отец, а её дед, Александр Викулович Качков - человек, тоже умевший претворять мечты в действительность. Благодаря этой его способности началось на Оке движение пассажирских пароходов от Нижнего Новгорода до самой Москвы.

При разных жизненном пути и роде деятельности, при том, что тёзок - Александра Пирогова и Александра Качкова - разделяли почти три четверти века, обоим присуща была неизбывная любовь к Оке. Любовь, передаваемая не то что с молоком матери, а генетически. Деды-прадеды их жили у Оки. И на Александрах эта любовь не кончилась, передалась их детям, хотя связь потомков с рекой тоже оказалась разной. Сыновья Качкова владели судами и организовывали их движение по Оке. Сын и племянник Пирогова частенько плавали на этих пароходах. Правда, когда те уже не принадлежали Качковым. И осуществилась мечта рязанского гимназиста Шурика Пирогова: одно время ходил по Оке пароход «Александр Пирогов», а бывшая «Елена» стала называться «Григорий Пирогов» - именем самого старшего из братьев певцов. Не случиться бы этому переименованию, если бы не Октябрьская революция... А главное - если бы в селе Ерахтур не родился в 1826 году младенец мужского пола, наречённый Александром.

Общий вид села Ерахтур. Фото Р. Ростиславова

В каком месяце, какого числа он родился ни мне, ни до меня краеведам не удалось установить. И месяцеслов не помог нам определить этого: едва ли не в каждом месяце года упоминается святой Александр. Предположила: наверное, родители, крестьянин Викул (кстати, в месяцеслове нет такого имени, есть Вукол) и его жена, назвали мальчика не в честь какого-то святого, о котором им мало что было известно, а, скорее всего, в честь почившего 19 ноября 1825 года императора и, значит, он родился в ноябре. И не ошиблась. Точную дату рождения установил потомок Качковых - Ростислав Борисович Ростиславов и предоставил мне копию страницы «Метрической книги на 1826 год, часть первая о родившихся». На ней значится, что младенец, названный Александром, родился 18 ноября, крещён 23-го, отец его - «села Ерахтура крестьянин Вукол Яковлев Качков» (всё-таки Вукол!), восприемник - «села Ерахтура крестьянин Ефим Ефимов». Ни мать, ни восприемница почему-то не указаны.

Согласно семейным преданиям Ростиславовых у Александра было двое братьев, Пётр и Павел.

Вот, собственно, и всё, что можно установить о сорока с лишним годах жизни Александра Качкова по письменным источникам, то есть до того времени, как он стал пароходчиком. Обстоятельства его биографии в этом звании тоже скрыты плотной завесой времени (полтора века!), сквозь которую проступают только те, что связаны непосредственно с пароходами. Остальное можно лишь приблизительно реконструировать. Известно, что с Ерахтуром Александра Качкова связывало не только рождение. Это село наложило отпечаток на всю его жизнь - недаром же говорится: «Где жить, там и слыть».

Такое выгодное «питейное дело»

Дом у бурлака мог быть в Ерахтуре, хотя статистические справочники, составленные уже во время торжества пароходов, об этом умалчивают. Рязанская губерния входила в число девяти губерний, откуда крестьяне нанимались в бурлаки. А Волга и Ока являлись основными реками, по которым тянули суда. В начале XIX века на них трудилось до 600 тысяч бурлаков.

Да и для временного бурлацкого отдыха Ерахтур подходил тоже: тут тебе и церковь, тут и кабак, тем более, по преданию, в этих местах некогда отдыхали былинные богатыри Добрыня Рязанич и Илья Муромец. Н.И. Шишкин приводит в своей книге статью Гильдебрандта «Сказание о Касимове и его уезде», опубликованную в 1864 году, где говорится:

«Касимовский уезд может гордиться тем, что почва его служила ареною действия для богатыря Добрыни... свидетельством этому могут служить Добрынь остров, земляное возвышение, в семидесяти саженях от Оки (неподалёку от села Ерахтура), во время водополья представляющее из себя остров; верстах в шести находится другое возвышение по имени Пупки.

Народное предание говорит, что на Пупках сидел Илья Муромец, а на Добрыне острове Добрыня Никитич и что эти два богатыря перебрасывались топорами».

Кстати, эти места, начиная с середины 30-х годов XX века, стали любимым местом летнего отдыха певца Александра Пирогова, и Добрынь остров (Добрынин остров, Добрыня) упоминается в книгах о нём, «Его голос как океан» и «Сын Оки».

В книге «Его голос как океан» её автор-составитель Ярослав Пирогов приводит иное объяснение названия острова:

«Бытовало предание, что былинный богатырь Добрыня Никитич, как-то развлекаясь, закинул в небо свой боевой топор. Там, куда он упал, взрыв землю, и образовался холм. <...> Более 15 лет Добрыня была главной базой Пироговых».

В XIX веке богатыри развлекались иначе: уже не перебрасывались топорами на столь дальнее расстояние, не закидывали их в небо, а шли с устатку в питейное заведение. Заметим, что кабаками они назывались только до 1651 года, потом именовались кружечными дворами, а питейными заведениями стали с 1746 года. И это название как бы повысило их статус, упрочило значимость. Вино там продавалось двух сортов - простое и двойное, то есть прошедшее двойную перегонку, и продавалось даже вёдрами. «Ведро двойного стоило 5 рублей 7 копеек, простого - 2 рубля 53 копейки, - сообщает В.Г. Милованов в книге «Кадомский край». Для сравнения, что по чём было в то время, приведу цитату из книги В.А. Панкова «Иду Мещёрой»:

«Опись и оценка движимому и недвижимому имению корнета Григория Мартынова сына Свищева, состоящему в Касимовском уезде в селе Борках (от него до Ерахтура рукой подать. -И. К.). Учинена мая 17 дня 1784 года... Во дворе крестьяне: Пимен, коему цена три рубля, Моисей, коему цена три рубля. У Пимена жена Анна Афанасьевна, коей за дряхлостью цены не полагается. У них приёмыш незаконнорождённый, воспитанный ими Корней по крёстному отцу Михеев, кому цена десять рублей. У Моисея жена Афросинья, коей цена четыре рубля. Дочь девка Мария, коей цена один рубль. Изба чёрная соснового лесу на семнадцати венцах ветхая с четырьмя волоковыми окнами, крыта дранью. Печь глиняная всего ценою два рубля пятьдесят копеек. Передние сени ветхие ценою десять копеек. На дворе баня сосновая на тринадцати венцах, крыта соломою, ценою один рубль».

Да и в книге того же Милованова приводятся данные о денежных средствах, которые можно сопоставить с ценами на вино: «В 1732 году Сенат своим указом определил отпускать воеводским канцеляриям Шацкой провинции на канцелярские расходы 20 рублей, на погоны посыльным - 5 рублей и на починку зданий 10 рублей в год».

Так что совсем не дёшево стоило это самое вино.

«Для домашнего пользования жителям разрешалось варить пиво и мёд, медовуху, уплатив в казну акциз с ведра,- развивает тему Милованов. - Незаконная продажа спиртного, кормчество, строго наказывалась штрафом, поркой кнутом на торгу, ссылкой в дальние города. Имущество и поместья неоднократно уличённых в кормчестве конфисковывались в пользу государя. Не оставались безнаказанными и "питухи". Правда, с ними обходились несколько помягче. "Уложение" царя Алексея предписывало: "Питухов -бить кнутом по торгам и сажать в тюрьму на год"».

Выгоднейшее средство дохода видели русские государи в продаже «горячительных напитков» и до Алексея Михайловича. И постепенно неуклонно спаивали свой народ. Так, в «Жалованной Грамоте Иоанна IV Грозного, данной слобожанам Ямской слободы» (в Касимове), содержится такое предупреждение:

«Ослабил естми им брагу держать про себя, а пива и мёда и вина на корчмы им у себя отнюдь не держать. И будет у кого корчма или своего питья прикащику и старостам у того слобожанина корчма выпяти, а заповеди взятии на меня, царя и великаго князя два рубля денег. А выметь кто у кого слобожанина корчму опричь прикащика и старост, и на том прикащике и старостах взять заповеди на меня, царя и великаго князя, по пяти Рублев денег, а того слобожанина казнити торговою казнию бить кнутом, да его слободы выслать вон, а двор и животы описать на меня, царя и великаго князя...».

Не гнушались питейными доходами и касимовские мусульмане. Малолетний касимовский царевич Сеид-Бурган, возглавивший Касимовское царство после смерти отца, жалуется царю Михаилу Фёдоровичу на своего подданного Исенгилдейку, который подговаривает мачеху и тёток царевича отбирать у того «иже день вино и мё д »: «... Я, холоп твой, владел до твоего государева указу кабаками и томгою и всякими доходы, чем владел отец мой, и они были во всём покойны, а нынче государь, по его Ингельдейкову наученью, хотят товож прокладу без вина и без мёду не хотят быть ни на час...».

Известна грамота царя Михаила Фёдоровича от 16 апреля 1643 года об отмене самовольно организованных торгов на Гуском погосте в десяти верстах от Касимова. В ней, в частности, указывается не только на самовольную торговлю, но и на то, что «разных помещиков приказчики и старосты и крестьяне около Касимова и около Гуского погоста по сёлам и по деревням винокурят безпрестано... и Касимовские де кабаки от тое их винные продажи запустели и чинитца недобор великой...».

Поддерживая интересы царевича и запрещая этот несанкционированный торг, царь велит касимовскому воеводе РафуРодионовичу Всеволодскому (Всеволожскому) изъять незаконно изготовленное вино, а производителям - «наказанье им чинить по прежнему нашему наказу, каков тебе наш наказ дан из Посольского Приказу...».

Таким образом, борьба с «самогонщиками» - это не борьба с пьянством. Кабаки - государственные учреждения, и с особым тщением один из них описывается в писцовой книге:

«В Касимове на площади позади лавок кабацкой, на дворе хором изба на подклете, перед нею сени, а подле сеней ледник, да напротив той избы и ледника другая изба, и збирают на том кабаке прибыль на государя верные целовальники, а кабацких судов на том кабаке, ендова медная и ведро, да ведро мерное деревянное, три чарки деревянныя, пять ставцов красных деревянных, три каменки деревянныя, три ендовы деревянныя по четыре ведра, шесть ковшей деревянных, пять бочек винных, вёдр по двадцати и по двадцати пяти и тридцати да три бочки винных, одна в два ведра, другая в три, а третья в четыре ведра, три бочки медвенных, одна в двадцать ведр, другая в двадцать шесть, третья в тридцать ведр, мерник медвяной в десять ведр, да три мерника больших, в чём мёд ставят мерник в двадцать ведр, другой в тридцать, а третий в тридцать пять ведр».

Был, по-видимому, и винокуренный завод, поскольку упоминается в писцовой книге «винокуренный ручей», у которого располагалась слобода «великия государыни Инокини Марфы Ивановны», матери царя Михаила Фёдоровича. Но, к сожалению, писцовые книги дошли до автора «Истории города Касимова с древнейших времён» не целиком. Он нашёл лишь часть их в касимовской ямской слободе. Чудом уцелели! По истине - «рукописи не горят»!

Едва ли очень отличался кабак в Ерахтуре от касимовского. Есть сведения, что уже не один кабак, а кружечные дворы в 1659 году были приписаны к Посольскому приказу, и доход от них шёл в царскую казну.

Питейный промысел расцветал в стране повсеместно, им стали заниматься дворяне. При Екатерине II не брезговали им даже КНЯЗЬЯ Гагарин, Долгоруков, Куракин.

В Рязани чрезвычайно разбогател на винном откупе Гаврила Васильевич Рюмин. Сын мещанина, он рано лишился отца, а во время большого пожара — имущества. Оставшись в родном городе без крыши над головой и без поддержки, он решил искать счастья в соседнем Владимире. На первых порах, как Алексашка Меньшиков, торговал в разнос пирожками и оладьями, пока его, трудолюбивого и расторопного, ни заметили и ни пригласили себе в помощники откупщики вина. Поднаторев у них, Рюмин сам занялся откупом. Вернулся в Рязань, заручился поддержкой одного из самых богатых купцов города П.А. Малынина и вскоре превзошёл его по оборотистости и богатству. Деньги дали ему возможность расстаться с мещанством: он сделался сначала купцом, достигшим первой гильдии, а потом и дворянином. Получая всё новые и новые чины, поднялся до чина статского советника, равного генеральскому (бригадирскому). Дворянство однако не мешало ему не только вести торговлю спиртными напитками, но и производить их.

«На речке Лыбедь, в овраге успешно действовал рюминский водочный завод,- пишет Дмитрий Коновалов в очерке «Рязанские меценаты».- Это было деревянное здание, в котором один корпус занимали печь и три медных куба, а в другом находились три подвала. К заводу примыкали погреб и избы рабочих. Всего на заводе работало 12 рабочих во главе с водочным мастером из мещан. Заводишко был мизерный, а доход давал внушительный: в течение одного года готовилось около 3 700 вёдер сладкого коньяку и бальзама, что и продавалось в Рязани "разными ценами"».

Владел Гаврила Рюмин ещё полотняной фабрикой и 12 000 крепостных и, конечно, немалыми деньгами, большую часть которых предпочитал держать дома в сундуке, чтобы всегда были под рукой, и можно было бы ими распорядиться без лишних хлопот.

Бедный сирота, разносчик пирожков в конце жизни сделался настолько значительной персоной, что принимал у себя императора Александра I и не просто давал в его честь обед - Александр, приехав в Рязань, остановился в его доме.

Видимо, сознавая, что своё богатство он во многом составил благодаря людским порокам и способствуя им, Рюмин не жалел денег на благотворительность и прославился как меценат. За меценатство он как раз и получал ордена и чины. Так, в 1812 году на военные нужды он пожертвовал около миллиона рублей. На его средства ремонтировались в Рязани Успенский и Рождественский соборы, воздвигались церкви в губернии, строился второй ярус колокольни Успенского собора. Рюмин содержал рязанский театр, который тогда назывался «Оперным домом», на сцене театра выступал и рюминский хор. После смерти Гаврилы Рюмина его меценатскую деятельность продолжил старший сын Николай (детей у Гаврилы Васильевича было шестеро, четверо — сыновей). Он с 1833 года до конца своих дней оставался почётным попечителем Рязанской мужской гимназии. Подарил ей, купив за 100 ООО у брата, красивое здание для «благородного пансиона». В купленном им здании открылась и женская Мариинская гимназия. На деньги Николая Рюмина наконец достроилась колокольня Успенского собора, которая сооружалась примерно полвека.

В Рязанской губернии при Николае I с успехом воспользовался винным откупом и молодой дворянин Александр Иванович Кошелев, вошедший в историю как крупный земледелец-реформатор, талантливый организатор сельского хозяйства, поборник отмены крепостного права. А разбогатеть ему на первых порах позволил винокуренный завод, оказавшийся в приобретённом у КНЯЗЯ В.В. Долгорукого имении. Находилось оно в селе Песочня Сапожковского уезда Рязанской губернии, далеко от Ерахтура, Оки, бурлаков и корабельщиков. Винный откуп не считался в дворянской среде делом достойным, и Кошелева заставила заняться им необходимость: некуда было девать зерно, и молодой предприимчивый хозяин пустил его на винокурение, взяв на откуп поставку хлебного вина в Сапожок. Первый же год принёс ему стотысячный доход. Воодушевлённый столь быстрым успехом, Кошелев расширил рынок сбыта. В него вошли Ряжский и Зарайский уезды Рязанской губернии и Коломенский уезд Московской губернии, города Спасск и Егорьевск.

Кошелев был прекрасно образован: в 18 лет экстерном сдал экзамены за полный курс Московского университета, совершенствуя позднее образование, слушал лекции в университетах Европы. Карьера сановника его не прельщала, как и несметное богатство само по себе. Деньги ему были нужны, чтобы преобразовать сельское хозяйство, хотя бы в собственном имении. Он писал матери: «Постараюсь сделаться первым агрономом России. Менее чем через пять лет я удвою свои доходы и произведу чувствительное улучшение в положении крестьян. <...> Я устрою сельское хозяйство по новому способу...».

Винный откуп дал Александру Кошелеву стартовый капитал. В 1850 году помещик оставил питейное дело и даже направил в Министерство финансов записку о вреде откупной системы.

«Мечта человека»

В те же самые годы Александр Качков, вероятно, только разворачивался в этом прибыльном предприятии. Однако он, как и Кошелев, не собирался заниматься питейным промыслом всю жизнь, но вовсе не из благородных соображений: здоровье и благополучие клиентов его не волновали. Ему надоели многоведёрные кадки, ендовы, ковши и прочая питейная утварь. Надоели затёртые медяки и засаленные бумажки. Надоел Ерахтур, хотелось вырваться на простор из опостылевшей сельской обстановки.

Объясняя матери своё желание покинуть столицу, Александр Кошелев писал: «За границей буду обращать внимание на агрономию и относящиеся к ней науки,- одним словом,- постараюсь с возможной пользой употребить своё время». А ранее признавался: «Как ни сильно во мне желание учиться, но оно не может наполнить всего моего существования: мне нужна жизнь действительная».

У Александра Качкова тяга к перемене мест не была вызвана желанием совершенствовать своё образование. Желание, возможно, и было, да отсутствовали возможности, чтобы его осуществить. Крестьянский сын, он мог до 1838 года рассчитывать лишь на учёбу в Касимовском уездном училище, позднее - в народном училище родного села. И никаких потом совершенствований! Единственная в губернии Рязанская мужская гимназия не принимала воспитанников уездных училищ. Они считались низшими учебными заведениями с законченным курсом. Поступить же в гимназию без всякой подготовки было нереально: приём сопровождался вступительными экзаменами по чтению, письму и арифметике. Кроме того, крестьян в гимназию принимали неохотно, а крепостных не принимали вообще. Даже в начале XX века государственная гимназия продолжала оставаться в основном дворянским учебным заведением, потому-то не дворянин Александр Пирогов и поступил в частную гимназию.

Александр же Качков мог вообще нигде не учиться, быть малограмотным и даже безграмотным, как Гаврила Рюмин. Парадокс того времени: успешные предприниматели из мещан и крестьян зачастую не умели ни писать, ни читать, вместо подписи ставили под документами крестик. Зато умели считать и делать деньги.

Причём это парадокс не национальный, а всемирный. Известный изобретатель ножной швейной машинки Зингер едва умел читать, о чертежах понятия не имел, однако же благодаря своему случайному изобретению стал миллионером.

О миллионах Александра Качкова исследователи его деятельности умалчивают и оценивают его состояние в пароходах. Но, чтобы обзавестись пароходами, всё-таки нужны были сначала рубли. И ещё нужна была мечта!

В отрочестве он решил, что обязательно оставит Ерахтур - уйдёт, уедет, уплывёт на каком-нибудь паруснике. Этому способствовали рассказы о дальних странах бывалых людей. Они посещали питейное заведение, то возвращаясь из странствий, то на пути к ним. И чем бы ни вызваны были их путешествия, нуждой ли беспросветной, жаждой ли к перемене мест, побывальщины рассказчиков за чаркой были всегда интересны, всегда будили
воображение у прислуживающего им мальчонки в белом фартуке с полотенцем на руке, звали его в дорогу. Его удерживало только то, что с малолетства он знал значение в жизни денег, цену им.

Не хочется предполагать, что в отрочестве и юности Александр Качков повторял судьбу Гаврилы Рюмина. Думаем мы, что сызмальства он приучался к питейному делу, продолжая семейную традицию, а отец его зарабатывал на жизнь питейным откупом и мало до отличался от Наума из поэмы Некрасова «Горе старого Наума»:

Науму паточный завод
И дворик постоялый
Дают порядочный доход.
Наум - неглупый малый.

Питейный дом его стоит
На самом «перекате»;
Как лето Волгу обмелит,
К пустынной этой хате

Тропа знакома бурлакам:
Выходит много «чарки»...
Здесь ходу нет большим судам,
Здесь «паузятся» барки.

Горе старого Наума, по Некрасову, заключается в том, что в погоне за деньгами тот пропустил любовь, не обзавёлся семьёй. Вот в этом последнем и отличается некрасовский герой от ерахтурского откупщика. Впрочем, многочисленные потомки Вукола (Викулы) не знают, кем он в действительности был, да в общем-то ничего о нём не знают. Но, может быть, именно он и внушил Александру мечту о «кораблях, королях и капусте», то есть о кораблях и славном городе Касимове.

Да, не собирался Александр бежать из Ерахтура, куда глаза глядят. Он мечтал о Касимове, может быть, потому, что других городов не видел, а, может быть, потому, что с малых лет уверовал: прекраснее города нет на всём свете, и никакие свидетельства людей бывалых не могли поколебать его убеждения. Тем более в их рассказах о дальних странах Касимов всегда присутствовал, хотя и было до него лишь вёрст тридцать. Несмотря на то, что официально город давно утратил статус столицы Касимовского царства, он продолжал оставаться ею в представлении жителей уезда, сумел (сильна традиция, привычка!) сохранить к себе исключительное внимание российских правителей.

Дважды в городе побывал Пётр I: в 1695 году, когда с караваном судов отправился в Азовский поход, и в 1722 году. По преданию, во время первого посещения он осмотрел городские достопримечательности, в том числе строящуюся в Пушкарской слободе Богоявленскую церковь, первую каменную церковь в Касимове, и вновь возводимые после пожара городские деревянные стены и башни. Царь остался доволен строительством церкви и выбранным для неё местом.

Она возводилась на месте сожженного ордынцами в 1376 году очень древнего мужского Богоявленского монастыря. Его якобы в начале XI, а то и в конце X века основали монахи, присланные великим князем Муромским Глебом Владимировичем. На это будто бы указывал закладной камень, хранившийся долго в церковном алтаре. Князь же Глеб Владимирович умер задолго до того, как прибыл в эти места великий князь Суздальский, с именем которого связывали основание города в 1152 году.

Строительство традиционных крепостных укреплений (деревянных стен и башен) Пётр не одобрил: их значение в обороне города, по его мнению, устарело.


Касимов. Вид из-за реки. Набережная

О втором посещении Петра рассказывали, что ему понравились живописность города, на который он смотрел с реки, и уже построенная Богоявленская церковь. Услышав похвалы городу, сопровождавший царя шут Балакирев, попросил того позволить ему называться касимовским ханом, коль скоро в городе нет такового. Царь позволил, наверное, принял просьбу любимца за очередную шутку и вспомнил пословицу «Хоть горшком назови, только в печь не станови».

Однако Балакирев просил всерьёз и напомнил о слове царя после его смерти императрице Екатерине I, которая была ему обязана. Он при жизни Петра в качестве почтальона участвовал в переписке императрицы с её возлюбленным камергером Виллимом Монсом. Когда любовная интрига открылась, Балакирев сумел промолчать о ней и под пытками, отправился на каторгу, но не предал императрицу. Та оценила его преданность. После смерти Петра просьбу исполнила. Последние годы жизни, уже во время царствования Анны Иоанновны, Балакирев провёл в Касимове, на ханском подворье, время от времени вспоминая своё былое шутовство и устраивая публичные потехи. Например, как-то велел доставить к обрыву воз сена и сбросить его с кручи, предварительно, правда, заставил выпрячь лошадей. Воз кувыркался, разваливался, сено летело... Случайные прохожие застыли в недоумении. Не весело, но удивительно, неожиданно, нелепо.

Однако устраивать нелепости было и в характере царя. Рассказывали, что своё второе посещение города он ознаменовал тем, что приказал корабельному артиллеристу снести верхушку касимовского минарета, на который по ошибке, приняв за церковь, перекрестился. По его милости мечеть долгие годы стояла «без головы». Только у Екатерины II татары выхлопотали позволение достроить её.

Рассказывали ещё, что царь Пётр охотился в окрестностях города на медведя. И по его велению на месте одного из привалов, очень ему понравившемуся своей красотой, был вырыт пруд, который получил название «царёв», а село близ него стало называться Царицыно.

Существовало ещё одно предание, связанное с именем царя, но уже Алексея Михайловича. Об этом предании, вероятно, знал и Пётр и вспоминал его в Касимове. Царь Алексей Михайлович восемнадцатилетним юношей едва ни женился на касимовский девушке Ефимии Всеволожской, дочери того самого воеводы Рафа Радионовича Всеволожского, который уже упоминался в связи с обращением к нему царя Михаила Фёдоровича. Юный царь выбрал Ефимию или Афимью из шести претенденток - царских невест (всего же на смотрины съехалось двести красавиц). И вдруг на официальной помолвке она упала в обморок. Свадьба расстроилась. Официальные лица заподозрили, что у девушки «падучая», что воевода скрыл это, желая видеть дочь царицей, а себя боярином. Его пытали, потом всю семью отправили в сибирскую ссылку. Через шесть лет, узнав, что Всеволожские оклеветаны и происшествие на помолвке «учинилось по ненависти и зависти» (на девушку каким-то образом навели порчу), обманутый в своих надеждах и чувствах царь разрешил изгнанникам вернуться. Однако им предписывалось жить «в Касимовском уезде в дальней их деревне, а из деревни их к Москве и никуда отпущати не велено».

Любовь любовью, но нельзя предавать огласке ошибки царя, даже сугубо личные. Свидетелем пребывания в Касимове царственной особы Александр Качков мог быть и сам. В 1837 году Касимов посетил, путешествуя по центральным губерниям России, наследник-цесаревич, будущий «царь-освободитель» Александр II. Его сопровождал воспитатель - знаменитый поэт Василий Жуковский. Они прибыли в город на лошадях со стороны Мурома, откуда город не производит хорошего впечатления. Зная двуликость Касимова и желая показать его наследнику во всей красе, городская знать устроила в честь высокого гостя за рекой в Дубовой роще пикник, а по сути, грандиозное действо _ сабантуй — с выступлениями местных музыкантов, певцов, плясунов, с конными состязаниями. Молодой ямщик Мишка Ивакин удивил собравшихся, промчавшись, стоя на спине лошади. Наследнику вручали и подарки. Одна знатная татарка преподнесла ему на подносе вышитый золотом национальный женский костюм. Бывший касимовский купец, ставший архитектором и краеведом, Иван Сергеевич Гагин подарил гостю рисунок (с описанием) города со стороны реки. Гость поспешил ответить на подарок своей золотой табакеркой. Позднее уже из Петербурга он прислал Гагину золотую медаль. На пикнике же одарил и Мишку Ивакина - деньгами, а всех присутствующих признанием, что «со стороны Мурома Касимов - деревня, из-за Оки - губернский город».

Поражает своею двуликостью город и теперь. Подъезжающим к нему по шоссе он покажется обыденно скромным и сказочно красивым предстанет перед теми, кто смотрит на него с Оки. Она под городом изгибается, делает излучину. И повторяющая излучину улица Набережная с расположенными лицом к реке домами будто замыкает шествие разновеликих и разномастных зданий, спускающихся к Оке с кручи, чуть ли не из поднебесья. Это слияние города с небом особенно чудится ранним утром и вечером, когда в домах зажигаются огни.

И, конечно, очень украшает его Ока. Она здесь широкая, очень величавая и на взгляд спокойная, в солнечный день — сияющая и сиятельная, в непогоду - смурная, неприветливая, но всё равно прекрасная. И словно для того, чтобы любоваться ею постоянно, расположился Касимов на круче, амфитеатром. Не застроили касимовцы подходы к ней, не засадили побережье деревьями, не позволили и дикой поросли оккупировать его. Считается, что любовное отношение к реке - русская национальная традиция. Известный историк Ключевский отмечал: «С рекой русский жил душа в душу. Он любил свою реку, никакой другой стихии не говорил столько ласковых слов. Река является даже своего рода воспитателем чувства порядка и общественного духа в народе». Любить-то любил, но по-своему, как говорят, когда не видно проявления любви. Потому-то не видно красавицы Оки у древнего села Клишино (некогда оно входило в Рязанскую губернию), тоже расположенного у Оки на круче. Побережье в каких-то зарослях. Бег домов к реке усмиряет не нарядная Набережная, а стремительный и опасный поток машин. О Рязани и говорить нечего. Она не у Оки, а близ неё, как Ерахтур. Ну а те реки, что протекали у самого города или через него, жители, любя, погубили. Горько их вспоминать, а потому приведём признание в любви Оке писателя Варлама Шаламова - в отличие от Волги, не так уж часто посвящались ей стихи:

Далеко-далеко от московского гама
Тишиной настороженный дом,
Где блистает река у меня под ногами,
Где взмахнула Ока рукавом.

И рукав покрывают рязанским узором,
Светло-бронзовым соснам под лад.
И под лад чёрно-красным продымленным зорям
Это вечный вечерний наряд.

Не отмытые храмы десятого века,
Добатыевских дел старина,
А заря над Окой - вот мечта человека,
Предзакатная тишина.

В начале лета 2009 года я с друзьями (москвичами и рязанцами) побывала на берегу Оки напротив Касимова, там, где когда-то его именитые жители устраивали пикник в честь цесаревича. Переправились мы через Оку по современному мосту на комфортабельной машине. Увидели город издали, с высоты моста и шоссе, и от самой береговой кромки. И должна признаться: те из нас, кто прежде видел его с реки, от пристани, отметили, что Касимов оттуда красивее. Именно с реки ощущается его устремлённость ввысь. Зато тут бросилась в глаза москвичам и рязанцам метаморфоза, произошедшая всего за несколько часов с Окой. Она разительно поменяла цвет: серо-коричневая близ Рязани она у Касимова сделалась ярко-лиловой. И, словно не в силах удержать избытка яркости, выплеснула его на прибрежный луг лиловыми озёрцами колокольчиков.

Нынешний Касимов, конечно, не тот, каким его видели Пётр I, Александр II и Александр Качков. Река теперь делит город на две части: старую, историческую, где расположены культурные и административные учреждения, и новую, промышленную, со стандартными многоэтажными зданиями. Говоря же о красоте Касимова, я имела в виду его старую часть, которая складывалась годами, веками. И то, что увидел Александр Качков в детстве, очень отличалось от того, что предстояло ему увидеть в конце жизни. Но до Касимова ерахтурский мальчуган городов не знал и был потрясён им, пленён, мечтал бывать там чаще, и, глядишь, остаться навсегда, поселиться в доме с окнами на Оку и любоваться на неё, на подходящие к пристани суда, и, даст Бог, обзавестись хотя бы одним из них.

А судов в ту пору на реке было почти столько же, сколько сейчас машин на трассе Рязань - Касимов, то есть сновали они туда-сюда. Это в наши дни, рассказывая о реке своей юности, уроженка рязанского села Костино с грустью комментировала: «А теперь Ока пустая...» В сознании людей укоренилось: вода не столько украшение и «воспитатель чувств», сколько батрак: рыбные ловли, суда, мельницы, винокуренные заводы и гидростанции - всё у воды, всё на воде.

«Пароход белый-беленький»

Мечтая мальчишкой любоваться собственными кораблями, Александр Качков имел в виду не пароходы. Тогда по Оке суда перемещались при помощи конной либо ручной тяги, то есть при усилии бурлаков - «то бурлаки идут бичевой». Идти же бичевой - значило идти по специальной береговой полосе, называемой бичевой. Она тянулась вдоль судоходных рек, имела ширину десять саженей и использовалась для нужд судоходства.

Бичевой же называлась ещё и прочная верёвка, крепившаяся на судне за мачту или специальный шест и перебрасывающаяся на берег, где заканчивалась бурлацкими лямками. В тяге бурлак, идущий последним, косной, обязан был следить за тем, чтобы бичева не цеплялась за кусты, не покрывалась сором, то есть должен был, как говорили бурлаки, «ссаривать бичеву». Передний бурлак назывался «шишкой». Не потому ли так распространена в России фамилия «Шишкины»? Не оттуда ли пошло выражение: «он большая шишка»?

К живой тяге речники прибегали по необходимости: использовать парусники на реках было очень трудно. Так что любоваться парусниками, так похожими на гигантских бабочек, крестьянскому отроку вряд ли доводилось. Да и мечта его, наверное, очень отличалась от мечты выдуманной Грином девчонки Ассоль с её алыми парусами. Думая о собственном судне, Александр задавался, скорее всего, целью с его помощью разбогатеть.

Во времена моей юности такие мечты не афишировались, такие желания не поощрялись. Мечтать полагалось о профессии, лучше - героической. О такой мечте можно было и публично заявить. И при этом ни слова о деньгах! Но времена изменились, и мы, шагая вперёд, сделали два шага назад... Приблизились, как и Качков, к капитализму. И всё-таки удивительно было услышать из уст современной девушки, что она хочет во что бы то ни стало разбогатеть, а разбогатев, никогда-никогда не есть картошку.

Мечтая-желая разбогатеть, человек всегда подспудно намерен от чего-то освободиться: от нищеты, необходимости есть на завтрак, обед и ужин картошку, от унижения... Александр, скорее всего, хотел освободиться от дела отца, от собственного комплекса неполноценности, связанного с происхождением. Деньги давали возможность перейти в другое сословие - купцов, а там, глядишь, и дворян. И он был свидетелем того, как богатели корабельщики, доставляя на примитивных судах его времени разные товары.

А пароходов он тогда не видел, разве только слышал о них от людей бывалых, от тех же бурлаков.

Пароходы появились на Оке только в 1858 году. Молодые касимовские купцы Барков и Львов, оборудовав небольшие суда паровыми двигателями, провели их от Касимова до Рязани. Этот год считается началом парового судоходства в Московском водном бассейне.

Правда, сведения о дате выхода первых пароходов на Оку и их владельцах в литературе приводятся разные. Так, В. Добрынкин, автор книги «Муром прежде и теперь», вышедшей в 1903 году, сообщает: «В 1845 г. на Оке появился первый буксирный пароход "Касимов" Баркова. В 1858 г. показался первый пассажирский пароход "Москва" Самолетской компании».

«Период 1840-1880 гг. характеризуется созданием ряда пароходных обществ,- приводятся сведения в книге "Внутренние водные пути России. 200 лет",- в 1843 - Общество "По Волге"; в 1850-1858 гг. - "Кавказ и Меркурий"; в 1852 г. - Общество "Самолёт"; в 1854 г. - Камско-Волжское пароходное общество и "Польза"; в 1855 г. - пароходство Любимова; в 1857 г. - пароходство Каменских и Колчина; в 1858 г. - пароходства "Нептун" и "Вулкан"; в 1860 г. - Журавлёва и ряд других мелких частных предприятий».

Как бы то ни было, но до знаменательной даты начала парового судоходства в Московском водном бассейне Качков прожил 32 года. А это было не так просто при высокой начинавшейся с младенчества смертности населения тех лет. Не редкостью были такие считающиеся весьма опасными и в наши дни болезни как, например, холера или оспа. Холера обычно свирепствовала у воды в поселениях близ рек, больших озёр и морей. В Касимовском уезде она объявлялась в 1830, 1831, 1832 и 1848 годах. В первый год от неё в Касимове скончалось 19 человек, а в уезде - 37. В последующие годы она оказалась ещё ненасытней. Только в Касимове «каждый день, сообщает Шишкин, хоронили по десяти и более человек; народ боялся показываться на улице, и каждый запирался в своём доме. <...> Жители города для избавления от холеры просили духовенство устроить крестный ход, который обошёл город; соборный протоиерей Поликарп, который был в крестном ходе, заразился холерой, придя домой, умер, и им окончилась в Касимове холера 1832 года...».

Пароход «Доброжелатель»
Пароход «Доброжелатель»

Стоит ли удивляться тому, что в уездном Касимове умерших были сотни, когда при тогдашней медицинской помощи гибли от неё и в столице? Например, скончался от холеры в 1831 году вице-адмирал, знаменитый морской путешественник и рязанский помещик Василий Михайлович Головнин.

Медицина Рязанской губернии, доступная в основном лишь городскому населению, прикладывала героические усилия в борьбе со страшной напастью. Однако они едва ли были эффективнее той меры, что принималась в Ерахтуре. Там впрягали в соху самую красивую молодку с распущенными волосами, в посконной рубахе, и она распахивала вокруг села борозду, преграждая в него доступ болезни.

Против Александра Качкова холера оказалась бессильной, миновали его рекрутчина и Крымская война. А в ней приняли участие 16 тысяч рязанцев, было создано ополчение из 14 дружин, часть которого отправилась на Черноморское побережье.

Крымскую войну Россия проиграла, лишилась во время неё Черноморского флота - он был затоплен в Севастопольской бухте. Правительство окончательно («нет худа без добра»!) убедилось, что парусники устарели, будущее за пароходами и пора заниматься ими всерьёз как для военных целей, так и для гражданских нужд.

Надо сказать, что по количеству судов и их оснащению Россия до войны уступала не только Англии и Франции. Такое положение волновало правящие круги во главе с Николаем I, который считал, что, во всяком случае, «Россия должна быть третья по силе морская держава после Англии и Франции и должна быть сильнее союза второстепенных морских держав». Для изменения создавшегося положения был организован «Комитет образования флота». В соответствии с разработанной им программой были составлены ещё в 1826 году (в год рождения Александра Качкова) последние штаты парусного флота — 446 судов. «Это число судов будет... без отягощения государству в рассуждении содержания... весьма достаточно не токмо к обороне... но и для нападательных, военных действий в случае надобности в оных»,- пояснил глава комитета Моллер.

Частью этой программы стала поездка в Америку капитана 1-го ранга, уроженца сельца Василёво Касимовского уезда, Александра Павловича Авинова. Он должен был ознакомиться с тамошним судостроением и приобрести корабль, оснащённый новейшими приборами. Блестяще выполнив задание, Авинов вернулся в октябре 1830 года в Петербург уже контр-адмиралом.

Морские державы к этому времени накопили некоторый опыт строительства колёсных пароходов. Появились пароходы и в России. К концу первой четверти XIX века в русском флоте было пять пароходов. Не зависящие от силы и направления ветра, эти суда, однако, уступали парусным в остойчивости и были более тех уязвимы в военном отношении, так как колёсный вал и часть колеса их находились выше ватерлинии. Командиром одного из первых пароходов, ходившего по Каспию и называвшегося «Араке», стал лейтенант Лаврентий Алексеевич Загоскин. Интересно, что начало его карьеры как путешественника положил пожар на «Араксе». Командир был разжалован в матросы, правда, вскоре звание лейтенанта ему было возвращено, но репутация оказалась подорванной. Он перешёл на службу в Российско- Американскую компанию. В 1842 году главный правитель компании А.К. Этолин предложил ему возглавить экспедицию, которая должна была обследовать один из районов Аляски, принадлежавшей России, и составить его описание. Надо заметить, что пароходов у компании не было, и связь её между двумя материками и островами, на которых располагались российские владения, осуществлялась на привычных парусниках.

В самой же России, начиная с 1820 года, уже курсировали пароходы между Петербургом и Кронштадтом, а в 1828 году направился в Евпаторию пароход из Одессы.

Интересные сведения о постройке первого парохода в России сообщает один из членов Рязанской учёной архивной комиссии Д.Д. Солодовников в очерке «Из жизни русского барства XIX века». Он почерпнул их из документов вотчинного архива, хранившегося в башне имения «Большая Алешня», расположенного в Ряжском уезде Рязанской губернии. Из них следует, что первый пароход в России задумал построить ещё в 1815 году известный в то время заводчик, богач, которого современники называли «Петербургским Крезом», Всеволод Андреевич Всеволожский. (Его внук Иван Александрович Всеволожский одно время владел этим имением.)

«Пароход строился на Пожевском заводе,- пишет Солодовников,— и был окончен в июле месяце 1816 года, в промежутке между 18 и 25 июля; 23, 24 и 25 происходили испытания паровой машины, а 23 июля сделан был опыт испробовать машину с водяными колёсами; этот опыт оказался неудачным: "лишь только надвинули муфту, колесо поворотилось с чрезвычайным стремлением, бот надвинуло носом на другую сторону и судно обмелело". 24 июля с пароходом вышли на Каму, но лишь только хотели идти, судно попало на мель, и половина дня прошла, пока могли его свезти. Всеволожский предполагал, что пароход поспеет попасть в Нижний Новгород к Макарьевской ярмарке, но его расчёты не оправдались: пароход не мог пройти за мелководьем; он, оказывается, шёл "8 четвертей в грузу", а там, где ему нужно было идти, были места с водой не более 5 четвертей.Говоря об этом первом в России пароходе, надо отметить ещё то, что при его сооружении Всеволожский воспользовался рисунками некоего Свиньина, заплатив ему за них 2000 руб.».

Пароход был всё-таки построен, и на нём Всеволожский совершил путешествие до Казани, вызвав этим у современников бурю самых различных чувств от радости и ликования до страха и огорчения. Новое достижение цивилизации сулило революционные перемены в судостроении, которые пугали не только судовладельцев, но и многотысячную армию бурлаков. Они боялись потерять тяжелейшее своё дело, потому что другого не знали и не видели иного способа для себя заработать деньги. Обеспокоились и ямщики, увидев в новых судах потенциальных конкурентов их промыслу. Правда, те и другие до поры до времени утешались пословицей «Улита едет, когда-то будет».

Постройкой одного «стимбота», как называли тогда пароходы, Всеволожский не ограничился. Объясняя сыну, что не может покинуть заводской посёлок Пожву из-за отсутствия денег «на прогоны даже» (вот тебе и Крез!), Всеволожский писал: «Как же после сего могу решительно отсюда выехать? Разве тогда, когда успею отстроить стимботы, коих делаю два и которые не требуют прогонов».

А дальше пароходостроение развивалось в утешение корабельщикам и бурлакам.
В 1854 году три колёсных парохода ходили на линии Тверь - Ярославль.

В 1856 году объявился в Муроме «Скороход». Через три года от муромской пристани направился к Нижнему Новгороду «Илья Муромец», детище купца Дмитрия Зворыкина, созданное в селе Выкса.

Выкса - бывшая резиденция известных заводчиков XVIII века братьев Баташовых и принадлежащая потомку одного из них, имела не только механическую базу и нужных для новой работы умельцев, но и, находясь всего в десяти верстах от Оки, славилась прекрасным большим озером, на котором можно было устроить затон.

«Илья Муромец» использовался для буксировки барж.

По Волге в то время уже ходило 60 пароходов, в основном небольших. Они перевозили грузы, обслуживали баржи. В июле 1857 года волжский флот пополнился большим скороходным пассажирским пароходом «Алексей». Появление его как значительное событие отмечал в столичном журнале «Современник» писатель Н.Г. Чернышевский: «Он построен русскими механиками гг. Везинским и Цыгановым. "Алексей" назначен для перевозки пассажиров. Машина его в тридцать пять сил. С полным грузом, то есть имея сто двадцать пять человек пассажиров и, запасшись дровами, он сидит в воде только на семнадцать дюймов, так что может ходить по всему мелководному верховью Волги, не опасаясь мелей. Пробный рейс "Алексея" показал искусство русских его строителей. При давлении две с третью атмосфер и при тридцати шести-тридцати девяти оборотах колеса в минуту, он ходит семнадцать вёрст в час против течения и ветра».

Рейс нового судна доказал вообще возможность парового судоходства в мелководных верховьях Волги и опроверг укоренившееся мнение, что пароходы там никогда не будут ходить.

«Алексей» создавался на костромском механическом заводе Шипова и был первенцем верфи этого завода. К спуску с неё уже готовился «Владимир», строились на заводе ещё четыре парохода, каждый мощностью 120 лошадиных сил.

Вместе с новыми судами рождалось и росло новое отечественное судостроение, что не могло не радовать прогрессивно мыслящих россиян. Сообщая об успешном испытании «Алексея», газета «Костромские губернские ведомости» подчёркивала:

«Нельзя умолчать, что г. Шипов первый в России рискнул пожертвовать огромный капитал на устройство своего механического заведения, вверив его не иностранцам, а русским технологам, которые, впрочем, вполне оправдали его доверенность как совершенным знанием дела, так и старательностью и неутомимостью в трудах».

Интересно, что в постройке «Алексея» принимал участие в качестве всего-навсего помощника кузнеца бывший бурлак и будущий русский изобретатель, снискавший известность созданием гусеничного трактора, Фёдор Абрамович Блинов. После постройки парохода он попросился в его команду и некоторое время был на нём кочегаром. Работал потом и на других пароходах, предлагая на них некоторые механические усовершенствования. Сконструировал, например, пожарный насос, более мощный, чем те, что использовались тогда на судах. Оставив плавание, стал работать на механических и судостроительных заводах. В 70-е годы этот механик-самоучка, выходец из крестьян, для саратовского купца В.И. Лобанова спроектировал быстроходный буксирный пароход и руководил его постройкой. Так обстояли дела с паровым судоходством на Волге. На Оке же продолжал осваиваться участок от Мурома до Нижнего Новгорода. «Владимирские губернские ведомости» в 1861 году писали:

«Вести из губернии. Муром. Открытие пассажирского пароходства между Муромом и Нижним Новгородом; такую обязательную услугу для здешних жителей сделало пароходство г. Колчина; услуга эта заключается в том, что теперь сообщение с ярмаркой производится удобно, скоро и выгодно. Пароходы отправляются отсюда два и три раза в неделю».

(К Колчину имел отношение отец М. Горького: он «шестнадцати лет пришёл в Нижний и стал работать у подрядчика-столяра на пароходах Колчина».)

В 1866 году по этому участку курсировали пароходы «Радость» и «Друг», принадлежавшие Колчину. Расстояние в один конец они преодолевали за трое суток. Через три года с ними конкурировали суда волжского пароходства «Самолёт», носившие милые мифологические названия «Нимфа», «Нереида» и «Ундина». Они проходили этот путь за двое суток.

Пароходное общество «Самолёт» к тому времени уже имело достаточный опыт, пережило в своей деятельности подъёмы и спады. Организовано оно было в 1853 году профессионалом - отставным капитаном флота Владимиром Александровичем фон Глазенапом. В начале 1860 годов по Волге, Каме и Оке ходило 37 принадлежащих обществу пароходов. Однако в 1865 году оно столкнулось с какими-то финансовыми трудностями, и правление его возглавил В.А. Ратьков-Рожнов.

Все средства хороши

Ну а что же Александр Качков, всё ещё лелеял мечту, терпеливо ждал, когда она созреет?

Мечтать-то мечтал, но не в пример Манилову усиленно делал деньги на осуществление мечты. Она стоила дорого, но сколько - что-то нигде мне не встретилось. У фон Глазенапа при организации пароходного общества «Самолёт» основной капитал составлял 250 тысяч рублей (1 000 паев по 250 рублей). И известно, что на линию вышли три парохода.

Но едва ли Качков ориентировался на эти цифры. Привычные же его дела до поры до времени шли неплохо. Спрос на алкогольные напитки после войны поднялся, а реформа 1861 года его ещё увеличила. Государственная же казна при всём при том пополнялась слабо. Питейные доходы не могли перекрыть тех недоимок, которые тоже возрастали оттого, что пьяницы (теперь уже это определение пришло на смену «питухам») были не в состоянии пить и одновременно платить налоги, а не пить они не могли, да и откуп оказался меньше тех денег, что попадали в карманы откупщиков.

Пивная лавка на Московской улице, г. Рязань
Пивная лавка на Московской улице, г. Рязань

Капитан Генерального штаба М.С. Баранович, который налаживал в Рязани работу по статистическому описанию губернии, исследуя причины недоимок, сделал вывод: «есть ещё одно зло, сильно ослабляющее народную нравственность и благосостояние и служащее главнейшей причиной недоимок: это пьянство - порок тем более возбуждающий сожаление, что пагубные действия оного усиливаются разными посторонними обстоятельствами. Рассмотрим, в какой степени пристрастия к вину, при существующих акцизно-откупных положениях, содействуют распространению народного благосостояния и накоплению на казённых крестьян 64 недоимок. Это тем более любопытно, что доставляет случай ознакомиться с состоянием в Рязанской губернии винных откупов»,-предлагает он в книге «Материалы для географии и статистики в России, собранные офицерами Генерального штаба», вышедшей в Петербурге в 1860 году.

В доказательство своих выводов Баранович приводит в ней подробный математический расчёт, из которого явствует, сколько средств было потрачено крестьянами на выпивку и как эти средства соотносятся с недоимками, и даёт таблицу распространения питейных заведений по губернии.

См. таблицу.

Из таблицы видно, что уезды, которые некогда находились под «питейным патронажем» А.И. Кошелева лидируют по количеству питейных заведений. Какие чувства испытал, познакомившись с этими данными Кошелев, неизвестно. Но не знать их он не мог, поскольку был одним из привлечённых частных лиц, принимавших участие в статистических работах губернского статистического комитета, в состав которого входил с правом решающего голоса Баранович, командированный из Петербурга.

Видимо, и в других губерниях были получены сведения о вреде откупной системы. К тому же по всей России стали случаться «трезвые бунты», во время которых их участники крушили питейные заведения. Свидетелем расправы с бунтарями, разрушавшими кабаки, в селе Покровские Селища Спасского уезда стал в отрочестве будущий литератор и тамбовский краевед И.И. Дубасов. Он вспоминал:

«Крестьян секли торжественно. На многочисленных крестьянских подводах приехала военная команда, быстро атаковала виновных и не менее быстро всех их подвергла жестокому сечению, затем войско поехало далее, в иные замутившиеся сёла...»


Сад и театр городского Общества "Трезвости"

Все эти факты привели к тому, что введённые в России ещё в XVI веке винные откупа в XIX веке (в 1863 году) были отменены и заменены акцизом, то есть косвенным налогом.

Но эта мера опять-таки была не борьбой с пьянством, а санкцией против откупщиков: не в меру они разбогатели за государственный счёт.

В среде откупщиков начался кризис. Влетел в него и Александр Качков с чадами и домочадцами. Известно пока только, что среди них были его малолетние сыновья: Иван, родившийся в 1852 году, и Василий — в 1855.

Семейство надо было кормить, сыновей уже - учить, нужно было как-то выживать.
Должно быть, поднаторевший в питейных делах Александр Викулович имел ещё какой-то источник дохода, кроме откупа, во всяком случае, в книге «Россия. Полное географическое описание нашего отечества» упоминается, что он владел винокуренным заводом в селе Борки, расположенном километрах в четырёх от Ерахтура.

Однако прошло несколько кризисных лет, прежде чем его мечта стала сбываться. На сей раз её энергично стимулировала необходимость: мечтатель должен был получить новый, надёжный источник дохода.

Пути-дороги

Настала эпоха пара. Эпоха фабричных паровых машин, паровозов, пароходов. Инициативные, смелые люди, служа ей, добивались невероятных успехов и прибылей. Занявшись железнодорожным строительством, бывший чиновник Сената Павел Григорьевич фон Дервиз сделался миллионером менее чем за десять лет. Получил в марте 1865 года концессию на постройку Рязано-Козловской железной дороги и вместе с инженером-путейцем Карлом Фёдоровичем фон Мекком завершил строительство дороги, длиною в 200 вёрст, уже в сентябре следующего года, то есть справился с работой за поразительно короткий срок. Правда, современники объясняли этот рекорд не только организаторскими способностями руководителей, но и тем, что железнодорожная трасса прокладывалась на равнине, лишённой к тому же рек, а потому не требующей длительного возведения мостов.

Ещё раньше, в 1863 году, начались работы по сооружению железнодорожного пути между Рязанью и Москвою.

Но для решения транспортной проблемы в губернии этого было мало. Бездорожье сдерживало её экономическое развитие. Не только до сёл добирались от Рязани неделями, но и до уездных центров.

Касимов связывал с Рязанью тракт, идущий через Спасск, Нармушадь, Ерахтур.

Связь Касимова с Москвой поддерживал Касимовский тракт. Это был многовёрстный торгово-хозяйственный путь, начинавшийся от Москвы и шедший в Касимов через Гжель, Егорьевск, Спас-Клепики, Туму, Погост, Касимов и дальше через Меленки и Муром на Нижний Новгород.

Через Касимовский уезд проходила древняя дорога, связывающая Москву с прикаспийскими степями. Она шла через Касимов, Елатьму, Кадом и Темников на Астрахань. По ней когда-то проезжали из Москвы послы в Заволжье и Ногайскую орду и обратно, поэтому она называлась Большой Посольской дорогой. Но это, впрочем, было не единственное её название: именовалась она ещё Старой или Большой табунной дорогой, потому что по ней шли табуны скота со стороны Саратова и Астрахани. Этой же дорогой доставлялась в столицу соль.

По указу Екатерины II в 1765 году между городами была введена регулярная «почтовая гоньба». Для неё прокладывались новые дороги и реконструировались старые. Всем придавался один типовой вид. Они должны были иметь ширину не менее 30 сажень, сточные канавы шириною в аршин и глубиною в пол-аршина и с двух сторон деревья. «Не для красоты это,- объяснял наместник Рязанской и Тамбовской губерний Михаил Фёдорович Каменский, - а для безопасности зимой во время метелей». Он уделял большое внимание обустройству дорог в бытность своего наместничества с 1778 по 1785 год.

«Работы по проведению наших больших дорог шли беспрерывно все лето и всю осень 1783 года... - пишет И.И. Дубасов. - Крестьяне рубили просеки в лесах, сажали деревья и оплетали их кошолками, копали канавы, настилали гати и строили мосты. В ноябре 1783 года все большие тамбовские дороги были уже совершенно готовы, и весело мчались по ним почтовые тройки, звеня излюбленными поддужными колокольчиками...».

Надо полагать, так же обстояло дело и в Рязанской губернии, ведь наместник-то в них был один. И уделяя внимание строительству и обустройству дорог, герой русско-турецкой войны 1768-1774 годов, генерал-поручик Михаил Фёдорович Каменский не только безукоризненно выполнял указ императрицы, он пёкся о потомках, понимая, что дороги устраиваются на века. И действительно, примерно через сто лет путешественник писал об одной из них в газете:

«От Шатска до заштатного города Кадома по почтовому тракту 97 вёрст. Здесь дорога осеняется уже не ветлами, а берёзами. Что за прелесть - эта аллея! Едешь будто в саду... Дерева находятся в цветущем возрасте своего существования. Перерывы этой прелестной аллеи редки, только кое-где есть глупыми или озорниками срубленные деревья... Конец этой аллеи теряется в необозримых и вековых лесах Темниковских и Саровских».

Особой популярностью у касимовцев пользовалась дорога на Муром. Ямщики даже задумали коренным образом улучшить её, а также проложить надёжный путь на Владимир. Но как бы ни богаты были касимовские ямщики, а без помощи государства дороги им было не построить. Государству же, ослабленному в то время войной с Наполеоном, было не до больших проектов. Однако в ряде мест Муромскую дорогу всё-таки укрепили: выложили булыжником, соорудили мосты. И только на одном участке близ сельца Свищево, верстах в двадцати пяти от Касимова, проделали капитальную работу. Тут дорогу перенесли на четыре версты выше по течению речки Ксежги, к Выкушам. Перенос дороги власти объясняли тем, что на Свищенском участке было много «озорства». Да и не только на этом участке, вообще, в России Муромская дорога имела недобрую славу. Редкий год обходился без того, чтобы кого-нибудь не грабили, не убивали. Встречали в овраге Болтавка против Самуиловки, останавливали в Частых Берёзах, что между Подлипками и Дмитриевой. Но самым опасным был лес на границе Рязанской и Владимирской губерний, между рязанскими Выкушами и владимирским Мильновом. Этому лесу, этому мрачному месту вроде бы и хозяина не было.Совершится преступление на владимирской стороне, владимирские власти заявляют: «Это не у нас, это у рязанцев, пусть они и разбираются». И наоборот. Так и выходило, что виновных не искали, и «лихие люди» чувствовали себя вольно в «ничейном лесу». Было на дороге в этом лесу место, где не разъехаться двум подводам: с одной стороны старые берёзы вплотную к колее, с другой — болото. Называлось оно почему-то Рогом. Вот тут и встречали «лихие люди» путников... Об этих трагических встречах слагались песни. Более известна, пожалуй, эта:

Время! Веди мне коня ты любимого,
Крепко держи под узцы.
Едут с товарами в путь из Касимова
Муромским лесом купцы

По дорогам и трактам приезжали в Касимов многочисленные купцы с товарами, что и предопределило развитие города как торгово-купеческого центра. Торговля же в свою очередь способствовала росту промышленности в городе и уезде.

Самой представительной отраслью в Касимове с давних пор была кожевенно-меховая. Выделкой кож и овчин занимались десятки мещан. Касимовские кожи и меха пользовались широкой известностью. Про кожи, изготавливаемые на заводе Сеид-Шакулова, писалось, что они «по своей доброте не уступают иностранным». Баранович отмечал: «Кожевенные заводы преимущественно распространены в г. Касимове, который всегда ими славился». А шкурки тонкого каракуля, выделанные в Касимове, шли «нарасхват» на ежегодной ярмарке в Лейпциге.

И, разумеется, много кожевенных и меховых изделий продавалось в самом Касимове. Здесь же находили сбыт изделия касимовских кузнецов, жестянщиков, ювелиров, сапожников, портных. Издавна большим спросом пользовались касимовские поддужные колокольчики. Ими славился уезд, занимая четвёртое место в России по их изготовлению.

Пристрастие касимовцев к колокольчикам сказалось даже на гармошках, которые стали делать в середине XIX века жители деревни Поповка. Украшенная двумя колокольчиками гармошка эта стала называться «касимовкой» или «поповкой».

Постоянную торговлю в городе вели десятки купцов, некоторые из них имели звание купцов гильдии, они располагали особенно крупным капиталом.

И. Прянишников. Порожняки. Копия репродукции
И. Прянишников. Порожняки. Копия репродукции

Самая оживлённая торговля происходила в четверг - в базарный день. Центральные улицы и площади тогда заполнялись с самого утра. Особенно многолюдно было на главной площади города - Соборной. Прилегающие к ней улицы занимали подводы - не проехать, не пройти.
Оживлён и шумен был конный рынок. Тут шла торговля не только лошадьми, но и рогатым скотом и всякой другой живностью. На Дровяной улице торговали дровами и пиломатериалом, на Сенной - сеном, соломой и другими кормами для скота.

Большая торговля шла на Хлебной площади. Сюда привозили хлеб и отдельными возами, и обозами. Обозы в основном шли из хлебородных тамбовских селений. Много хлеба покупали в Касимове, но много его шло и через город в Меленки, Муром, Гусь-Хрустальный.

Значительным событием в городе и уезде была ежегодная Казанская ярмарка. Она начиналась 21 июля (по новому стилю) и продолжалась неделю. На неё приезжало множество народа. На площадях крутились карусели. Играли гармони, выступали приезжие актёры. Кроме неё в городе в разное время проводились специальные ярмарки: «шерстяные», «железо-скобяные», ярмарки по продаже смолы, дёгтя, древесного угля.

В Касимове появляются купцы и предприниматели с миллионными оборотами - Зайцев, Кастров, Умнов. Они ведут торговлю солидно, смело соперничают с крупными московскими и нижегородскими торговыми домами, заводят своих представителей в отдалённых городах, издают рекламные проспекты, справочники.

В семидесятых годах особенно выделился Фатех Кастров, владелец отар овец в Средней Азии и промышленных заведений по производству мерлушки, миллионер. Ему принадлежал в Касимове магазин, который в рекламных проспектах без преувеличения назывался грандиозным. Он размещался на двух этажах большого дома на Соборной улице и привлекал к себе покупателей широкими зеркальными окнами, просторным, красивым торговым залом, услужливыми приказчиками.

Многие крупные купцы того времени не только перепродавали товары, не только занимались, как сейчас говорят, торгово-посреднической деятельностью, но и имели промышленные заведения, выпускавшие продукцию для продажи в своих магазинах. Так, в магазине Кастрова был «широкий выбор пушных товаров своего изделия... склад всевозможной мебели варшавских, московских фабрик и собственного изделия».

Владелец большого продуктового магазина Ермолаев среди прочих продуктов торговал колбасой, изготавливаемой на «собственном паровом колбасном заводе».

В общем, предприимчивых, денежных людей в Касимове было много.

Но Александр Викулович затеял новое дело не с одним из них, как следовало бы этого ожидать, хотя бы по территориальным соображениям, а с елатомским предпринимателем (в некоторых источниках он именуется купцом) Алексеем Петровичем Самгиным.

Самгин! Какая знакомая это фамилия для тех, кто учился в школе советской поры, когда усиленно изучались произведения М. Горького и его повесть «Жизнь Клима Самгина» входила в программу внеклассного чтения. Но елатомский предприниматель к герою повести отношения не имеет.

«Коли он железный»

Первый пароход подельники то ли сразу купили, то ли заказали на заводе Гакса в Кунгуре, в дальней дали, в Пермской губернии. Это многие сотни вёрст, сначала в одну сторону (для тех, кто отправился покупать или заказывать пароход), потом в другую, без железнодорожного сообщения и прямых трактов, без телефона. Путь по рекам - Волге и Каме, многодневный, многотрудный путь на уже приобретённом и освоенном другими предприимчивыми людьми пароходе.

Почему надо было отправляться за тридевять земель, чтобы обзавестись новым судном? Да потому, что пароходостроение всё ещё пребывало во младенческом состоянии. Делать огромные металлические лодки (не говоря уже о паровых двигателях) при технологии и оборудовании того времени было очень сложно и доставлять новое судно к месту назначения тоже. На Урале же исстари были развиты металлургическая промышленность и обработка металла, вдобавок в Пермской губернии имелся опыт речного судостроения со времён Всеволожского, да и Кама от Кунгура была недалеко. Технология же из года в год совершенствовалась, но до сварки и резки даже газовой ещё было очень далеко. Много нового в технологию внёс работавший на Охтинской адмиралтейской верфи Пётр Акиндинович Титов. В частности, изменил операцию сверления, без которой нельзя было обойтись при сборке корпуса судна из отдельных листов. Соединялись они при помощи клёпки, а заклёпки вставлялись в отверстия, какие необходимо было сначала просверлить.

Титов предложил простое приспособление. С его помощью работа пошла быстро, не требуя от сверловщика прежних больших усилий и внимания. Все отверстия при этом получались точно одного размера. Казалось бы, мелочь, но заклёпок-то требовалась масса. И приспособление это было не единственным.

Интересно, что Пётр Титов был земляком Качкова - уроженцем сельца Квасьево Касимовского уезда - и тоже крестьянским сыном. Отец его, как многие жители уезда, сельским хозяйством не занимался. Ушёл в отхожий промысел и служил машинистом на пароходах Петрозаводской линии. Сыну не исполнилось ещё и двенадцати лет, как отец начал его приобщать к своему труду: взял на пароход себе в подручные, потом устроил на кронштадтский судостроительный завод. Отец же привёл шестнадцатилетнего Петра в корабельную мастерскую Невского завода. Затем способный юноша перешёл в чертёжную, а вскоре стал плазовым мастером - редким высокой квалификации специалистом, который по чертежам делает выкройки объёмных частей корпуса судна. Но и на плазу Пётр не задержался, стал сначала помощником корабельного мастера, а потом и мастером. Титов работал на военных заводах, в обстановке секретности. Но недаром говорится: «Нет ничего тайного, что не стало бы явным». Технологии распространялись и по открытым заводам.

Задавшись целью стать пароходчиком, Александр Качков тоже принялся приобщать сыновей к судоходству, особенно старшего, Ивана. К судоходству, но не к судостроению. Однако эксплуатационники, как в наши дни называют тех, кто эксплуатирует, ведает движением судов, поездов и самолётов, обязаны знать их конструкцию и как они делаются. Заказ судна в дальней дали предоставлял возможность юным Качковым познакомиться на практике и с судовождением, и с судостроением. Ни того, ни другого сына Александр Викулович не видел в роли капитана или инженера. Они обязаны были знать, чувствовать суда, чтобы, став их владельцами, не ловить ворон, не слыть среди речников невеждами с тугими кошельками.
Братья сопровождали Алексея Петровича Самгина. В их распоряжении была каюта первого класса, самая комфортная, - путь-то предстоял долгим. А вообще-то плавание пассажиров на пароходах в то время нельзя было назвать комфортным. Пассажиры второго класса помещались в двух каютах на носу судна. В одной - женщины, в другой - мужчины. Все прочие, третий класс, ютились на кормовой палубе под брезентовым тентом. Во время дождя и сильного ветра спускались ещё брезентовые же шторы. И никто не роптал до поры до времени на неудобства.


Пароход «Дмитрий Донской

Братья же в своей каюте только спали прерывистым сном судоводителей, когда вахта длится четыре часа. Штурвальные (их было двое) менялись через два часа. По договорённости с капитаном братья испытали себя в каждой судовой роли. Машинное отделение показалось им преисподней, и в этом они не были оригинальны, однако покочегарить пришлось, дровишек в топку покидать. Пароходы ещё работали на дровах.

Хотя и не были юные Качковы туристами, но путевые красоты не прошли мимо них. Путевых заметок, правда, они не вели, но в памяти многое из увиденного осталось, что ещё больше привязало молодых людей к большой речной воде, к судоходству.

Пройдёт несколько лет, и, возможно, на том же пароходе проделает этот же путь до Перми и обратно Алексей Пешков, будущий писатель Максим Горький. Плыл он на пароходе «Добрый» уж совсем не туристом, не пассажиром, а посудником и всё подмечал. Писатель Горький, вспомнив свои отроческие впечатления от этого путешествия, поделится ими с читателями:
«...Ночь, ярко светит луна, убегая от парохода влево, в луга. Старенький рыжий пароход, с белой полосой на трубе, не торопясь и неровно шлёпает плицами по серебряной воде, встречу ему тихонько плывут тёмные берега, положив на воду тени, над ними красно светятся окна изб, в селе поют девки - водят хоровод — и припев «ай-люли» звучит, как аллилуйя...

Касимов. Река Ока. Пароход в пути
Касимов. Река Ока. Пароход в пути

За пароходом на длинном буксире тянется баржа, тоже рыжая; она прикрыта на палубе железной клеткой, в клетке арестанты, осуждённые на поселение и в каторгу. На носу баржи, как свеча, блестит штык часового; мелкие звёзды в синем небе тоже горят, как свечи. На барже тихо, её богато облил лунный свет, за чёрной сеткой железной решётки смутно видны круглые серые пятна,- это арестанты смотрят на Волгу. Всхлипывает вода, не то плачет, не то смеётся робко. <...>

Люди на пароходе нашем - особенные, все они - старые и молодые, мужчины и женщины - кажутся мне одинаковыми. <...> С утра до вечера они пьют, едят и пачкают множество посуды, ножей, вилок, ложек...».

Последнее замечание - воспоминание чисто профессиональное, братьев Качковых оно едва ли касалось, под всем же остальным они, наверное, подписались бы.

Да, поразительно, что во время этого путешествия Алёши Пешкова - более позднего, нежели качковское - его сограждане и родственники всё ещё воспринимали пароход как чудо из чудес. Горький пишет:

Попова (вторая справа) на пароходе «Великая княгиня Ольга»
Попова (вторая справа) на пароходе «Великая княгиня Ольга»

«Вечером хозяева зовут меня в комнату и приказывают:

- Ну-ко, расскажи, как ты жил на пароходе!

Я сажусь на стул около двери уборной и говорю; мне приятно вспоминать о другой жизни в этой, куда меня сунули против моей воли. Я увлекаюсь, забываю о слушателях, но - ненадолго; женщины никогда не ездили на пароходе и спрашивают меня:

- А всё-таки, поди-ка, боязно? Я не понимаю - чего бояться?

- А вдруг он свернёт на глубокое место да и потонет! Хозяин хохочет, а я - хотя и знаю, что пароходы не тонут на глубоких местах,- не могу убедить в этом женщин. Старуха уверена, что пароход не плавает по воде, а идёт, упираясь колёсами в дно реки, как телега по земле.

- Коли он железный, как же он плывёт? Небось, топор не плавает...

- А ковш ведь не тонет в воде?

- Сравнил! Ковш - маленький, пустой...»

Да некоторые и современные очеркисты почему-то уверяют читателей, что у Качковых в 80-е годы «были отличные пароходы, сработанные из хорошего дерева». Дерево же в это время применялось только для отделки. Недаром у нижегородского пароходчика Колчина были столяры, а работающий у него будущий отец Алёши Пешкова «в двадцать лет... был уже хорошим краснодеревцем, обойщиком и драпировщиком».

Первая навигация «Дмитрия Донского»

У братьев Качковых по возвращении их в Ерахтур тоже были заинтересованные слушатели, но совершенно иные, чем у Алёши Пешкова. Они выспрашивали подробности речной жизни: как оборудованы, например, пристани, чем отмечается фарватер, публика собирается на судне, что везёт. Открыть судоходство - не значит ограничиться приобретением судна.

Пароходом подельщики обзавелись. Назывался он «Дмитрий Донской». Не очень-то патриотичное для рязанцев название, если вспомнить былые распри великого Московского князя Дмитрия с весьма почитаемым на Рязанщине великим Рязанским князем Олегом. Правда, распри завершились женитьбой сына Олега на дочери Дмитрия, но замирение князей помнится их соотечественниками-потомками слабее, чем княжеская вражда. Но как бы то ни было, ходить по Оке суждено было «Дмитрию Донскому», а не «Олегу Рязанскому».

Пароход был рассчитан на перевозку 232 пассажиров и 100 тонн груза и шёл со скоростью 15 километров в час, то есть примерно в два раза быстрее человека и медленнее лошади. Однако не с людьми и лошадьми его сравнивали, а с имеющимися прежде речными несамоходными судами, двигавшимися по Оке от Касимова до Рязани по очень трудной для судов трассе, да ещё против течения. И появление на ней самоходного судна, способного взять на борт 232 человека, было транспортным прорывом.

В нескольких очерках об открытии пароходного движения на этом участке Оки встречается разная информация. Некоторые авторы, опуская историю приобретения «Дмитрия Донского», сообщают, что пароход принадлежал только Самгину и тот «отдавал 40 процентов выручки Качкову за пользование пристанями и право работы на линии».

Наверное, раздел собственности («на тебе твои тряпочки, отдавай мои куколки») произошёл не сразу, а после конфликта между компаньонами, когда по разделу её Самгин обращался в суд. Но и сразу, надо полагать, Александр Качков взял на себя заботу об организации пристаней. Даже если они и существовали прежде, то предназначались не для пароходов. Он занимался и введением в практику судоходства на новой пароходной трассе бакенов. Прежде фарватер обозначался всякими временными подручными средствами вроде коряг и приметных кустов, и проход судов зависел от лоцманов. На матушке Оке они очень ценились. Хотя Ока и равнинная река, но с большим норовом: то и дело меняет русло, оставляя тупиковые старицы, петляет, мелеет, обзаводится омутами. Только успевай речник следить за её капризами.

Пришлось специальную службу создавать - бакенщиков. (Не только на Оке, разумеется, она была создана: каждая большая река с норовом.) Бакенщики по вечерам зажигали, а утром гасили фонари бакенов, исправно измеряли глубину реки на своём участке и переставляли бакены, когда река мелела. Для обслуживания трассы от Касимова до Рязани требовалась армия бакенщиков. Её следовало снабдить всеми необходимыми орудиями труда, включая лодки, оборудовать посты - возвести для бакенщиков какое-то, пусть временное, но жильё. Ведь бакенщик пребывал на реке с утра до утра в течение всей навигации.

Один из таких постов находился у острова Медвежья Голова недалеко от Ерахтура. Ярослав Пирогов в книге «Его голос как океан» пишет:

«Бакенщики вблизи Медвежьей Головы обосновались давно, с открытием по Оке регулярного пароходного сообщения. Все навигационные знаки, бакены и перекатные столбы освещались тогда керосиновыми лампами. Чтобы зажечь или погасить, к ним подъезжали на лодках. Это требовало довольно большого обслуживающего персонала...».

На мелководье к бакенщикам добавлялась ещё дежурная бригада бурлаков или коноводов с лошадями: вдруг да придётся снимать пароход с мели.

Немалого персонала и вложения денег требовало и устройство пристаней. Их от Касимова до Рязани было восемь: Касимов, Забелино, Копаново, Тырново, Шилово, Киструс, Спасск, Рязань.

Пристань пароходства А.В. Качкова в Рязани
Пристань пароходства А.В. Качкова в Рязани

В общем, подготовительных работ к первой навигации «Дмитрия Донского» оказалось много. Они требовали от человека, их возглавлявшего, хороших организаторских способностей, жёсткой воли и профессиональных знаний. И всеми этими и какими-то другими, не названными качествами, должен был обладать крестьянин Александр Викулович Качков, даже если бы он нанял себе разумного помощника. Крестьянином, впрочем, Качков только значился по социальной принадлежности. Но ведь и институтов не кончал. К судоходству прямого отношения прежде не имел, к пароходству тем более. Дилетант!

И тем не менее в 1872 году «Дмитрий Донской» двинулся в путь. Это было событие! Инженерия только начала изумлять людей своими свершениями, к ним ещё не успели привыкнуть. А потому на пристани в Касимове «кричали женщины "ура" и в воздух чепчики бросали». Стар и млад бежал к реке смотреть на чудо. В семи верстах от Касимова, в усадьбе Истомино всё семейство помещика Алексея Петровича Оленина приветствовало пароход. Мальчуган Петя Оленин заявил: «Я тоже поплыву на пароходе - капитаном!». Родители, улыбнувшись, переглянулись, вспомнили, с какими сложностями был сопряжён их вояж из родового имения Свинчус до Касимова, более десяти лет назад.

Махала вслед пароходу ручкой двухлетняя девочка Маша, восседавшая на руках нарядной, в кокошнике, няньки,- будущая известная певица Мария Оленина-д'Альгейм. Дудел в дудку её братец Алексей. И к всеобщему восторгу собравшихся пароход вдруг ответил ему красивым низким, заливистым свистком-гудком. «Дмитрий Донской» пробовал голос. Каждому пароходу он полагался свой. В ту пору звуковые сигналы в пароходстве были обязательными. Пароходы переговаривались ими и даже бранились. С развитием пароходства подача сигналов превратилась в настоящее искусство, в своеобразную музыку водников. Об этом написал Олег Пирогов в повести «Сын Оки»:

«Это совсем особые сигналы, требующие особого мастерства и музыкальной ритмичности. <...> Свистки эти даются каждым «исполнителем по-своему: как обозначается в музыке rubato (свободно в смысле темпа) или ещё есть обозначение ad libitum (по желанию). В принципе их мог дать любой речник, но были мастера этого дела, которые именно "исполняли" их. И если к тому же сам тембр гудка был хорош (а раньше, к счастью, не было стандартных свистков - любой пароход можно было узнать "по голосу"), то прощальные сигналы иной раз трогали чуть ли не до слёз, особенно если давались по невесёлому поводу: кто-то из водников сошёл на своей пристани совсем... или пароход отвалил последний раз от какой-то пристани и в эту навигацию больше не придёт - встанет на зимовку в свой затон. Особенно грустны гудки были в память умершего. Уходит, скажем, пароход от какого-то места, где сегодня или вчера похоронили старого капитана, и плачет по нему. Иногда, как в данном случае, их давали просто в знак расставания с кем-то, выражая тем особую степень уважения».

Особую степень уважения команда «Дмитрия Донского» выразила односельчанам Качковых, собравшимся дивиться на пароход, приветствовать его в Копанове, ближайшей к Ерахтуру пристани.

Пройдут годы, более полувека, и жители Копанова и Ерахтура будут приветствовать пароход «Александр Пирогов», названный в честь великого певца, не без основания считая артиста своим земляком. Каким-то непостижимым образом судьба навечно связалапевцов Александра и Алексея Пироговых и их сыновей именно с этими приокскими местами. Ярослав Пирогов объясняет, как они здесь появились.

«В двадцатые годы братья (Михаил, Алексей и Александр. -U.K.) часто наезжали к родителям, подолгу у них жили. Видимо, в это время страсть к рыбалке стала приобретать у них вполне осязаемые формы. По рассказам отца и дяди, собрав харчишки и необходимые снасти, они на вёслах поднимались вверх по Оке. Останавливались и ночевали в приглянувшихся местах. <...>

Со временем Пироговы, войдя в азарт, стали спускаться на лодке вниз по реке. Путешествия уже растягивались по дням. Домой возвращались, запалившись за идущие вверх буксиры. Михаил Степанович осуществлял подобные поездки и в одиночку. По-видимому, он первый спустился ниже Шилова и именно ему, по семейной легенде, принадлежит «честь» открытия Медвежьей Головы. <...>

Время шло своим ходом. Пироговы купили дом в Копанове. В нём летом останавливались их жёны (в основном моя мать), а также гостили друзья и родственники. Медвежка обретала новый облик. Для вновь организованного обстановочного участка по обслуживанию бакенов и перекатных столбов здесь построили старшинскую избу... и ещё три домика. <...> Сюда же впоследствии перевезли по частям и собрали домик Пироговых».

В этом домике великий певец скончался незадолго до своего 65-летия.

Грустное совпадение: его старший брат Алексей занемог в Копанове и умер в Ерахтуре.

В Копанове «последние годы находилась в Пироговском доме» жена Алексея Степановича, мать Ярослава, Александра Константиновна. Некоторое время, в трудные для него годы, жил в Ерахтуре Олег Пирогов. Этот удалённый от Москвы, от Рязани клочок приокской земли как бы впитал для Пироговых энергию отчего дома, малой родины, которой они пытались зарядиться, на чью целительную силу рассчитывали.

До своих заповедных мест при жизни Александра Степановича Пироговы добирались по Оке, и, когда они покидали пароход, в их честь давались прощальные гудки. Вспоминая об этом, Олег Пирогов и даёт в своей повести приведённый выше комментарий.

Но пока время Пироговых на Оке не пришло, судьба готовила плацдарм деятельности Качковым. Пока их, пионеров окского пассажирского пароходства, а не прославленных певцов встречали на пристани рязанцы. С оркестром, с десятками экипажей. Рязань -город на Оке, хотя на самом деле до неё далеконько, до пристани топать и топать или ехать и ехать. Гости, первопроходцы и победители, естественно, в город поехали.

Он Качковым не понравился, хотя над его украшением в разное время потрудились такие видные архитекторы, как: Я. Бухвостов, М.Ф. Казаков, И.Ф. Русско, О.И. Бове, А.А. Михайлов, губернские архитекторы И.Г. Сулакадзев и Н.И. Воронихин. Так что существовали уже те архитектурные ансамбли, которые ныне считаются городскими достопримечательностями, памятниками архитектуры. Но патриоты Касимова ими пренебрегли, их не заметили.

Промчались по Владимирскому тракту, разрезавшему заливные приокские луга вплоть до Затинной улицы. Миновали нарядный особняк с колоннами на углу площади и не обратили внимания на возвышавшуюся посреди неё церковь Воскресения Сгонного, детище Бухвостова, хотя и привычно перекрестились. Отметили, однако, как оживлён превратившийся в улицу участок тракта: везут по нему дрова из мещёрских лесов за Окой, а с барж касимовский камень, им же и начало Владимирской улицы выложено. Поднялись по ней к бывшей усадьбе Рюмина, отданной им под гимназический пансион. Не задержали внимания ни на нём, ни на доме напротив него, где останавливались русские императоры. Да и откуда было знать Качковым, чей это дом, кто осчастливил его хозяев своим присутствием. Да и надо ли было знать: ехали кутить, певцов слушать, с нужными людьми знакомиться. Издавна было принято у русских большие дела решать в застольной беседе, видимо, потому, что застолье способствует дружескому расположению.

Рязань, Епархиальное училище
Рязань, Епархиальное училище

Тут же дело предстояло решать важнейшее. Пробный рейс, благополучно закончившись, открывал новые транспортные перспективы. Ока в Рязани соединялась с новой железной дорогой, дошедшей до Козлова. Железнодорожное полотно устремлялось на юг, река продолжала свой привычный путь на юго-восток, восток и север. В разных направлениях пересекая губернию, оба пути, встретившись в Рязани, дополняли друг друга, сулили пассажирам удобства, которые не мог им обеспечить гужевой транспорт, а владельцам новых средств передвижения - большую выгоду. Рязань становилась узлом, связывающим железную дорогу с водной. Помогала обеим соединить Москву с Нижним Новгородом, давала москвичам возможность более комфортабельно добираться до рязанских и нижегородских пределов. Обитатели столиц, рязанские помещики, могли теперь на лето приезжать в свои имения, не прибегая к услугам ямщиков. Лошади доставляли их только до станций и до пристаней. Один из отпрысков известного рязанского помещичьего рода Протасьевых вспоминал о своей поездке к бабушке Надежде Михайловне в Строевское:

«В Рязани мы оставили поезд, сели на извозчичью коляску и поехали на пароходную пристань на Оке. По Оке между Рязанью и Нижним Новгородом ходили пароходы, принадлежавшие А.В. Кач-кову. В оба направления ходило по одному пароходу в сутки. <...> Часов в шесть вечера мы подошли к пристани Шилово, от которой до Строевского было вёрст 25. На пристани нас ждали экипажи. Конечно, коляска запряженная "Орлами" с Иваном на козлах, и ещё коляска, а также подвода для вещей. Между Шиловом и Строевским мы ехали огромными, великолепными Матвеевскими лесами. С владельцами этих лесов, двумя братьями Матвеевыми, я впоследствии познакомился в Москве».Надо полагать, что до своего имения Матвеевы тоже добирались тем же путём и много раз, как и автор воспоминаний.

Рассчитывала, что найду хотя бы какую-то информацию о первом рейсе парохода в губернских газетах. Увы, газет того времени в библиотеках Рязани не оказалось. Библиотека ГАРО в очередной раз переезжала. Остаётся только гадать, поняли ли городские и губернские власти, насколько это значительное событие — появление перед Рязанью «Дмитрия Донского», состоялись ли чествования первопроходцев, удостоились ли они приёма у гражданского губернатора Николая Аркадьевича Болдырева?

Болдырев тогда управлял губернией уже более пяти лет и зарекомендовал себя человеком деятельным. При нём в губернии и Рязани были осуществлены многие прогрессивные нововведения. Перечисляя их, историки обычно называют завершение строительства Рязано-Козловской железной дороги, рязанского участка Сызрано-Вяземской железной дороги, открытие в 1869 году в Рязани Александровского училища для подготовки учителей и в 1870 году женской гимназии, введение в действие земской, судебной и городской реформ. А вот об открытии пассажирского пароходства на Оке историки упомянуть забывают. Может быть, потому, что сразу Болдырев не придал этому событию должного значения, а через год вынужден был подать в отставку из-за необузданности своего нрава. Примером необузданности может служить такой его поступок. Как-то он и губернский предводитель дворянства Офросимов «чуть не засекли до смерти крестьянина, который помешал им охотиться».

Но независимо от своего нрава, благорасположения или антипатии к судовладельцам он должен был принимать какие-то решения, касающиеся открытия пароходного пассажирского движения в пределах губернии. А потому это событие следует приплюсовать к числу тех свершений Болдырева, за которые он был удостоен в Рязани двух орденов и дважды - Высочайшего благоволения.

Гимназический пансион Рюмина, Владимирская улица, Рязань
Гимназический пансион Рюмина, Владимирская улица, Рязань

Богадельня сестер Титовых, Владимирская улица, Рязань
Богадельня сестер Титовых, Владимирская улица, Рязань

Не должен был пропустить этого события и рязанский городской голова, купец, писатель и коллекционер Александр Васильевич Антонов. Но не найдены пока документы, свидетельствующие об отношении рязанских властей к затее Качкова и Самгина.

Однако пройдёт всего четыре года и новый вид пассажирского транспорта будет оценён по достоинству, и губернское земство попытается принять меры к тому, чтобы перенести пристань в черту города, на Трубеж. Оказалось, что заливные луга и захватывающая дух пробежка по ним экипажей хороши непродолжительное время. В разлив же, в распутицу от заливных лугов для путника одни неудобства, езда по ним превращается в муку. Пристань на Трубеже, в его устье, сняла бы эту проблему. Чтобы очутиться в центре города путешественникам следовало бы только подняться на кремлёвский берег, а там и рукой подать до знаменитых рязанских соборов, соборной площади, вновь отстроенного театра. Дело было за малым: углубить Трубеж, чтобы могли входить в него пароходы. Губернское земское собрание поручило Управе связаться с Министерством путей сообщения и просить его оказать помощь. Министерство ответило отказом из-за предполагаемых значительных расходов.

Дела семейные

Компаньоны, Качков и Самгин, окрылённые успехом первой навигации, на следующий год разжились новым пароходом. Точная копия «Дмитрия Донского», он был назван «Касимов». Название неоригинальное, если вспомнить, что так назывался первый ходивший по Оке буксирный пароход Барковых. Но с приобретением этого второго «Касимова» открылось регулярное пассажирское сообщение между городом, в честь которого он был назван, и Рязанью.

Не успели Качков с Самгиным утвердиться на этом участке Оки, как у них появились конкуренты. Одновременно с «Дмитрием Донским» попытались освоить линию Коломна - Нижний Новгород два московских парохода. Низовье Оки от Мурома до Нижнего Новгорода заняли, как уже говорилось, пароходы общества «Самолёт». Новым пароходчикам пришлось это соседство терпеть и потихонечку увеличивать длину трассы своих пароходов.

В начатом деле Александру Викуловичу очень помогали сыновья. Особенно старший Иван. Отец многое ему доверял, видя в нём, а не в Самгине свою правую руку. Более мобильный, чем отец, более общительный, но и жёсткий, он в основном ездил по портовым городам и сельским пристаням. В одну из таких поездок в Муром высмотрел там себе на городском гулянье невесту.
Уездный Муром представляется нам городом более весёлым, нежели Касимов, с более пёстрым по социальному составу населением, охочим до развлечений. Как значительное событие описывают «Владимирские губернские ведомости» первое общественное гуляние в честь святых князя Петра и княгини Февронии Муромских, положившее начало одному из традиционных городских празднеств:

Пристань Качкова. Муром
Пристань Качкова. Муром

Пристань Зворыкина. Муром
Пристань Зворыкина. Муром

«В шесть часов вечера открылось первое общественное гулянье по булевару и галерее... Вся соборная площадь, по случаю ярмарки и нового гулянья, усеяна была новыми группами народа; город был иллюминирован, красивая галерея, великолепно украшенная разноцветными огнями, была наполнена танцующими, а на противоположном берегу Оки и на воде в симметричном порядке горели костры и придавали очаровательный вид. <...>

Два дня спустя, по открытии булевара в Муроме, происходило катанье по Оке. Было приготовлено несколько расписных дощаников, покрытых коврами и украшенных разноцветными флагами с гребцами, щегольски одетыми в русском вкусе, одной формы. В назначенный час музыканты на особенных лодках, отъехавши на середину реки, играли увертюры, вальсы, польки; в другой стороне пели песенники...

И. Качков, М.Д. Качкова

Участвующие в этом катанье стали мало-помалу стекаться на булевар, а потом все отправились на катеры и лодки, искусно разрисованные, которые под дружным взмахом вёсел быстро носились по реке...

Часу в восьмом катавшиеся возвратились в галерею, построенную на оконечности бульвара. Там начались танцы и продолжались часу до второго. Плошки, разноцветные фонари испещряли весь бульвар, галерею и набережную».

Вот на таком гулянии могли молодые люди увидеться и приглянуться друг другу. Дальнейшее, правда, зависело от их родителей. Но сын всё-таки должен был сообщить родителям о своём желании обратить бульварный перегляд в серьёзное намерение. Смущаясь, Иван рассказал отцу о заинтересовавшей его девушке, успел собрать о ней сведения: младшая дочь муромского купца Диамида Голубева, имеет женатого старшего брата, зовут её Мария. Отец усмехнулся: Иван да Марья - прямо как в сказке, но прежде чем дать согласие на сватовство, навёл о Голубеве справки. Выяснил, что тот не богач, но человек солидный. Породниться с таким -вреда фамилии Качковых не будет: себя не уронишь и униженным перед новой роднёй не почувствуешь в своём крестьянском звании, как если бы дворянку какую пришлось сватать. В общем, согласие отца Иван получил.

Мария после случайной встречи с красивым и даже на вид дерзким молодым человеком предалась мечтам в тревожном ожидании, будет ли иметь развитие их красноречивый обмен взглядами. Только взглядами! Никаких записок и слов — оба прогуливались взад-вперёд по бульвару навстречу друг другу отнюдь не в одиночку. И всё-таки она рассчитывала, что молодой, очень уверенный приезжий её найдёт... Он без всяких смотрин сразу прислал сватов. Те, люди в городе очень известные, своим положением послужили молодому ерахтурскому предпринимателю (крестьянскому сыну) лучшей рекомендацией, да и пристань Качковых в Муроме уже кое-что значила. К тому же слух среди водников шёл, что эти Кач-ковы на ходу подмётки рвут. В общем, молодые люди обвенчались. И если даже и не было у них любовной прелюдии к семейной жизни и любви с первого взгляда - всё решили за молодых их родители, заключили сделку, то прогулка Ивана и Марии на пароходе всё-таки совершилась, и любовались, обнявшись молодожёны ночной Окою.

«А ночь действительно была... Какой? Была она обыкновенной: летней и тёплой, звёздной и очень тихой. Но с парохода она была всё-таки особенной. В рубке очень тихо; стук колёс доносится сюда как отдалённый водяной шорох, да мягко урчит, перекатываясь неравномерными волнами, цепь хорошо смазанного штурвала. Обзор великолепен! Под круглым тёмным куполом неба, разукрашенного блестящими звёздами и звёздочками, светлой змеёй плавно извивается Ока, с неё на неярком фоне очень весело смотрят огоньки бакенов, и каждый из них бросает на воду свою тропинку - красную или серебристо-белую. Перед пароходом эти тропинки протянулись ровным светом, в котором мягко переливается вода, а сзади они все поломаны волнами от парохода - сами огоньки беспокойно качаются в разные стороны, порой совсем пропадая из глаз, да и тропинки от них мечутся, то и дело переламываясь в нескольких местах. Смотришь опять вперёд и видишь, что там, где подмигивает какая-то звезда над самым яром, река кончается, закругляясь тёмным берегом, как ухвостье большого озера.

Штурвальная цепь умолкла совсем, пароход идёт прямо по струнке к той звезде над яром. Кажется, скоро мы врежемся в берег. Но вот заурчала цепь штурвала, и засопел рулевой, кладя штурвал сильно налево. Яр побежал вправо, а с ним и большая мигающая звезда с правого борта, оказавшаяся перевальным столбом. А слева обнаружилась широкая лента реки, куда вывернул наш пароход. Остановился бег яра, вернее, яр совсем пропал где-то по правому борту, а впереди раскинулся широкий плёс.

Стих штуртрос, и только за кормой яростно шипела вода, взбудораженная крутым поворотом судна».

Это описание летней ночи на Оке привёл в своей повести «Сын Оки» Олег Пирогов. Да и мне посчастливилось быть свидетельницей если не точно таких, то подобных окских ночей и прибавить к тому, что запечатлел Олег Пирогов, могу разве что упоминание о ночных запахах. Они-то как раз больше, чем зрительные образы, сообразуются со временем навигации. Это лимонный аромат цветущей ивы в разлив. А лишь сойдёт большая вода - пронзительная свежесть черемухи, отгораживающая, оттесняющая от реки благоуханье прибрежных садов. Затем воздушный коктейль лугового разнотравья. И не изменяющийся веками дух приокского сена. И всё-таки ни один из этих запахов не существует самостоятельно - смешивается с дыханием большой реки, особенно мощным и пахучим в ночную пору.

Очень не хочется признавать, что палитра запахов во времена Качковых и Олега Пирогова была иной, чем теперь, менее связанной с химией, и водный путь по интенсивности движения отличался от теперешнего, хотя и тогда он пароходами не изобиловал, но - ещё, а теперь - уже.
А видели молодые супруги не огни бакенов, их позднее ввёл на Оке старший Качков, а огни костров, которые зажигали бурлаки и коногоны. И до появления бакенов пароходы ночью стояли.

Примерно в то же время любовались ночным пейзажем только на Волге молодожёны Кашины. Пройдут годы, и вдова судовладельца Кашина, Мария Капитоновна, станет конкуренткой Качковых. Пока же обеих Марий ждали дела семейные и самые главные из них - рождение и воспитание детей. У Кашиной их будет трое, двое из них сыновья. У Качковой - будет тоже двое сыновей, но детей четверо.

Первого ребёнка, дочь, Мария Диомидовна Качкова родила 22 марта 1877 года. Её крестили 24 марта, и восприемниками были Александр Викулович Качков - дед девочки и Агриппина Максимовна Голубева - жена её дяди по матери. Сохранилась выписка из метрической книги, где представлена эта информация. Она опровергает заблуждение некоторых исследователей жизни Качковых, предполагавших, что те были потомственными купцами. Из этой выписки следует, что оба в то время были крестьянами «Касимовского уезда Ерахтурской волости села Ерахтура». Однако таинство крещения совершал «города Касимова Казанской церкви священник Иоанн Мирославлев с диаконом Тимофеем Виссоновым (?)» - фамилия дьякона написана неразборчиво.

Вознесенский собор Касимова до революции
Вознесенский собор Касимова до революции

Вознесенский собор в наше время.
Вознесенский собор в наше время.

Дом И.А. Качкова в Касимове
Дом И.А. Качкова в Касимове.

Видимо, у Качковых к тому времени уже был в Касимове собственный дом. Он стоял и стоит на Набережной и до Октябрьской революции не менял хозяев. Этот двухэтажный дом — низ каменный, верх деревянный - не бросается в глаза приезжим. Обычно их внимание привлекает на Набережной другое здание. Оно не лишено архитектурных изысков и входит в усадебный комплекс, некогда спроектированный Гагиным для заводчиков Вереиновых. Свой особняк в Касимове Качковы строили в то время, когда им было не до роскоши - как пароходчики они только утверждались, но и позднее они не роскошествовали, предпочитая вкладывать деньги в пароходы.

А родившуюся девочку назвали Еленой. Названный позднее в её честь пароход и смутил воображение юного певца Александра Пирогова - Шуры Пирогова, как называли его близкие и друзья.

Радость Качковых в связи с рождением дочки и внучки вскоре была омрачена началом большой войны.

Война

С конца XVII века периодически велись войны между Россией и Турцией за господство на Чёрном море и прилегающих к нему территориях. Новая война была вызвана подъёмом национально-освободительного движения на Балканах и стремлением российского правительства усилить там своё влияние. В 1875 году населявшие Боснию и Герцеговину сербы подняли восстание, желая соединиться с Сербией и Черногорией. Турция ответила на него резнёй славянского населения. Сербия и Черногория вступились за восставших, но сербские войска потерпели поражение. Россия предложила Турции заключить с Сербией перемирие. Турция предложение сначала приняла, но вскоре его отвергла, как и проект реформ для славянских народов, выработанных рядом европейских стран по инициативе России. И, подстрекаемая Великобританией, двинула войска на Белград, столицу Сербии. 12 апреля 1877 года император Александр II подписал манифест, объявляющий десятую для России по счёту войну с Турцией. Симпатии русских к братьям-славянам были настолько велики, что до объявления войны офицеры добровольцами отправлялись им на помощь. Среди добровольцев был генерал Черняев, которому Александр II разрешил даже перейти на службу к сербам.

Война оказалась нелёгкой. Турецкая армия была хорошо вооружена. Враждебные России державы снабдили Турцию оружием, превосходящим российское, и воинами турки были отважными. Опять оплошал флот. Если в Крымскую войну российские корабли уступали вражеским в маневренности, то на сей раз у них оказалась уязвимее броня.

Е. Арене - автор статьи «Роль флота в войну 1877-1878 гг.», опубликованной в 1903 году, отмечал: российские «суда строились и вооружались неимоверно продолжительное время и подчас так плохо, что, плавая за границей, весьма часто нуждались в капитальных исправлениях и пользовались иностранными доками». «...Полуброненосные фрегаты,- пишет он,- заложенные на частных петербургских заводах в 1870 году, были, например, совершенно изготовлены к плаванию только в 1878 и 1880 годах». И делает в статье вывод: «В русско-турецкую войну 1877-1878 гг. наш флот играл роль совсем незначительную».

Интересно, что во флотских неудачах автор винит и речников, которые не пришли на помощь морякам: «Отсутствие мелкосидящих грузовых судов вынудило нас отказаться от снабжения армии продовольствием и боевыми припасами через Дунайские гирла, когда это допускалось обстоятельствами. <...> Недостаток на Чёрном море военного флота мог бы быть отчасти возмещён содействием Русского общества пароходства и торговли, благосостояние которого вполне обеспечивалось правительственными содействиями и различными льготами... Но правительству суждено было обмануться в своих ожиданиях, о чём лучше всего свидетельствует следующее послание комитета министров: "во время последней войны общество пароходства и торговли не только не оказало патриотического содействия правительству, но нередко или вовсе отказывало в исполнении тех или других требований или замедляло их удовлетворение, или же устанавливало весьма тяжёлые для казны условия"».

Не знаю, входили ли наши герои в это не отличающееся патриотизмом общество. Отправить свои пароходы на Дунай и при желании едва ли бы они смогли. Но рязанское купечество свой патриотизм в этой войне проявляло, о чём свидетельствует Ирина Кусова в книге «Рязанское купечество»: «В 1878 г. рязанские купцы собрали около трёх с половиной тысяч рублей на постройку Добровольного флота в Петербурге, в связи с чем впоследствии один из пароходов этого флота был назван "Рязань". Во время русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Купеческое собрание Рязани перевело около 900 рублей в пользу раненых и больных воинов».

Да и как было рязанцам не проявлять патриотизма, когда накануне войны их губернатор Николай Савич Абаза был назначен главным уполномоченным Красного Креста и заведующим санитарным отделением Дунайской армии. Он имел медицинское образование и опыт врачебной работы. Пост рязанского губернатора за Абазой сохранялся, а сам он с военно-медицинскими учреждениями во время войны находился то в Кишинёве, то в Яссах, то в Бендерах. И в самом начале 1878 года был «за полезные и деятельные труды по Обществу попечения о раненых и больных Всемилостивейше назначен в должность гофмейстера двора Его Императорского Величества, с оставлением рязанским губернатором».

Заборово. Спасская церковь
Заборово. Спасская церковь

Заборово. Дом Скобелевых
Заборово. Дом Скобелевых

Надо заметить, что и сам император не отсиживался в Петербурге и наиболее тяжёлое время войны провёл в действующей армии. Деятельное участие в ней приняли его братья Николай и Михаил и сын Александр.

Несмотря на отдельные неудачи русские войска, в которые влились пять тысяч болгарских добровольцев под командованием генерала Столетова, преодолели все препятствия. Взяли крепость Плевну, а её защищала 40-тысячная армия под командованием лучшего из турецких полководцев Османа-паши; в течение пяти месяцев десятитысячный отряд русских солдат генерала Гурко и болгарские ополченцы препятствовали проходу 2 7-тысячной армии неприятеля чрез главный перевал на Балканах - Шипку, - открывающий путь в Южную Болгарию. Были ещё победы над армией Веселя-паши (она состояла из 21 тысячи воинов) и 50-тысячной армией Сулеймана-паши. Когда русские приблизились к Константинополю, султан запросил мира. 19 февраля 1878 года был подписан Сан-Стефанский мирный договор.

Сан-Стефано (в двенадцати километрах от Константинополя) занял отряд молодого генерала Михаила Дмитриевича Скобелева, очень выделившегося во время войны среди русских военачальников как личной храбростью, так и врождённым военным дарованием. Он участвовал в штурмах и блокаде Плевны. Отражал вместе с генералом Радецким нападение неприятеля на Шипку. И благодаря своей смелости, справедливости и простоте в обращении приобрёл громадную популярность у солдат. Они прозвали его «Белым генералом» за пристрастие к белым лошадям и белому кителю и слагали о нём сказки и легенды.

Широкую известность получил молодой генерал после войны и у штатского населения России. Принимали его повсюду в общественных местах с огромным уважением, а рязанцы - тем более: в селе Спасское (Заборово) Ряжского уезда Рязанской губернии находилось его родовое имение, доставшееся ему в наследство в 1874 году. Скобелев бывал в нём нечасто, но всё-таки бывал, и окские пароходчики досадовали, что путь его в имение идёт не по Оке, а по железной дороге.

«Товарищество по реке Оке»

Хотя война длилась меньше года, жизней она унесла немало, сорвала многие планы, заставила россиян потуже затянуть пояса. Не благоприятствовала она и развитию пассажирского пароходства. И если 11 октября 1877 года открылось сквозное судоходство на протяжении 170 вёрст по реке Москве от её впадения в Оку, то это событие было обусловлено длительной подготовкой. Товарищество французских предпринимателей начало строительство плотин и шлюзов на реке ещё в 1873 году.

Уже года через два-три после войны положение дел у Качковых улучшилось. Видимо, этому способствовал винокуренный завод в селе Борки, неподалёку от Ерахтура, производивший 40000 вёдер спиртного в год. Это было сезонное предприятие, работавшее с октября по май. На нём трудились 20 человек. Иногда к ним присоединялись подёнщики.

Так что Качковы сумели купить два парохода у общества «Самолёт». Ирина Кусова в книге «Рязанское купечество» сообщает, что уже «в 1880 г. пять пароходов Качкова - "Пётр I", "Дмитрий Донской", "Владелец", "Касимов" и "Ока" ежедневно курсировали между Рязанью и Нижним Новгородом».

Интересно, что в других списках пароходов, принадлежавших Качковым позднее, «Пётр I» и «Владелец» не встречаются. А Валерий Яковлев в очерке «Жил на свете капитан» упоминает пароход «Пётр I» как собственность нижегородского пароходчика Кашина. Но, увы, разночтения в материалах об окских пароходчиках встречаются постоянно, и объясняется это отсутствием надлежащих документов того времени, а также и обращением нынешних исследователей к устным воспоминаниям, которые грешат ошибками. Впрочем, пароходы часто меняли владельцев и названия.Но не буду доискиваться, что за пароходы появились у Качкова в 80-х годах, остановлюсь ещё на одной интересной информации: в это же время он приобрёл «все пристани на Окской линии движения». Речь тут, видимо, идёт не только о дебаркадерах. Понятие о речной пристани было определено и законодательно утверждено в 1838 году «Положением о бечевниках и пристанях». Пристани, конечно, появились задолго до него - с тех пор, как возникло регулярное речное судоходство и люди, связанные с ним, отлично понимали, что такое эти самые бечевники и пристани. Понимать-то понимали, но истолковать могли по-своему, превратно, а потому в «Уставе путей сообщения» говорилось:

«Отводить для причала судов, выгрузки и нагрузки товаров и прочих надобностей судоходной промышленности особые места под названием пристаней, причём протяжение вдоль берега сих пристаней и их ширина назначаются сообразно существенной надобности судоходства, руководствуясь тем, чтобы они имели все возможные для своей цели удобства и безопасности».

Бичевами или бечевниками, вспомним, назывались береговые полосы шириной в 10 сажень вдоль судоходных рек, используемые для нужд судоходства. Они предоставлялись судовладельцам безвозмездно. По ним исстари двигались бурлаки. А вот за места под пристани пароходчики должны были платить владельцам этих земельных участков - городским или сельским обществам, отдельным помещикам. Городские управления обычно назначали торги на аренду участков и не упускали случая повысить плату.

Итак, Качков выиграл торги: не поскупился и не прогадал - все конкуренты оказались у него в руках. Он повторил демарш, предпринятый в 500 годах до н. э. древнегреческим философом Фалесом Милетским. Тот, рассчитав зимой, что летом будет большой урожай маслин, скупил в округе по высокой цене все жернова для выдавливания оливкового масла. Прельстившиеся на зимний доход бывшие владельцы жерновов летом кусали локти: философ стал основным производителем масла и сколотил на нём за один сезон приличный капитал. Осуществил он эту акцию, чтобы доказать друзьям и недругам, что он, философ, не занимается предпринимательством не потому, что лишён необходимых для этого способностей, а оттого, что стяжательство ему неинтересно.

Рязань. Астраханская улица. Гостиница Штейерта (слева)
Рязань. Астраханская улица. Гостиница Штейерта (слева)

Едва ли Александр Викулович заглядывал в столь далёкое прошлое, чтобы воспользоваться опытом древнего философа, и бизнес в чистом виде его тоже интересовал мало - пристанями он завладел, чтобы подчинить себе конкурентов. В низовьях Оки ходили ещё пароходы общества «Самолёт» и ардатовских купцов Бородачёва и Куракина. Правда, открытой вражды между судовладельцами не было, договорившись, они отправляли свои пароходы из Нижнего Новгорода по очереди. Но соблюдая демократию и видимость равенства, конкуренты Качкова не могли теперь не признать его превосходства. Ему же это признание чрезвычайно льстило. Он проявлял в общении с коллегами несомненные лидерские способности. И примером тому может служить его инициатива объединиться в «Товарищество по р. Оке», куда, кроме него, вошли судовладельцы К.К. Штейерт, Н.В. Клёнов, Н.В. Зворыкин и Бородачёв. И если Штейерт и Клёнов были его земляками, то купец Бородачёв жил в селе Ардатове Нижегородской губернии, Зворыкин - в Муроме.

О Штейерте И. Кусова пишет: «Хозяин... судна под названием «Густав Струве» Карл Штейерт был хорошо известен в Рязани, но совсем не как судовладелец, а как владелец одной из самых крупных в городе гостиниц».

Николай Васильевич Зворыкин — потомственный почётный гражданин - принадлежал к известному в Муроме купеческому роду. Прадед его Иван Павлович Зворыкин основал в начале XIX века там чугунолитейный завод. Его сын Дмитрий Иванович и внук Василий Дмитриевич, помимо завода, владели и пароходством. Всё это перешло к правнуку. В книге В. Добрыкина «Муром прежде и теперь», вышедшей в 1903 году, отмечается в частности: «в 1881 г. с открытием навигации первый рейс сделал пароход "Ярославль" Н.В. Зворыкина». Человеком Николай Васильевич был успешным и не только владел торгово-промышленным предприятием, но и состоял членом учётного комитета Государственного банка и, должно быть, за свою банковскую деятельность имел орден Св. Анны.

И вот эти незаурядные и амбициозные люди по инициативе Качкова учреждают в 1889 году товарищество, чтобы противостоять владельцам железной дороги, отторгнуть от неё поток грузов, движущийся в сторону Нижнего Новгорода от Рязани через Ши-лово. Дорога, Московско-Казанская, только начинает строиться. От Рязани до Шилова она идёт почти параллельно Оке. Путешественник тех лет пишет:

«Днём, проходя в пределах Спасского уезда, между сёлами Вышгородом и Ясаковом, мы видели работы по постройке продолжения Московско-Казанской железной дороги. Сколько раз потом, проезжая по Казанской дороге, я в этом месте смотрел на Оку, но уже из окна вагона, и вспоминал, как я мальчиком плыл здесь на пароходе».

Любопытная подробность: «Товарищество по р. Оке», по сведениям В. Акимова, возглавил Владимир Карлович фон Мекк - сын покойного в то время инженера-путейца Карла Фёдоровича фон Мекка, разбогатевшего на строительстве Московско-Рязанской и Рязано-Козловской железных дорог, и меценатки Надежды Филаретовны, вошедшей в историю благодаря тому, что покровительствовала композитору П.И. Чайковскому. Казалось бы, сын путейца должен был отстаивать интересы железнодорожников, по крайней мере, не вступать с последними в борьбу. А борьба между ними и судовладельцами развернулась ожесточённая. И в масштабах европейской части России путейцы выигрывали в ней по грузоперевозкам. Так, в 1881 году по железным дорогам было перевезено 2532 миллиона пудов, по внутренним водным путям - 899,7. В 1896 году - соответственно 6145 и 1558.

Главным же орудием в этой борьбе были плата за перевозки, которой конкуренты манипулировали. У пароходчиков «Товарищества по р. Оке» она снижалась одинаково на всех участках пути. А правление железных дорог установило такую систему тарифов: в направлениях, где дорога шла параллельно водному пути, они были пониженными, а на ветках, по которым грузы подвозились к реке или отвозились от неё, повышались.
За пассажиров конкуренты тоже боролись. Пароходчики, уступая железнодорожникам в скорости перевозок, пытались заманить к себе пассажиров комфортом и экзотикой. Старые суда переоборудовались, новые строились по-иному, улучшенному образцу - с одно- двух- и трёхместными каютами I и II классов, с закрытыми помещениями III и IV классов (без сомнительных брезентовых штор), с шикарно оборудованным рестораном, буфетами и приличной столовой. В ресторане и столовой подавались отличные блюда. Один из пассажиров Качкова вспоминал:

«На пароходе мы завтракали. Конечно, была стерлядь, подаваемая на всех пароходах Волги и Оки. Вообще пароходы славились своими прекрасными поварами и в больших городах на Волге во время стоянок пароходов местные жители постоянно устраивали увеселительные поездки на них с обедами и ужинами».

На Оке такие поездки тоже устраивались, и, если пассажир их не упоминает, то потому, что не доводилось ему до этих городов доплывать. А нынешний житель приокских мест обязательно обратит внимание на его фразу: «Конечно, была стерлядь, подаваемая на всех пароходах Волги и Оки». Насчёт Волги ничего сказать не могу, а что касается Оки, то уже полвека назад, когда в конце 50-х годов на Медвежке отдыхали Пироговы, ловить стерлядь было нельзя -реликтовая рыба, знаменитый же певец и его родные браконьерствовали. Но без этого браконьерства не было бы романтического описания ловли стерляди. Ярослав Пирогов пишет:

«К стерляди все Пироговы относились с большим пиететом, справедливо почитая её за самую красивую и вкусную рыбу не только на Оке, но, и, может, и в целом свете. Пойманных малышей, их называли "колюшечками", полагалось отпускать, причём, обязательно поцеловав в головку. Отпущенная на волю, невероятно изящная стерлядочка сначала на несколько секунд замирала, а потом, вильнув хвостом, мгновенно исчезала в глубине.

Основными добытчиками стерляди были "оханщики" - дядя Шура и Адмирал (впоследствии его заменили Олег и я). <...>

...Александр Степанович с нашей помощью облачался в скафандр (так называли подаренный ему кем-то шахтёрский костюм, сейчас он - экспонат музея в Новосёлках), и "оханщики" трогались в путь. Возвращались обычно под утро, распевая на всю реку довольно сейчас модную, а тогда редко исполняемую песню "По Дону гуляет казак молодой..."

Помнится, одна пойманная дядей Шурой стерлядь из года в год стала прибавлять в весе, так... граммов на сто-сто пятьдесят. Но когда она достигла почти четырёх килограммов, мой отец решительно пресёк её дальнейший рост. "Хватит, Шура,- твёрдо заявил он, когда дядя в очередной раз рассказывал знакомым об исторической рыбе. - Больше четырёх я ей расти не дам".<...>

Кстати сказать, охан всю вторую половину жизни был для дяди основной рыболовецкой снастью. Для несведущих поясню.

Охан - это трал, состоящий из небольшого, в метра три-четыре, металлического прутка, на который с концов углом привязывались два поводка, а сзади, тоже углом, навешивалась тонкая сетка - "путанка". Всё это сооружение крепили на длинной верёвке и тащили за лодкой вниз по течению. Один рыбак сидел на охане, поднимая его или опуская, в зависимости от рельефа дна, и вытягивая вверх по окончании очередной тони. Второй рыбак на вёслах держал лодку параллельно берегу. Снасть эта сугубо браконьерская, как сама по себе, так и по улову, поскольку шла в неё почти исключительно стерлядь, ловить которую не полагалось.
Александр Степанович мало кого боялся и ловил оханом в открытую. Как-то раз на нас стала наезжать лодка местной рыбоохраны. Я заволновался, но дядя, спокойно подождав, пока они подъедут поближе, звучным басом признёс: "Это я, Александр Степанович". Лодка тут же удалилась. Себе в оправдание он говаривал: "Мы за сто лет того не выловим, что Воскресенский комбинат за одну весну сгубит"».

Воскресенского комбината во времена Качкова в помине не было, а потому стерлядь в ресторанах его пароходов не переводилась. Пароходы же прибавлялись. Начиная с 1890 по 1899 год, Александр Викулович каждые три года приобретал суда: в 1890 -«Нижний Новгород» и «Александр», в 1993 - «Дедушка Крылов» и «Качков», в 1896 - «Елена» и «Ерахтур», в 1899 - «Рязань».

«Елена», сыгравшая столь важную роль в судьбе Александра Пирогова, строилась в Коломне. В России к этому времени появились новые судостроительные заводы. У Качковых отпала необходимость заказывать пароходы вдали от Оки. В Муроме строились «Рязань», «Качков», «Ерахтур», в Нижнем Новгороде - «Нижний Новгород», «Дедушка Крылов». Сооружались они по последнему слову мировой техники, и в специальной литературе отмечается, что российские суда по качеству превосходили зарубежные.


Пароход "Дедушка Крылов"


Пароход "Елена"

Совершенствовать технологию постройки военных судов в Петербурге продолжал уже упоминавшийся выше рязанец, касимовец, Пётр Акиндинович Титов. Алексей Николаевич Крылов, известный инженер и учёный, вспоминал:

«Кажется, в 1891 году приехал в Петербург председатель правления Общества франко-русских заводов, старик француз, бывший много лет директором кораблестроения французского флота, член Парижской академии наук, знаменитый инженер де Бюсси.<...>

Директор завода П.К Дюбюи хотел его быстренько провести по стройке и поехать на какой-то званый завтрак. Но не тут-то было! Старик сразу заметил, что постройка ведётся не рутинным, а оригинальным способом, быстро свёл Дюбюи на роль простого переводчика и стал вникать во все детали, расспрашивая Титова. Он забыл и про завтрак, облазив весь корабль и проведя на постройке часа четыре. Расставаясь, он взял Титова за руку и, не выпуская её, сказал при всех Дюбюи:

«Передайте вашему инженеру мои слова: «Я сорок восемь лет строил суда французского флота, я был на верфях всего мира, но нигде я столь многому не научился, как на этой постройке».

Титов был растроган почти до слёз....

Подтверждением того, что маститый французский кораблестроитель не ошибся и постройку корабля возглавлял действительно талантливейший специалист, может служить ещё один эпизод, случившийся в 1892 году на организованном Морским министерством конкурсе и тоже переданный Крыловым:

«На конкурс было представлено много проектов и по рассмотрении их техническим комитетом были признаны: заслуживающим первой премии проект под девизом "Непобедимый"и второй премии -проект под девизом "Кремль".

Вскрывают конверт с девизом и читают: «Составитель проекта под девизом "Непобедимый" - инженер Франко-русского завода Пётр Акиндинович Титов,- затем читают: составитель проекта под девизом "Кремль" - инженер Франко-русского завода Пётр Акиндинович Титов».

Произошла немая сцена, более картинная, нежели заключительная сцена в "Ревизоре", ибо многие члены комитета относились к Титову свысока и говорили про него: "Да он для вразумительности слово инженер пишет с двумя ятями". И вдруг такой пассаж: два его проекта, оригинальных, отлично разработанных, превосходно вычерченных и снабжённых всеми требуемыми расчётами, получают обе высшие премии!

От получения премий Пётр Акиндинович отказался, передав их в пользу Морского инженерного училища».

Наверняка были талантливые специалисты и при постройке речных судов, да не нашлось рядом с ними подобного А.Н. Крылову коллеги, чтобы потом вспомнить их достижения.

Вот и известно о «Елене» только, что это самый большой во флотилии Качкова пароход, вмещающий 400 пассажиров и груз 120 тонн, и самый быстроходный, идущий со скоростью 18 километров в час, из тех, что вышли на Оку в XIX веке.

А «Товарищество по р. Оке» распалось. Подмял Качков своих компаньонов. Они стушевались и постепенно отошли от него. Даже Самгин отмежевался. Попытался существовать отдельно. Рискнул протоптать пароходную дорожку на Мокше, притоке Оки.

Судоходство на Мокше издревле существовало и даже обеспечивалось собственным примокшанским судостроением. Этому способствовали прекрасные в этих местах леса, которые уничтожались коренным населением без зазрения совести. И, конечно, шли в основном не на нужды судостроения, а на сплав в другие губернии. Но и судостроение потребляло леса немало, так как до XVIII века было «топорным», то есть доски для судов - барок, гусян, коломенок, дощанок, лодок и плотов - изготавливались при помощи топора. И объясняется это не любовью к топору, а технической отсталостью. Правда, когда наконец появились пилы, не сразу они нашли применение. Властям пришлось вмешиваться и обязывать плотников приобретать ручные пилы, а крупных собственников строить ветряные и водяные «пильные мельницы». Но и эта мера не сразу подействовала, так что в 1764 году за постройку судов из топорных досок стал взиматься штраф, а сами суда уничтожаться. Так, кадомский суд вынес решение «о недозволении к отпуску двух барок... потому что они построены наполовину из досок топорной работы, за что полагается штраф с судна 30 рублей и само судно должно быть уничтожено». Крутая мера! Выгодная владельцам вновь организованных «пильных заводов». Они-то и доносили властям о судостроителях, у которых скопились доски топорной работы. Уничтожать их, конечно, было расточительно, но «закон, что дышло...».

Судостроение на Мокше продолжалось. Теперь его материалами обеспечивал один-единственный завод и даже отправлял свою продукцию водным путём в Тамбов. По Мокше отправлялись на Оку и Волгу суда, груженые разнообразными изделиями из дерева, дёгтем и поташом. Одним из важных грузов была пенька. Центром её изготовления стало село Сасово. Сюда свозили из соседних селений коноплю, которую сеяли в больших количествах. Да, да! Ту самую траву, что нынче у нас вне закона, которую тайно разводят наркоманы на далёких лесных полянах или даже в цветочных горшках на балконах. Так вот, пеньку из неё отправляли партиями по 1000 пудов в портовые города. Эту информацию приводит Василий Милованов в книге «Кадомский край». Он, в частности, пишет:

«Когда производилась закупка пеньки казёнными поставщиками для государственных нужд, вводилось запрещение на её свободную продажу на время, пока подрядчик не закупит нужное ему количество продукции. Перекупали пеньку у сасовских и шацких предпринимателей купцы из Серпухова, Калуги, Твери, Вологды, Архангельска и Нижнего Новгорода, доставляли в свои города зимой на лошадях, а в Вологду и Нижний Новгород, как правило, грузили близ Сасова на речные суда и отправляли по Цне. Всего вывозилось из этих мест до 200 тысяч пудов пеньки».

В общем, недостатка в грузах в бассейне Мокши не было. И пароходства не было тоже. Самгин решил заполнить эту нишу, использовать буксиры для перевозки грузов на баржах. Едва ли он помышлял организовать по Мокше пассажирское сообщение (об этом его намерении сейчас пишут): мало было у реки крупных населённых пунктов. Наверное, он помнил, что пословица «Не зная брода, не суйся в воду» предупреждает не только тех, кто пытается перейти реку. Но всё-таки рискнул - и его буксир сел на мель: много бродов оказалось на тихой Мокше. И прогнозы на то, что когда-нибудь впредь пойдут по ней пароходы были неутешительными... на радость бурлакам и коноводам.

«Окские предания»

В год спуска на воду флагмана качковской флотилии Елене, внучке Александра Викуловича, было девятнадцать лет. То, что пароход был назван её именем, видимо, ознаменовало важное событие в жизни девушки. Она вышла замуж за рязанского купеческого сына Дмитрия Александровича Ростиславова.

Надо заметить, что «сын купца» и «купеческий сын» в то время не были равнозначными понятиями: первое указывало на принадлежность к семье, второе - к общему, семейному делу.

Род купцов Ростиславовых был старинным, в Рязани известным с 60-х годов XVIII века. Однако в десятку самых богатых, именитых в конце XIX века не входил. Имели супруги Ростиславовы, однако, хороший дом на престижной Соборной улице (на его месте теперь большой магазин «Детский мир») и не бедствовали с шестью детьми. Сват Качковых был тёзкой и почти ровесником Качкова-старшего, звали его Александр Ростиславович. Жена его, Мария Михайловна, тоже женщина почтенная, оказалась тёзкой сватьи. (Почему-то тогда в губернии у людей старшего поколения преобладали имена Александр и Мария.)

Делом Ростиславовы занимались достойным - торговали маслом, и возглавлял его Александр Ростиславович. Дмитрий, находился у него в подчинении, потому по правилам купеческого сословия и значился «купеческим сыном», хотя давно вышел из того возраста, когда нуждаются в родительской опеке,- было ему за тридцать.

Что касается торговли маслом, то Ростиславовы за границу его не поставляли. Торговля вне страны разрешалась купцам I гильдии, Александр же Ростиславов в Гильдейских списках города Рязани за 1870, 1880, 1885, 1892, 1894 годы указан как купец II гильдии, только в 1893 году — I. К купцам I гильдии принадлежали те, у кого был капитал 15 тысяч и выше. Им разрешалось заниматься оптовой торговлей, страхованием, банковскими делами, подрядами, поставками без ограничений.

Александр Ростисловович в своём преклонном возрасте в начале XX века был и агентом Санкт-Петербургского страхового общества компании «Надежда» и членом купеческого собрания, так что, видимо, дела его улучшались. Этому, вероятно, способствовал его единственный сын Дмитрий.

Женившись, Дмитрий вслед за старшими сестрами Клавдией, Капитолиной и Ольгой покинул родительский дом. Перешёл в собственный на Мясницкой улице, напротив женской гимназии. А лет через пять обзавёлся и загородной усадьбой с постройками на «тракте Касимовской большой дороги, Ямской волости, Рязанского уезда».

Об этой усадьбе его внуку Ростиславу Борисовичу стало известно благодаря тому, что дед самовольно вынес её забор за линию улицы на одну сажень. Это самоуправство не осталось незамеченным. Александру Ростиславовичу пришлось обращаться в Рязанскую городскую управу с заявлением, в котором он объяснял, что усадьба принадлежит не ему, а его сыну. В общем, по случаю этого самовольства появились официальные бумаги, которые и попались через сто лет потомку Ростиславовых в ГАРО.

Сейчас этой усадьбы нет. На месте тракта нарядная улица Есенина. А дом молодых Ростиславовых стоит пока, хотя он и деревянный. В 1897 году Елена родила в нём сына, осчастливила деда правнуком, которого, однако, не назвали в его честь. Получил он редкое имя своего пращура по отцовской линии - Ростислав. Зато второй правнук, родившийся на следующий год, стал Александром, как дед по отцу, прадед по матери и пароход. Последний, правда, в справочнике Пассажирского пароходства по реке Оке за 1896 год называется «Император Александр III». Позднее то ли это название сократилось, то ли просто «Александром» стал называться уже другой пароход. Названия пароходов претерпевали изменения, укорачивались. Так, пароход «Качков» одно время был «Потомственный почётный гражданин Качков».

Насчёт же «Елены» среди старых водников бытовало предание, что судно да и сама внучка носят имя некой дамы, которую Александр Викулович встретил на «Дмитрии Донском» в одном из первых рейсов.Говорили, что села она в Рязани и направлялась в Касимов. Обычная на вид дама - не писанная красавица - в большой шляпе и с зонтиком. За ней носильщики несли в каюту первого класса баулы и кофры, спешила смазливая горничная с круглой коробкой в манерно откинутой руке. В Рязани даму никто не провожал: ехала в Касимов транзитом аж из самой столицы. Как только отчалили, она вышла на палубу и стояла так долго под своим кружевным зонтиком, что хозяин забеспокоился и подошёл к ней. Подходил и потом раза два или три. Она спускалась в каюту совсем не надолго. А вечером Александр Викулович опять заговорил с ней и простоял подле неё всю ночь. О чём они разговаривали, неизвестно. Будто бы она даже пела. Никого это ни из команды, ни из пассажиров не удивило: Ока располагает к пению. Да и запела дама, скорее всего, потому, что вступила в перекличку с девушками, которые, как это было принято в приокских сёлах, плавали на лодках у берегов и пели до рассвета. Сошёл хозяин тоже в Касимове, распростившись с сыновьями в Копанове. О возможном развитии отношений этой дамы (звали её Елена Павловна) и Александра Викуловича никто тогда не судачил, поскольку повода для пересудов он не давал. Даму эту на пароходах больше не видели, к другим он интереса не проявлял. Им же нравился: во-первых, хозяин, во-вторых, хорош собой: высокий, статный, с очень располагающей к себе привычкой: при застенчивой улыбке опускать глаза долу, словно красна-девица. Даже те дамы, что и рассчитывать не смели на его благосклонность, любопытствовали, справляясь у пароходной обслуги, есть ли у него дети, какого возраста, и не желали верить, что Иван его сын, а не брат.

Через полвека с аналогичным вниманием относились случайные попутчицы и к Александру Пирогову и тоже не хотели верить, что Олег его сын, а не брат. Однако внешность певца если и вводила кого-нибудь из поклонниц в заблуждение, то иначе. Фигура Голиафа и резкие черты лица, мощный бас заставляли предполагать в обладателе их сильную волю, жёсткость, способность подчинять себе как женщин, так и мужчин. На самом же деле Александр Степанович был добряком.

Александр же Викулович при застенчивой улыбке, потупленном взоре и тихом голосе с проникновенными интонациями обладал волчьей деловой хваткой. В сочетании с умом и способностями она помогла ему расстаться с крестьянством, получить, наконец, новый социальный статус - потомственного почётного гражданина. Сейчас его путают с нынешним званием Почётного гражданина того или иного города, поэтому позволю себе напомнить, что в XIX -начале XX веков Почётный гражданин - привилегированное звание (в пределах всей России, а не какого-то отдельного города), которое присваивалось императорским указам лицам мещанского или духовного сословия и разделялось на личное и потомственное. Потомственное давалось по ходатайству людям особо заслуженным, заслуги которых уже ранее были отмечены орденом, принадлежностью, например, купцов к I или II гильдии. Так что, видимо, Александр Викулович стал купцом одной из этих гильдий, что, в общем-то, неудивительно: торговлю спиртным он продолжал, с купцами дружбу водил, даже состоял с ними в родстве, к тому же дипломатическими способностями обладал.

Нечего и говорить, что в Касимовском уезде старший Качков был человеком известным, а потому, когда назвал свой новый пароход «Еленой», нашлись люди, вспомнившие пленившую его пассажирку Елену Павловну или Елену Алексеевну (отчество значения не имело) и то, что из одной дворянской усадьбы над самой Окой нет-нет да и раздастся романс, что пела она на пароходе:

Мой голос для тебя и ласковый и томный
Тревожит позднее молчанье ночи тёмной.

А в нём та же самая любовная тоска и безысходность, что в старинной песне:

Но нельзя рябине к дубу перебраться...

В рассказах старожилов неизменно сквозило сочувствие не столько к Елене Павловне и Качкову, сколько вообще к двоим, коим не суждено было соединиться, и тоже тоска - по большой любви, которая, увы, редко бывает счастливой.

Прекрасная легенда, скорее небыль, чем быль, в истинности которой пришлось усомниться, когда Ростислав Борисович подарил мне сделанный им фотоальбом с комментариями «Памяти своих предков». В нём представлена семейная фотография Качковых с подписью: «Александр Викулович Качков с женой Еленой Емельяновной, Василий Александрович, Мария Николаевна и их дети -Константин, Вера и Анастасия». Итак, внучка, скорее всего, была названа в честь бабушки, а пароход увековечивал имена обеих.

И тем не менее постепенно история о молниеносной любви, пароходе и его названии (быль или небыль) превратилась в предание, но в печать не попала. А вот любовные дела конкурентов Александра Викуловича, уже упоминавшихся Кашиных, стали достоянием драматургии, благодаря ей - театра и киноэкрана. И опять обратимся к М. Горькому, написавшему пьесу «Васса Же-лезнова», прототипами героев которой и были Михаил Матвеевич и Мария Капитоновна Кашины. Написанная в 1910 году, почти по «горячим следам», пьеса была поставлена Театром Красной Армии лишь в 1936 году с Ф.Г. Раневской в главной роли и до сих пор не сходит со сцены. Режиссёры периодически смещают в ней акценты и едва ли сопоставляют её героев с реально существовавшими людьми.

Итак, более ста лет назад в семействе пароходчиков Кашиных произошла трагедия.

Михаил Матвеевич давно разлюбил свою жену, если вообще любил. В жёны он брал её прелестной девочкой, как-то забыв о том, что девочки все без исключения обладают «неприятной» спо-собностью взрослеть и даже стариться. А он тяготел к нимфеткам. Жена же неумолимо превращалась в зрелую даму, обременённую заботами о детях и делами пароходства, в которые тем больше вникала, чем меньше муж уделял им внимания. В пароходстве к концу 90-х годов было более десяти пассажирских и буксирных пароходов.

Дел у их хозяев - по горло. Но рядом ещё - жизнь с разнообразными развлечениями, и средства позволяют их реализовать. Марии Капитоновне ещё под сорок, но Михаилу Матвеевичу уже под шестьдесят, и он торопится не упустить времени — и пускается во все тяжкие. Индустрия продажной любви налажена в Нижнем Новгороде прекрасно. Одни платят, другие деньги получают, есть и третьи, которые тоже хотят получить — соглядатаи. Кашина обвиняют в растлении малолетних, привлекают к ответственности, ему грозит каторга. Но до суда он не дожил - умер от давнишней якобы болезни. Дело перешло к вдове. Официально смерть мужа с какими-то её действиями не связали. Но не на пустом месте возникла у писателя версия о том, что Мария Капитоновна (Васса) уговаривала Михаила Матвеевича отравиться:

«Васса. ...Прошу тебя, не доводи дело до суда, не позорь семью. Мало о чём просила я тебя за всю мою жизнь с тобой, за тяжёлую, постыдную жизнь с пьяницей, с распутником. И сейчас прошу не за себя - за детей.
Железнов (в страхе). Что ты хочешь, что тебе надо? Что?
Васса. Ты знаешь.
Железнов. Не быть этому! Нет...
Васса. Хочешь, на колени встану. Я! Перед тобой!
Железнов. Отойди. Пусти! (Пробует встать.)
Васса (нажала руками плечи его, втиснула в кресло). Прими порошок.
Железнов. Уйди...
Васса. Подумай - тебе придётся сидеть в тюрьме, потом - весь город соберётся в суд смотреть на тебя, после того ты будешь долго умирать арестантом, каторжником, в позоре, в тоске - страшно и стыдно умирать будешь! А тут - сразу, без боли, без стыда. Сердце остановится, и - как уснёшь».

С Марией Капитоновной Кашиной косвенно связана ещё одна история, которая не только передавалась окскими речниками из уст в уста, но и воплотилась в очерке рязанца Валерия Яковлева «Жил на свете капитан». Главный герой его - Пётр Алексеевич Оленин, который мальчуганом, увидев на Оке первый пассажирский пароход, заявил, что станет капитаном. Он действительно им стал. Но сначала по семейной традиции служил какое-то время в Нижегородском полку, затем двенадцать лет (четыре срока) в выборной должности председателя Касимовской земской управы. Не за красивые глаза, не за родовитость выбирали его раз за разом -ценили в нём человека чрезвычайно деятельного. Он много сделал для развития медицинского обслуживания в уезде и для борьбы с объявившейся там в очередной раз холерой, добился организации в Касимове семиклассного механико-технического училища. На реку же, на пароходы его привела беда. Умерла в 1901 году его любимая жена, оставив ему двоих детей. Он не в силах был оставаться в Касимове, в Истомине, где всё напоминало о ней,- отправился в Москву. Случайно наткнулся на контору пароходства «Надежда». Его пароходы в это время ходили по Волге, Каме и Моске-реке. Оленин имел кое-какой юношеский опыт работы на воде: был матросом, рулевым на катере, когда его отец управлял на Каспии рыбным промыслом. Дерзко было с таким опытом претендовать на какую-то значительную судовую роль, но его всё-таки взяли помощником капитана на пароход «Пётр Первый». В следующую навигацию он был уже капитаном. Его пароходы ходили в основном в верховьях Волги, от Ярославля до Рыбинска, Нижнего Новгорода. В свободное время капитан писал рассказы. Они сложились в сборник «На вахте». В предисловии к нему автор написал: «Много дум поведал я широкому простору матушки-Волги. Много невесёлого свеяли с моей души её вольные ветры». Этой книгой в 1904 году начался путь в литературу писателя Петра Волгаря. Хотя следует заметить, что сочинять он начал раньше и уже выходили его стихи и написанный вместе с братом сборник рассказов и стихотворений. А сборнику «На вахте» не повезло, он не дошёл до широкого читателя - был арестован: с некоторым опозданием цензура усмотрела в нём нечто крамольное. Но если «рукописи не горят», то книги и подавно не исчезают бесследно, даже пущенные под нож. Слух о сборнике прошёл, и какие-то экземпляры его уцелели. Во всяком случае, как визитную карточку предъявил своё впечатление о нём автору, а в то время капитану парохода «Рыбинск», принадлежавшего якобы Кашиной, некий ночной гость. «Рыбинск» стоял тогда в Казани. На лодке гость пристал к пароходу и был поднят на борт. Без обиняков в беседе с глазу на глаз он признался Оленину, что был матросом на восставшем и расстрелянном у Севастополя крейсере «Очаков», чудом уцелел и, мстя за гибель товарищей, убил в Полтаве крупного чиновника. Из Полтавы бежал на Волгу, намереваясь добраться до Нижнего Новгорода, чтобы затеряться в многолюдстве этого торгового города. Сказал, что в Казани его выследили и он рассчитывает на помощь именно капитана Оленина: «Я шёл к своему брату-матросу».

Появление незваного гостя ставило под угрозу, если не жизнь, то карьеру Оленина: очаковца уже разыскивали и как террориста, да и не только смерть чиновника была на его совести: он стрелял на крейсере в капитана и адмирала. И не было у «гостя» доказательств, что он действительно очаковец. Незнакомец мог оказаться провокатором, проверяющим благонадёжность капитана после его выступлений в качестве начинающего писателя. В Нижнем Новгороде уже вышло несколько книг Оленина. И всё-таки Пётр Алексеевич рискнул, уверив себя, что ночной гость - борец за свободу. Доставил его почти до Нижнего Новгорода, посчитав, что в город везти того опасно. Но даже эта предусмотрительность не уберегла капитана от подозрений, его вызывали в полицию. Там задавали общие вопросы, которые, вероятно, задавали всем капитанам речных судов, но после этого Оленин счёл за благо на время покинуть Россию. Так что ночной визит незнакомца всё-таки сказался на его карьере.

Отсутствовал Оленин года два, а возвратившись, сотрудничал с Кашиной и с братьями Качковыми. Был капитаном на их пароходах «Рязань» и «Качков».

На закате

Александр Викулович умер в декабре 1904 года, в тяжёлый год русско-японский войны, и не узнал, что Россия войну проиграла, что были убиты, ранены, попали в плен 400 тысяч россиян. Среди них и рязанцы, входившие в Нежинский и Волховский полки, инспектировать которые перед отправкой их в Маньчжурию приезжал 8 мая в Рязань император Николай П.

Не узнал, что в двухдневном Цусимском сражении была разгромлена русская эскадра.

Не узнал, как война ударила по тылу, стала катализатором революционных волнений, спровоцировала выступление рабочих 9 января 1905 года в Петербурге и жестокую расправу с ними. О расстреле мирной рабочей демонстрации сообщалось в листовке Касимовской группы РСДРП, а заканчивалась она призывом: «Долой же страх и рабскую покорность! Дружно рука с рукой пойдём на борьбу с вековым врагом и добудем для себя и своих детей свободную жизнь! Вечное проклятье и месть убийце детей — Николаю Кровавому! Да здравствует единый законный владыка земли - народ!»

Неспокойно стало в Касимове. На предприятиях волновались рабочие, обсуждали то и дело появляющиеся прокламации. На канатной фабрике Зайцевых один из рабочих открыто призвал: «Давайте сделаем бунт». Бастовали железнодорожники, рабочие Мурминской суконной фабрики, бунтовали крестьяне. В период с 1905 по 1906 год в губернии отмечалось 465 выступлений, большая часть которых закончилась поджогом помещичьих усадеб. Не справившись с беспорядками в Рязани и губернии, подал в отставку добрейший человек и любитель цветов губернатор Сергей Дмитриевич Ржевский, пробыв в этой должности чуть более года.

«Как он, так и супруга его Екатерина Леонидовна и дочь Наташа были совершенно очаровательны. Дежурить и затем завтракать с ними было одно удовольствие. После завтрака Сергей Димитриевич не всегда сразу меня отпускал, а просил ему поак-компанировать - он очень недурно играл на скрипке.

Впоследствии, когда я уже служил в Петербурге, я часто ездил летом гостить к ним в имение, где они жили и после того, как он покинул губернаторский пост»,- вспоминал Иван Михайлович Слёзкин, бывший непродолжительное время при рязанских губернаторах С.Н. Брянчанинове и С.Д. Ржевском старшим чиновником для особых поручений, сверх штата. Зная, что Слёзкин - молодой человек с большими связями — в Рязани долго не задержится, губернатор ему «при всяком удобном случае напевал старинный цыганский романс: "Забудешь ты меня в столице многошумной"». Однако этого не произошло и, каждое лето бывая в Рязани, где его отец служил управляющим Казённой палаты, Слёзкин-младший наведывался к Ржевским во Власьево. Оно находится ныне недалеко от пригородной станции Шевцово, известной своими дачными участками.

О волнениях в Рязани Иван Михайлович Слёзкин в своих мемуарах «Моим детям» ничего не пишет, как и о причине, заставившей Ржевского подать в отставку.

О волнениях речников наши историки умалчивают, но, наверное, и они имели место.

Ничего этого Александр Викулович не узнал. Но как человек умный и опытный, при жизни которого был убит император Александр II, а в губернии начались забастовки (на Истьинском чугунолитейном заводе, на текстильном предприятии Хлудова), он предчувствовал приближение грозы и не мог не думать о судьбе своего дела, об участи своих детей. А потому так грустен он, так углублён в себя, позируя фотографу в один из дней своей неспокойной старости. Он не смотрит в объектив, и создаётся впечатление, что он фотографируется, исполняя обязанность. И менее всего на этом изображении потухший старик похож на хозяина Оки. И не просматриваются в его лице те черты, что должны были бы изобличить в нём алчного стяжателя. Впрочем, что это за черты? И способен ли даже завзятый физиономист определить по внешности характер человека? Наверное, я заблуждаюсь, но мне хочется возвысить своего героя. Поэтому думаю, что не алчность двигала его свершениями, а нечто иное. Может быть, честолюбие, застарелый, передаваемый из поколения в поколение комплекс неполноценности. Вспомним молодого купца Ермолая Лопахина из чеховского «Вишнёвого сада», купившего этот самый сад и опьяневшего от радости, его откровение по этому случаю:

«Вишнёвый сад теперь мой! Мой! (Хохочет.) Боже мой, Господи, вишнёвый сад мой! Скажите мне, что я пьян, не в своём уме, что всё это мне представляется... (Топочет ногами.) Не смейтесь надо мной! Если бы отец мой и дед встали из гробов и посмотрели на всё происшествие, как Ермолай, битый, малограмотный Ермолай купил имение, прекрасней которого ничего нет на свете. Я купил имение, где дед и отец были рабами, где их не пускали даже на кухню».
Откровение Ермолая - не писательская фантазия. Первый издатель АЛ. Чехова, писатель Н. А. Лейкин (из крестьян Ярославской губернии), живя лишь вдвоём с женой, приобрёл имение графа Строганова на Неве, с дворцом. Когда Чехов спросил его:

«- Зачем вам, одинокому человеку, вся эта чепуха?

Лейкин ответил:

- Прежде здесь хозяевами были графы, а теперь - я, Лейкин, хам».

Может быть, нашего героя побуждала к свершениям любовь к Оке, к судоходству и его флотилия - своеобразная коллекция, подобная Третьяковской галерее или коллекции рязанского купца Антонова, только под открытым небом на водных просторах.
Что бы ни было движителем деятельности этого незаурядного человека, она принесла несомненную пользу Отечеству. И при всём при том, думается, не была оценена современниками-соотечественниками по достоинству. Похоронен он был без особых почестей в Ерахтуре,- правда, при большом стечении народа.

Через полвека после смерти Александра Викуловича память о нём слилась с памятью о сыне его Иване в один фольклорный образ всё того же Хозяина Оки.

Причиной тому - революционные бури, негативное отношение нового социального строя к частному предпринимательству.

Сами же наследники не помышляли о том, чтобы умалить роль отца в их семейном деле, как порой бывает это с теми, кто наследует какое-то стоящее начинание. Они переименовали «Пароходство по р. Оке А.В. Качкова» в «Пароходство наследников А.В. Качкова», вложив в новое название уважение к памяти отца, свою преемственность делу его жизни, своё братское единство.

Природа отдыхать на детях Александра Викуловича не собиралась. Наследники оказались под стать отцу и в неизбежном сравнении с ним, которое делало их ближнее и дальнее окружение, ему не уступали, увеличивая свою флотилию. В книге М.Н. Барышникова «Деловой мир России» приводятся такие сведения:

«В 1912 флот Качковых насчитывал 15 пассажирских, 4 буксирных и 1 грузовой пароход, а сфера его деятельности, помимо Оки, распространилась на р. Москва и Клязьма».

Увы, иначе поступила природа в случае с сыном прославленного певца Пирогова. Несмотря на свои многочисленные способности, он не только не достиг уровня общественной значимости своего отца, но и не смог этих способностей реализовать, о чём сам откровенно написал в повести «Сын Оки», которая стала, к сожалению, его посмертным достижением. Потрясают её страницы, где описываются последние часы жизни великого певца на Медвежке. Там теперь установлен обелиск, хотя прах его покоится на Ваганьковском кладбище в Москве.

Преемственность

Сиротами наследники Качкова оказались в очень зрелом возрасте (Иван уже был дедом), когда такое сиротство вполне естественно, и в деловом отношении потеря отца не выбила их из рабочей колеи. Давно Александр Викулович был лишь почётным главой их фирмы, предоставив управление пароходством Ивану.

Братья ещё при жизни отца поделили сферу деятельности: Ивану - водная стихия и пароходы, Василию - суша, винный завод, дровяные лабазы, дом в Ерахтуре, где он жил с родителями. Их, а значит, и Ерахтур, он, по давнишней крестьянской традиции как младший сын, не мог оставить. В Ерахтуре родились и его дети. Он тоже женился на купеческой дочери Марии Николаевне Пусто-валовой, которая была моложе его на двенадцать лет. Высмотрел, сосватал соседку Ивана: дом Пустоваловых находился в Касимове на Набережной, где располагалась и главная контора пароходства Качковых.

Было её отделение и в Рязани на Затинной улице.

Название это по звучанию вроде бы связано с водой, с рекой - слышится в нём слово «тина». Однако оно произошло от давно утраченного обозначения профессии «затинщик».

Затинщиком назывался в стародавние времена воин, сражавшийся внутри крепости, крепостного вала и применяющий в качестве оружия затинную пищаль. То есть название улицы указывает на то, что некогда здесь, недалеко от крепостного вала, жили воины - защитники древнего города.

Но и от Оки, от пристани она и по сей день находится ближе всех остальных улиц Рязани, поэтому и была выбрана для расположения на ней конторы. Однако во время навигации все конторские дела вершились на пристани.В Касимове главная контора пароходства располагалась в особняке Ивана Александровича только в зимнее время, в рабочий же сезон она была в Нижнем Новгороде. Однако современники Качкова вспоминали, что он часами сидел на балконе касимовского дома, смотрел на Оку, поджидая свои пароходы. Дождавшись, шёл на пристань - она в ста шагах от дома,- встречался с командой, потом плотно обедал с капитаном в пароходном ресторане и отбывал домой, чтобы назавтра встретить свой другой пароход. Вот и всё, что зафиксировала память земляков Ивана Александровича о его деятельности. Так в их представлении и должен был проводить своё служебное время хозяин, «владелец заводов, газет, пароходов» -прохлаждаться на балконе, любоваться красавицей Окой, обедать в шикарном ресторане и мимоходом по пути в него встречаться с командой. То, что он делал в конторе пароходства, как управлял своим огромным хозяйством, в поле зрения земляков-обывателей не попадало, не говоря уже о его мыслях и чувствах. Последние же не всегда были радостными: как мы знаем теперь, «богатые тоже плачут».

Не могли не задеть, не взволновать Ивана Александровича вызванные войной общие для всех россиян тяготы и тревоги, к которым добавлялись беспокойство и даже страх за своих близких, живших в других городах. Ведь к стачкам, забастовкам и разрушениям присоединился террор. Расцветший в России в конце XIX века и заставивший общество считаться с ним в основном серией покушений на императора и его убийством, он с ужасающей дерзостью перекочевал в XX век. Правительство приговорило к смертной казни нескольких террористов, но искоренить терроризм не смогло. В июле 1904 года был убит министр внутренних дел и шеф жандармов В.К. Плеве. В феврале следующего года, почти через месяц после «Кровавого воскресенья», от руки И.П. Каляева погиб московский генерал-губернатор, великий князь, дядя царя, Сергей Александрович. Причём террористы мало заботились о безопасности людей, случайно попавших в поле их действий: «лес рубят — щепки летят».

В августе 1906 года прогремел сильнейший взрыв, слышный за восемь километров, в Петербурге на Аптекарском острове. Террористы взорвали дачу министра внутренних дел, главы правительства Петра Аркадьевича Столыпина. Последствия взрыва были жуткими. От взрыва пострадало 100 человек, 27 было убито. Среди пострадавших оказались дети, в том числе дочь Столыпина.Погиб директор канцелярии московского генерал-губернатора Александр Александрович Воронин, который до назначения на эту должность занимал пост прокурора Окружного суда в Рязани, «бывший Правовед и остроумнейший человек», как характеризует его Слёзкин и вспоминает связанный с ним курьёз. Ехали они с Ворониным поездом из Москвы в Рязань. Их случайный спутник, направлявшийся в город впервые, спросил: «"Что же, собственно, у вас в Рязани есть хорошего?" Александр Александрович, ни минуты не задумываясь, ответил: "Извозчики и прокурор"».

Извозчиками действительно Рязань в то время славилась. Лошади у них были не абы какие, а рысаки, так что даже рязанские богачи не спешили обзаводиться собственными выездами. А прокурора, то есть Александра Александровича, приезжий на следующий день увидел на обеде у губернатора, поскольку и сам оказался человеком с положением — командированным в Рязань чиновником Министерства внутренних дел. На этом обеде вполне мог быть Сергей Семёнович Климов, известный в губернии преуспевающий юрист, присяжный поверенный. Его дочь Наталья -«девушка из хорошей семьи» стала одной из тех, кто готовил теракт. Сергея Семёновича Климова земляки к этому времени выбрали в Государственный совет от партии октябристов, которую поддерживал Столыпин. Наталья ни в чём не нуждалась: её отец был очень состоятельным человеком. Ездила с ним за границу; окончив гимназию, перебралась в столицу, чтобы продолжить там образование.

Вполне вероятно, что она знала остроумного человека Александра Александровича и не питала к нему недобрых чувств...

В ноябре того же года не где-нибудь за тридевять земель, в Петербурге или в Полтаве, а в тихой Рязани на одной из центральных улиц молодой человек в гимназической фуражке убил полицмейстера Г.К. Хорото, сделав по нему семь выстрелов. В жертву попало только четыре, куда остальные - история умалчивает.

Молодёжь, хорошо обеспеченная, образованная, устремилась в революцию, якобы во имя народа, чтобы изменить его бедственное положение, а на самом деле от нежелания повседневно, однообразно трудиться, от скуки, от тоски по романтике. Революционное движение тоску эту утоляло, давало возможность поиграть во всякого рода тайны, устроить из обыденной жизни волнующий маскарад с переменой внешности, привычных костюмов и социального положения.

Иван Александрович опасался, что революционная зараза коснётся его детей и внуков, и утешался мыслью, что ей подвержены в основном дети высокопоставленных лиц: крупных чиновников и генералов,- крестьянских же богатых отпрысков она обходит. Сам он к этому времени уже был Потомственным почётным гражданином, что подтверждается записью в метрической книге Спа-соярской церкви города Рязани за 1905 год о рождении 27 апреля и крещении 3 мая его внучки Варвары. В этой записи указываются «восприемники: Рязанский купец Александр Ростиславов Ростиславов и жена Потомственного почётного гражданина Мария Диомидова Качкова».

Этот год ознаменовался двумя важными государственными событиями. В сентябре между Россией и Японией был подписан Портсмутский мирный договор. А в октябре появился Высочайший Манифест, в котором «Николай Вторый, Император и Самодержец Всероссийский Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая и прочая и прочая» возлагал на правительство, в частности, обязанность «даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов».

Но первое же собрание в Рязани в городском саду, куда явилось около тысячи человек разных сословий, перешло в побоище, потом и в еврейский погром, в котором разбушевавшиеся хулиганы громили, однако, не только евреев, а кого ни попадя.

Как мог не беспокоиться Качков о своих рязанских родственниках?

Как мог он равнодушно относиться к тому, что политическую нестабильность в губернии усилил очередной неурожай? От урожая ведь в какой-то мере зависели и речные перевозки зерна, от общей политической нестабильности - передвижения по реке пассажиров.

Наконец, Столыпин сумел остановить революцию. После неё выдались для России, для её жителей, в том числе российских предпринимателей, семь относительно спокойных лет. Качковы не преминули воспользоваться этой передышкой. В 1906 году они открывают два новых отделения пароходства: буксирное между Москвой и Нижним Новгородом и товарное между Москвой и Рязанью. Их пристань в Москве находилась у Краснохолмского моста. Поблизости от него, на Комиссариатской набережной, располагались склады пароходства.

Конкуренты

В среде конкурентов братьев Качковых тоже произошла смена состава. Раньше Александра Викуловича умер его соратник А.П. Самгин.

Фирма Зворыкина оказалась в руках его сына, невестки и родственника и осуществляла пароходное сообщение в основном в низовье Оки - между Муромом и Нижним Новгородом. Приемникам Николая Васильевича принадлежали пароходы «Николай», «Зворыкин», «Владелец Зворыкин» и «Надежда». И вроде только «Зворыкин» ходил между Муромом и Рязанью. Работали на линии Нижний Новгород - Москва буксирные пароходы Кашиной. Но всё это были пароходы старых знакомых Качковых, второго поколения окских пароходчиков.

И вдруг к ним прибавились пароходы «Вятско-Волжского товарищества». Они-то и стали главными конкурентами братьев.

Где там эта самая река Вятка? - не сразу и сообразишь, тут уж знаний географии фонвизинского Митрофанушки не хватает. А сообразишь - удивишься: не довезти ямщикам путешественника от неё до Оки, на собственные знания географии придётся рассчитывать. Недаром же в кабинете Вассы Железновой, как следует из ремарки М. Горького, висела «на стене обширная, ярко раскрашенная карта верхнего и среднего течения Волги - от Рыбинска до Казани». Надо полагать, висели карты и у Кашиной, и у Качковых. Да и мне приходилось постоянно сверяться с картой Рязанской области, заглядывать в атлас: крепко связано дело наших героев с географией России.

Что касается вятских пароходчиков, то недаром говорится: «вятские — ребята хваткие». Добрались они со своей Вятки до Оки и повели себя как хозяева, хотя давно было известно всем речникам, что на Оке хозяин Качков. И окские аборигены, конечно, были возмущены такой беспардонностью.

Интересно описывает выступление вятичей против Качкова Фёдор Чанышев в воспоминаниях «Гимназические годы», помещённых в Интернете. Его наблюдения касаются в основном Елатьмы, где сталкивались интересы конкурентов и где он жил, и не отличаются расположением к Качкову:

«Конкурентом Качкова в пассажирских перевозках в 1903— 1905 годах было пароходство "Вятско-Волжского товарищества". Сначала были пущены одноэтажные пароходы, которые были с небольшой осадкой и быстрого хода. Их преимущество было в том, что качковский пароход должен был идти на перекатах уменьшенным ходом, а вятские шли полным ходом. Вятские плату за проезд пассажиров и за провоз груза назначали ниже качковских, а пассажирам на каком ни ехать, лишь бы быстрее. Вятские делали так: как только качковский пароход приближается к пристани и находится от неё за 2-3 километра, то вятский уходит, а качковский остаётся без пассажиров.

...На каланче о приходе качковского парохода, видимого за 10 километров вниз и вверх по реке, днём вывешивались флаги: когда пароход идёт сверху - флаг синего цвета, а ночью - зелёный фонарь, а если снизу - белый флаг или белый фонарь. Заметив этот сигнал, извозчики... сейчас же ехали за пассажирами, подряжавшими их заранее ехать на пристань или ехали порожняком, ну а пассажиры, желавшие отправиться на вятском пароходе, догадывались, что он уже давно пришёл и готовится к отплытию. Так Городская управа, оказывая услугу качковским, невольно помогала и вятским.

С грузами было хуже у вятских, потому что дебаркадер не давали ставить у берега: надо было арендовать участок берега, принадлежащий городу или селу, а изменить традиции заправилы волостного управления или города не хотели, тем более что у качковских были в почёте - их угощали на пароходах и давали бесплатно каюты. <...>

Так продолжалось две навигации. На вторую навигацию грузы стали привозить и к вятским, так как фрахт (плата за провоз пуда груза) у них была ниже, чем у качковских. <...> Полосой берега шириной 20 метров от края воды они пользовались на основании речного права бесплатно. <...>

Так перехитрили вятские качковских на две навигации, а на третью навигацию 1905 года качковские ослабли в этой тяжбе, так как вятские добились разрешения через министра путей сообщения расставить дебаркадеры (пристани) там же, где были и качковские, пустили двухэтажные новые и сильные пароходы с лучшими удобствами для пассажиров...

Качков, видя, что не выдерживает конкуренции, дал вятским более 200 тысяч рублей золотом отступных, и вятские, доработав навигацию, ушли работать на Волгу от Вятки до Казани. Так Качков опять стал монополистом на средней Оке...».

Мемуарист или путает даты, или вятские конкуренты, истратив 200 тысяч, вернулись, так как в августе 1908 года в газете «Вятская речь» появилась такая информация:

«На р. Оке до прошлого года оперировало одно пароходство Качкова. Ныне открыло там свою пассажирскую линию также Вятско-волжское пароходство, которому стало тесно на Вятке. Это не понравилось Качковым, которые решили во что бы то ни стало доконать конкурента. 12 августа пароход Вятско-волжского товарищества "Наследник", догнав Качковского "Дедушку Крылова", стал обходить неприятеля, и когда выровнялся с ним, то с "Крылова" как из пулемёта посыпалась на него градом картошка. В результате на атакуемом "Наследнике" оказались выбиты три стекла».

Наивно подозревать, что к этому мелкому хулиганству пароходчики Качковы имели отношение. Скорее атаку предприняли из земляческой солидарности какие-то пассажиры, везущие картошку. Приёмы владельцев пароходов были намного тоньше. Существует предание, что Качковы, боясь потерять торговую клиентуру, манипулировали ценами на перевозку грузов и пассажиров и одно время возили на своих судах пассажиров бесплатно, а конкуренты своим пассажирам-безбилетникам давали ещё и бесплатный завтрак.

Предание это не беспочвенно: в касимовском музее экспонируется билет на бесплатный проезд. Так что проезд у Качковых был бесплатным, но не безбилетным. Может быть, и не всем такая льгота предоставлялась и не конкуренцией только вызывалась. Ведь существует и в наше время для некоторых категорий граждан льготный проезд.

Если даже объяснять странные поступки окских пароходчиков конкуренцией, нельзя сводить их действия только к желанию получить большую, нежели соперник, прибыль. Ведь «соперничество - борьба за достижение лучших результатов на каком-либо поприще», а латинское «concurriens значит состязающийся от concurrere - сталкивать».

Эти два пароходства сталкивались на Оке в негласном соревновании на звание лучшего. И тут уж им было не до прибылей. Да и не стоит действия предпринимателей прошлого (да и нынешнего времени) объяснять их единственным желанием - побольше урвать.

Во всяком случае, двое из нынешних, пожилой и молодой, оба очень успешные, оба в прошлом инженеры, откровенничали в один день, но в разных телепередачах. И, не сговариваясь (едва ли они знакомы даже), сказали, что деньги дают им возможность развивать дело так, как они считают нужным, а не по указке сверху, дело же служит не им лично, а обществу, стране.

А молодой бизнесмен, обаятельно улыбаясь, ещё и добавил: если думать только о деньгах, о прибыли, успеха в бизнесе не добьёшься. Такой вот патриотизм...

Есть ли у нас основания думать, что не было его на Оке, что его лишены были предприниматели прошлого? Задолго до событий 1905-1907 годов патриотически настроенные и располагающие средствами россияне принялись решать экономическую проблему в своих собственных хозяйствах и к первому десятилетию XX века достигли значительных результатов.

Среди них были и рязанцы. Долгое время имена этих талантливых людей пребывали в безвестности, поскольку они пытались обустроить Россию иным, нежели революционеры, путём. И только в XXI веке, когда наша страна в своём социальном устройстве делает очередной виток и опять идёт путём проб и ошибок, из «пропасти времён» поднялись их фамилии. Вспомним о некоторых из этих энтузиастов, тем более их деятельность, хоть и косвенно, но иногда была связана с Окой, и они прибегали к услугам пароходчиков.

На подъёме

В начале 90-х годов приехал в своё благоприобретённое, а не родовое имение Ерлино Скопинского уезда известный столичный издатель, журналист, историк балета, долгие годы сотрудничавший со знаменитым балетмейстером Петипа, отставной майор и очень состоятельный человек Сергей Николаевич Худеков. Более двадцати лет он возглавлял «Петербургскую газету» и владел ею. Сделал её очень популярным изданием, про которое газетчики говорили и даже писали, будто прибыли оно даёт «много больше золотых приисков». С большой пышностью владелец отпраздновал 25-летие газеты и - вдруг передал управление издательскими делами старшему сыну Николаю: решил оставить журналистику, своё увлечение балетом (он был автором либретто балетов «Баядерка», «Роксана», «Зорайя», «Весталка») и продолжать реализовывать свои предпринимательские данные в деревенской глуши.
В Рязанской губернии среди местных помещиков он уже успел зарекомендовать себя как незаурядный организатор сельского хозяйства своими успехами в родовом имении Бутырки Михайловского уезда. Благодаря его новациям в животноводстве и садоводстве Бутырки приобрели всероссийскую известность и с конца 80-х годов нередко упоминались в журнале «Сельский хозяин».

С Бутырок началась сельскохозяйственная деятельность Худекова. Он мечтал развивать животноводство в России, снабдить русских хозяев высокопродуктивными, чистопородными производителями и понимал, что прежде чем его мечта начнёт реализовываться в масштабе страны, ему необходимо на примере имеющегося в его распоряжении хозяйства доказать, что она осуществима. И он доказал это. Способности его были отмечены не только на Рязанской земле. С 1868 года он член-сотрудник Отделения 1 (сельское хозяйство) Вольного экономического общества. А с середины 80-х годов - член Императорского общества садоводства, плодоводства и огородничества. В 1889 году он стал членом правления, и ему поручили реформировать систему деятельности общества.

Обществу необходимы были деньги, и нужно было научиться их зарабатывать.

Худеков посчитал, что одним из источников доходов могут стать выставки, организованные обществом, и предложил эту идею правительству. Её приняли. Создали комиссию по устройству выставок. Решено было проводить выставки общества дважды в год и раз в пять лет Всероссийскую выставку. Таким образом, Первая Всероссийская выставка, как предполагалось, принесла прибыль. На ней экспонировались и достижения Худекова в Бутырках, и за свои экспонаты он получил различные награды. А за её организацию удостоился правительственной награды, ордена Св. Анны 2-й степени.

Вот с таким сельскохозяйственным опытом принялся Худеков налаживать дела в Ерлине, в пришедшей в упадок старинной усадьбе, которую купил. И соседи его диву давались, чего ради он променял столицу на деревню, полагали, что в их глуши столичный гость долго не задержится. Однако на всякий случай выбрали его Предводителем Скопинского уездного дворянства - вдруг да загостится. А Предводитель (уже избранный на второй срок) издал в 1897 году отдельной брошюрой «Записку Скопинского Уездного Предводителя Дворянства». Прочитав её не без некоторого сомнения, соседи-помещики наконец уяснили, что заставило Худекова обосноваться в Ерлине.

Он, никогда не порывавший связи с деревней, не мог больше равнодушно слушать стенания коллег, общественных и государственных деятелей по поводу затянувшегося кризиса в сельском хозяйстве. Он посчитал, что незамедлительно надо переходить от слов к делу, по крайней мере, ему, другим землевладельцам, все тем, кто дорожит своей дворянской честью и хочет считаться дворянином. А значит, пора им вернуться из городов в усадьбы, оставленные на произвол управляющих.

В «Записке...» Худеков задавался вопросом: «...Если дворянство разорено, если по условиям своей задолженности оно не в силах отстоять свои родовые гнёзда и продолжать вести сельское
хозяйство, то нужно ли для нашей государственной жизни сохранение этого сословия? - и сам отвечал на него: - ...очевидно, что культурный смысл этого сословия только тогда целесообразен, когда оно проживает на родной ниве, своею службою, знанием и трудом подаёт на месте пример дисциплины и порядка окружающей среде. Оторванное от земли, дворянство утрачивает своё значение, и распадение его делается вполне возможным. Потерявши почву в прямом смысле, оно потеряет её и в переносном...».

И в Ерлине Худеков сумел организовать показательное хозяйство, прославил мало кому до того известное село, так что о нём, как прежде о Бутырках, стали появляться публикации.

К тому же он задумал заложить дендрарий, собрать коллекцию диких деревьев и кустарников, растущих в разных странах на одной с его имением долготе.

Поразительно, но в это время Ерлино не являлось единственным местом, где Худеков осуществлял свои новации. В 1889 году он приобрёл пятьдесят десятин земли в Даховском посаде на южном склоне Верещагинской, ныне Лысой, горы. Теперь это центр всемирно известного курорта Сочи, так стало называться позднее поселение. А тогда, по словам одного из современников Худеко-ва, там «было красиво, величественно и дико...». Чтобы привлечь народ в этот край, правительство издало ещё в 1872 году указ об освоении причерноморских земель. Частным лицам давалась возможность приобретать их по очень низкой цене, а пятьдесят десятин и вообще бесплатно при условии, что половина их будет освоена за десять лет.

Прослышав о раздаче и дешёвой продаже земли в российских субтропиках, Худеков решил осуществить свою мечту - стать владельцем прекрасного экзотического парка, подобного тому, что некогда поразил его воображение в Монте-Карло. Он заложил не просто парк, а дендрарий, принялся собирать коллекцию субтропических растений. Саженцы для него покупались не только в Крыму и Гагре, но и в Германии, странах Средиземноморья. И тут Худеков постарался хоть на немного да уменьшить расходы: приобретал саженцев больше, чем было нужно для дендрария, а излишки продавал соседям за более высокую цену.

В 1892 году основные посадки в сочинском дендрарии были закончены. Правда, никто тогда это собрание растений, насчитывающее 224 вида древесных и кустарниковых пород, дендрарием не называл, и оформлялось оно по типу франко-итальянских террасных регулярных парков, насыщенных малыми архитектурными формами.

Худекову хватило десяти лет, чтобы превратить поросшую непроходимой чащобой гору в дивный парк, превосходящий красотой и разнообразием растений все остальные в округе. Беспристрастные современники сравнивали его с прекрасными парками А.Н. Краснова в Батуми и Н.Н. Сметского в Сухуми. А куда как пристрастный к Худекову его коллега и соперник, известный издатель А.С. Суворин записал в дневнике: «Превосходная дача Худекова. Всё умел приобресть и устроить дёшево, начиная с газеты. Постройки великолепные».
Сейчас этот парк - всемирно известный музей живой природы, где представлено более 1800 видов и форм древесных и кустарниковых растений всех континентов Земли.

Уцелел и парк в Ерлине и в начале XXI века, заброшенный, одичавший, объединил десятки разных людей в едином желании восстановить его, сделать, подобно сочинскому, музеем живой при-роды. У Худекова, правда, были иные цели: на основе дендрария он хотел создать семенную базу для питомника, в котором намеревался выращивать саженцы для продажи. И что касается плодовых деревьев и кустарников, то свои намерения он успел осуществить. Ежегодно из питомника продавалось до 20 тысяч штук саженцев в двухлетнем и трёхлетнем возрасте. Однако как садовод Худеков больше не участвует в выставках, но продолжает получать на них награды в качестве птицевода и животновода.

На проходившей в 1896 году в Нижнем Новгороде Всероссийской промышленной и художественной выставке он представлял выращенный в Ерлине рогатый скот, молочный, овец, свиней и домашнюю птицу. И был удостоен четырёх золотых и одной бронзовой медали.
Доставлял же Худеков своих питомцев в Нижний Новгород, конечно, водным путём и едва ли прибегал к услугам какого-то иного пароходчика, нежели Александр Викулович Качков. Да и сам не на бричке в Нижний Новгород отправился. Человек авантюрного склада (в 1909 году в возрасте за 70 лет он летал на воздушном шаре, который перед тем потерпел аварию) Худеков не мог отказать себе в удовольствии прокатиться по Оке на пароходе. Вполне вероятно, что он даже был одним из первых пассажиров «Дмитрия Донского».

Не на одну-две поездки, более чем на десятилетие вошла Ока в жизнь ещё одного энтузиаста - инженера Николая Яковлевича Никитинского. Он трудился в одно время с Худековым и тоже в приобретённом для своих нововведений имении, в Кос-тино Рыбновского уезда. Какой отраслью инженерии он прежде занимался, никто из его соседей толком не знал, однако все были убеждены, что новые его занятия к ней отношения не имеют (тогда ещё понятия не имели о генной инженерии). Новосёл увлёкся селекцией, в основном созданием новых сортов картофеля. Его знакомым в столицах и Рязани трудно было понять, как можно увлечься разведением прозаического растения, из-за этого увлечения оставить большой город, высокооплачиваемую должность и купить запущенное имение на берегу Оки, близ села Новосёлки, в живописном, но малоподходящем для сельскохозяйственных работ месте - на самой береговой круче. Решили доброхоты, что так у бедного Николая Яковлевича проявилась наследственность: родственником его был известный селекционер, уже покойный к тому времени Ефим Андреевич Грачёв, а брат Яков Яковлевич, профессор, занимался технологией пищевой продукции. Влияние на Николая Яковлевича они оказали, но изменить кардинально жизнь его заставил потрясший Россию голод 1891 года. Инженер решил сам найти хотя бы один из способов быстро и без особых затрат накормить страну.

В качестве подходящей для этой цели сельскохозяйственной культуры он выбрал картофель, обладающий многими достоинствами, культивирующийся в Европе сотни лет, но в России всё ещё мало изученный и у населения не очень популярный: россияне предпочитали блюдам из него каши. Такое предпочтение многие объясняли русской традицией питания, которую население не спешило менять, к картофелю люди не успели привыкнуть.

За дату появления картофеля в России Вольное экономическое общество приняло конец XVII века, когда Пётр I прислал из Голландии мешок клубней. Но всерьёз употреблять картофель в пищу тогда никто не желал, и какое-то время его разводили в садах, как цветы, вроде георгинов. Использовать по назначению начали только при Екатерине II после указа Сената. Однако популярность чужеземцу давалась с боем. Когда Никитинский сажал его у себя на косогоре, ещё помнились крестьянские картофельные бунты 40-х годов. За прошедшие с тех лет более чем полвека активное неприятие картофеля избылось, но всё-таки любимой огородиной он ещё не стал. Никитинский задался целью изменить это положение, не прибегая к насильственным мерам (да и не было у него таких возможностей), как это делали пропагандисты новой сельскохозяйственной культуры до него.

Своей предстоящей работы он не афишировал. Разрезал кручу на террасы и на них разбил сад, где, наряду с яблонями и грушами, по словам его дочери Натальи, «имел и вишню, и малину, смородину трёх сортов: жёлтую, красную и чёрную, крыжовник, спаржу, землянику нескольких сортов, а в парниках вызревали даже дыни и арбузы».

Цветущие, сбегающие с яра к Оке деревья привлекали внимание, радовали глаз многочисленного речного люда. Будоражили воображение поднявшиеся на самую высоту кручи и словно повисшие над Окой новый белый дом с причудливыми террасами и пропилеи, символически оформляющие вход в усадьбу от реки, а в обычной жизни служащие хозяевам усадьбы беседкой.

Н.Я. Никитинский
Н.Я. Никитинский

«Из беседки была хорошо видна... Ока с причудливыми в этом месте поворотами её русла, имеющими название "бараньи рожки", и простирающимися до самого горизонта заливными лугами»,-вспоминает в своём очерке «По сиреневой аллее к белой беседке...» Татьяна Шустова. Она девочкой шесть лет жила в бывшем доме Никитинского. Благодаря её публикациям читающие областную прессу рязанцы и я в их числе узнали о «короле картофеля». Так через непродолжительное время пребывания Никитинского в рязанской усадьбе стали его называть скорее с пиететом, чем с иронией, «хотя, как пишет Шустова, он занимался и разведением семенной ржи, овса, и производством разных огородных семян...». Но главной культурой был картофель: «Костинская экономия в 1908 году имела 511 лучших сортов картофеля всего мира, в том числе и своих собственных».

В изданных департаментом земледелия в 1916 году «Справочных сведениях о некоторых русских хозяйствах» приводится о Костине такая информация: «разводится картофель (на 12 десятинах) семенной до 400 различных сортов, выписанных из-за границы... Хозяйством получены многочисленные премии насельскохозяйственных выставках за семенной материал, главным образом за коллекцию картофеля».

Проблему хранения клубней Никитинский тоже решил: его картофель хранился пять-шесть лет.

Рязанское общество сельского хозяйства не только поняло, но и обнародовало истинные мотивы деятельности Никитинского. При вручении малой золотой медали ему выразили особую признательность за «видимое преследование не только цели получения надлежащего дохода - но и целей более серьёзных: исследование для нашей местности наиболее пригодных сортов картофеля, ржи, овса и других хозяйственных продуктов».

Выращивал картофель на своём опытном поле и Алексей Сергеевич Ермолов. Он в 1900 году приобрёл одно из крупных губернских имений (подобных по площади, 1325 десятин, было всего три процента от общего их количества). Находилось оно в селе Большая Алешня Ряжского уезда. В отличие от Худекова и Никитинского, Ермолов имел специальное образование - закончил Петербургский земледельческий институт — и мало того, дослужился до поста министра земледелия и государственных имуществ.

В своём рязанском имении (были ещё и родовые - воронежское и усадьба в Сочи) он организовал это самое опытное поле, на котором проводил исследовательские работы по внедрению в сельскохозяйственное производство достижений сельскохозяйственной науки и знакомил с ними владельцев сельскохозяйственных угодий не только на экскурсиях, но и публикуя обзоры своей работы. В 1913—1914 годах он выпустил в Петербурге труд «Очерк деятельности Опытного поля в имении Большая Алешня Рязанской губернии Ряжского уезда», вышедший тремя выпусками. В то время автор «Очерка...» был уже не министром, а членом Государственного совета. Опытное поле поступило в ведение Ряжского уездного земства. Руководство исследовательскими работами осуществлял особый комитет, однако председателем его был Ермолов.

Выращивались на поле различные культуры, но картофель пользовался особым вниманием. Благодаря этому вниманию урожайность для разных сортов колебалась от 965 до 436 пудов с десятины, тогда как на крестьянских полях собирали с десятины лишь около 40 пудов, а на помещичьих около 400 пудов.

Так что Ермолов был одним из тех, кто прокладывал дорогу непростой агротехнике этой ныне очень популярной культуры.

A.C. Ермолов
A.C. Ермолов

Проводил он опыты и по выращиванию кукурузы, чтобы установить, какие сорта могут возделываться на зерно на юге Рязанской губернии. В результате этих опытов специалисты пришли к выводу, что три сорта вполне можно рекомендовать местным крестьянам для выращивания.

Корреспондент газеты «Рязанская жизнь», побывавший на опытном поле в 1914 году, писал:

«Прежде всего... посетителю бросается в глаз образцовый порядок, в котором содержится поле, <...> говоря об этом, я, конечно, менее всего имею в виду чисто вычищенные дорожки, хотя и это на Опытном поле не является роскошью,- посевы чистые от сорных трав, сам посев культур произведён с большой тщательностью. Состояние культур поля, принимая во внимание длительно стоящую засуху, можно признать хорошим. Ещё большее несоответствие (в пользу Опытного поля) культур выступает, когда их сравнивают с соседними крестьянскими полями, на которых только рожь удовлетворительна, всё же остальное так угнетено засухой, что представляет картину довольно безотрадную - особенно плохи овсы.

Таким образом, культурные технические приёмы ведения полевых культур, применённые на Опытном поле, налицо».

И совсем не случайно Ермолов состоял в своё время почётным членом Ряжского и Пронского обществ сельского хозяйства, являлся почётным попечителем в течение двух сроков (шести лет) Ряжской гимназии - он заботился об общем и сельскохозяйственном образовании, и не только как министр, как государственный деятель, а просто как гражданин, патриот.

Как Худеков, Ермолов выращивал в своём новом имении крупный рогатый скот и овец, занимался коневодством, заложил большой сад.
Не мог такой энергичный человек просто отдыхать в Сочи, как утомившийся от трудов обыватель, наслаждаясь морским теплом и красотами природы. Не мог свести своё участие в развитии этого города только к ассигнованию на его строительство некой суммы. А потому и организовал там опытную станцию субтропических и южных культур, надеясь, что будут выведены на ней морозостойкие сорта цитрусовых и других лакомых плодов-неженок.

Можно сказать, что своею деятельностью эти трое предвосхитили некоторые меры столыпинской аграрной реформы, начатой в ноябре 1906 года. К этому времени рязанские «первопроходцы», а их было значительно больше, чем трое, уже познали и поражения, и разочарования, и тем не менее вольно или невольно они на деле поддержали аграрную реформу, хотя она и касалась в основном крестьян.

«За какие-нибудь пять лет Столыпин сумел многое,- пишет Гавриил Попов в статье «Ошибка в проекте. Ленинский тупик». - В России появились почти два миллиона самостоятельных крестьянских хозяйств».

Вот для этих-то самостоятельных, лишённых общинных ограничений, хозяйств и ставили в своих имениях опыты Худеков, Никитинский и Ермолов.

Кстати, первые два недалеко ушли в своей родовитости от крестьян.

Худеков дворянством был обязан деду Матвею Ивановичу Худекову. Он и его род решением Рязанского дворянского депутатского собрания в 1813 году были внесены в третью часть родословной книги Рязанской губернии. Внесение в эту часть (всего их было шесть, самая престижная шестая) обеспечивало потомкам дворянскую преемственность, однако и свидетельствовало о недостаточной родовитости. Так что Худеков тоже был подвержен комплексу Лейкина-Лопахина и всю жизнь поступками доказывал своё благородное происхождение.

Наверное, ему приятно было сознавать и при случае рассказывать знакомым, Чехову, например, что он владеет Ерлинским имением, которое некогда принадлежало сподвижнику и фавориту императрицы Елизаветы Матвею Ивинскому. После смерти того передавалось по наследству по мужской и женской линии, наконец, оказалось в руках внука знаменитого героя войны 1812 года Дениса Давыдова, у этого внука и было куплено им, Худековым, внуком рязанского почтмейстера и правнуком полкового лекаря.

Никитинский же приобрёл свою усадьбу у князя А.А. Мещерского, сам в то время ещё не будучи дворянином. Он получил дворянство «за заслуги перед Отечеством» в 1909 году.

В общем, не нужно глубоко копать, чтобы докопаться до крестьянских корней Худекова и Никитинского.

Благодаря миллионам имеющих и любящих трудиться на земле россиян, куда входили и эти трое рязанцев, земледелие в России улучшилось. Гавриил Попов приводит такие данные:

«Производство зерновых в России к 1913 году превысило на одну треть объём производства зерновых в США, Канаде и Аргентине! Экспорт зерна из России в 1912 году составил 15 миллионов тонн. В Англию мы вывозили масло на сумму, вдвое превышающую стоимость всей ежегодной добычи золота в Сибири».

Но ещё до этого пресловутого 1913 года энтузиазм первопроходцев пошёл на убыль. Логично было бы этот спад общего российского - не только рязанского - энтузиазма связать с убийством Столыпина, но тот же Гавриил Попов предостерегает от такой причинно-следственной связи, да и я её тоже, проанализировав деятельность наших героев, не обнаружила.

Попов пишет: «Да, убийство лидера может остановить реформы. Так случилось после убийства Александра II, но в случае со Столыпиным всё было иначе,- и в подтверждение своего вывода приводит воспоминания преемника Столыпина на посту премьера В.Н. Коковцева: "Что-то в нём оборвалось, былая уверенность в себе куда-то ушла, и сам он, видимо, чувствовал, что всё вокруг него молчаливо или открыто, но настроено враждебно"». И развивая свой вывод, Попов утверждает:
«Потому выстрел 1 сентября 1911 года в киевском театре... был смертельным лично для ПА. Столыпина. А вот его дело к этому времени уже погибло. Надо искать более глубокие, чем смерть Столыпина, причины неудачи его реформ».

Историк приводит их. Главной он считает позицию русского крестьянства и в частности «новых крестьян», которые так и «остались в общем лагере общины».

Но эти обстоятельства объясняют лишь провал реформ, спад активности Столыпина и его последователей, но не утрату интереса к своей сельскохозяйственной деятельности энтузиастов достолы-пинской поры Худекова и Ермолова, не внезапную смерть то ли в рязанской гостинице Штейерта, то ли прямо на улице нестарого ещё Никитинского. Он умер по странному стечению обстоятельств в тот же год и в последний день того же месяца, что и Столыпин.

Худеков и Ермолов несмотря на значительные достижения в своих рязанских имениях к этому времени внимания им стали уделять значительно меньше, чем в первые годы владения ими.
Худеков, который ежегодно, начиная с 1888 года (ещё с Бутырок) до 1902 года, участвовал в выставках, позднее был экспонентом только на трёх Московских аукционных выставках животноводства, в 1905,1909 и 1913 годах, и прежних успехов не достиг. В 1909 году удостоился лишь малой серебряной и бронзовой медалей, тогда как в 1902 году получил малые золотую и серебряную, большую серебряную и бронзовую медали.

Ермолов передал своё опытное поле в ведение земства.

Создаётся такое впечатление, что патриотический порыв, возникший в помещичьей среде в конце XIX века, оказался бессильным против поднявшейся в 1905 году революционной бури. У энтузиастов, вроде Худекова и Ермолова, под её напором опустились руки, и это при том, что ни у того, ни у другого имения не пострадали. Но разуверились они в том, что «и капля камень точит». К тому же оба были уже далеко не молоды, и близкие им женщины, заботясь о них, старались их оградить, удержать от интенсивной работы.

А между тем последователи у этих троих были и в Касимовском уезде тоже, и среди них оказались братья Качковы.

Ключи - Советам

От справочника 1917 года у меня оказалась копия всего-навсего одной страницы, поразившей своим несоответствием последней навигации пароходства. Навигация началась уже после Февральской революции, после отречения царя, после цепи революционных событий, когда только младенец не сознавал, что рушится государственный строй и каждого в стране ждут невероятные жизненные перемены.

В феврале 1917 года рабочие фабрики Зайцева в Касимове, узнав о свержении самодержавия, организовали демонстрацию и с красными флагами, с пением революционных песен направились в центр города. На Набережной к ним присоединились рабочие механического завода и речники. Состоялся митинг. На фабрике был образован фабричный комитет и Совет рабочих депутатов. В сёлах начали возникать Советы крестьянских депутатов.

А на этой странице справочника, как в старые добрые времена сообщается, что «открыт приём объявлений в справочнике», сообщается их стоимость и то, что «справочник издается в количестве 10.000 экземпл. И раздаётся бесплатно всем проезжающим по р. Оке».

Если бы кто-то по наивности и подал объявление, то пассажиры его в следующем году не увидели бы. В Касимов, хоть и с опозданием, но пришло известие об Октябрьской революции. Возглавил революционную борьбу трудящихся Касимова за установление в уезде советской власти большевик М.С. Чижов. Он приехал в середине декабря из Рязани. Большевики стали готовиться к проведению съезда Советов. Первый съезд, состоявшийся в январе 1918 года, не принёс желаемых ими результатов. Выборы исполкома были сорваны. Через месяц состоялся второй съезд, которыйпринял решение - распустить земскую и городскую управы. На нём был избран уездный Совет Советов (уисполком). С первых же дней он столкнулся с большими трудностями. В городе не хватало продовольствия, топлива, не было денег, вдобавок к этому члены уисполкома не имели опыта управленческой работы, да ещё в таких экстремальных условиях.

В городе создалась напряжённая обстановка. И однажды, когда руководители уисполкома уехали по делам в Рязань, местные контрреволюционеры заняли здание уисполкома и арестовали нескольких его членов. Это произошло ночью, а уже рано утром под колокольный звон было объявлено о свержении в городе советской власти. По заказу городского головы Кусова, родственника Ивана Александровича Качкова, в соборе отслужили торжественный молебен.

Однако на защиту советской власти поднялись рабочие зайцевской фабрики, баранаевского кожевенного завода, Сынтульского чугунолитейного завода, речники. Вооружившись чем попало, они пришли в центр города на выручку членов уисполкома. Контрреволюционеры отступили, однако не оставили своих намерений. И волнения в уезде продолжались вплоть до 10 ноября.

Качковы в контрреволюционных выступлениях не участвовали, хотя людей их круга они вовлекли.

Иван Александрович Качков совершенно спокойно, невозмутимо расстался со своими пароходами. Даже на балкон не вышел, чтобы на них взглянуть. И о том, как это произошло, существует в Касимове предание.

Пришла к нему комиссия по национализации. Члены её потребовали от хозяина деньги и ценные бумаги. Качков пошёл в другую комнату. Вернулся оттуда с металлическим обручем, на который были нанизаны ключи (от пароходов, пристаней, складов), и сказал опешившим землякам:
- Вот тут всё моё добро! А деньги - в пароходах. Пароходы же - на реке и в затоне, идите и берите.

В хороших руках

После национализации флот Качковых не захирел. Да и не могло быть иначе, ведь кадры, которые «решают всё», в основном остались прежними. И не только качковской выучки - многовековой. Недаром же Касимов считался колыбелью судоходства на Оке.

Со временем увеличилось количество судов, появились новые комфортабельные пароходы. В середине 30-х годов на правом берегу Оки, чуть выше города, была построена каменная дамба, что позволило расширить территорию затона. Он стал вмещать больше судов, и зимовка их сделалась безопасной даже в самые сильные паводки.

Перед войной вступил в экслуатацию первый плавучий док, а после войны касимовцы перешли на капитальный ремонт судов своими силами. В 1955 году был построен большой производственный корпус, в нём разместились цехи судоремонтного завода.

Касимов сделался не просто речным центром - он был преобразован в порт. Особую известность он приобрёл благодаря своему профессионально-техническому училищу речников. Выпускники его работали на многих крупных реках России.

«Однако ныне Ока своё былое величие утратила,- рассказывал мне Николай Александрович. - В связи с пуском в эксплуатацию железнодорожной ветки Касимов-Ушинский, а также с вводом в строй шоссейной дороги "Большое Рязанское кольцо" и по ряду других причин поток грузов по водному пути резко сократился. Пассажирские и грузовые перевозки стали нерентабельны. Суда начали уходить с Оки. Особенно много ушло пассажирских. Часть из них затерялась где-то в затонах России, часть продана за границу. А город речников, колыбель судоходства, всё никак не может смириться со своей новой участью и, как прежде, с осени принимается ждать весны - начала навигации.

Приближение весны раньше всего чувствуется на Набережной. Ещё в начале марта, когда по ночам крепко ударяют и до полудня держатся морозы, ещё серо и низко небо, здесь уже видны весенние приметы.

Набережная обращена на Оку, на юго-запад, и на ней прежде, чем на других улицах, услышишь мартовскую капель, увидишь у ворот вытаявшие окские известняки, которыми богаты берега Оки у Касимова. И больше становится прохожих, и чаще они останавливаются около чугунной ограды Набережной.

Но Ока всё ещё под толстым слоем снега и льда, и как ни в чём не бывало вьётся по льду санно-пешеходная дорога, и идут по ней люди, и под берегами над лунками сидят любители подлёдного лова. Однако заметны перемены и тут: снег местами потемнел, кое-где обозначились закраины.

Но особенно близость весны, её мягкое дыхание чувствуется на той, правой, стороне, в затоне. Там в уютной заводи, меж высоких берегов, поросших осокорями и ветлами, в конце XX века стоял во льду целый город пароходов, теплоходов, барж, плавучих кранов, дебаркадеров, катеров.

В преддверии навигации здесь чаще обычного вспыхивали сине-белые огни электросварки, громче раздавался лязг металла, и то в одном, то в другом углу затона поднимались в сизое мартовское небо густые дымы. Это суда после ремонта пробовали свои машины.

Между тем весна заявляет о себе всё явственнее. Солнца становится всё больше и больше, звонче и чаще капель, и уж Набережная зеркалится лужами, светлеет воздух над Окой, и вроде бы приблизился к городу из-за Оки посёлок речников Новостройка.
И, наконец, наступает пора, когда большая вешняя вода поднимает и взламывает лёд. Ледоход продолжается дня два-три. Потом Ока очищается ото льда, но вода всё ещё продолжает прибывать. Мощная, тяжёлая, свинцового цвета, она неудержимо несётся под крутым левым берегом.

Разлив... Правобережье уже затоплено, вода подошла к Новостройке, к сосновому бору, на опушке которого стоит этот посёлок. И кажется: скоро, очень скоро начнут выходить из затона суда, откроется новая навигация».

Послесловие

Мы возвращались из Копанова на машине поздним вечером. Как передать чувства, которые вызвала у меня поездка в сгущающихся сумерках по шоссе, да не просто по шоссе, а по трассе федерального значения? Восторг и ужас!

Восторг от бесконечной череды мчащихся навстречу нам сияющих и мерцающих огней, от причудливых, молниям подобных, зигзагов, какие вычерчивают в тёмном небе обычные неприметные днём и невидимые ночью мостовые фонари.

Ужас оттого, что сознаёшь всё-таки: эта праздничная иллюминация таит в себе смертельную опасность - чуть вправо, чуть влево - и...

А красные огоньки впереди так завораживают, так манят, особенно тот, что только-только вырвался слева и мчится, обогнав нас, весело и озорно дразня: «Не догнать, не догнать!» Мы летим следом...

Куйбышевское шоссе! Теперь оно зовётся иначе, но мне не хочется запоминать нового названия и вовсе не потому, что прежнее ассоциируется с фамилией конкретного человека. С Куйбышевским шоссе связана моя полувековая жизнь в Рязани. Какое-то время я видела его из окна своей квартиры. Теперь оно скрылось за шеренгой великовозрастных, высоченных лип, но шум его я слышу постоянно, особенно явственно ночью. В разные годы и в разное время суток я добиралась по нему на полуторке, «Москвиче», «Волге», мотороллере до отчего дома в Моршанске, но никогда не испытывала от езды восторга.

Правда, нечто подобное мне довелось пережить, когда однажды ночью возвращалась в Рязань из Касимова по идущему через лес пустынному Касимовскому шоссе. Но там было иное: там зелёные огни по ночам меж стволов разбегаются - что за огни, не знает никто: то ли папоротник цветёт, то ли глаза лесного зверья вспыхивают, то ли леший на игрище кикимор сзывает.

На Куйбышевском шоссе всё прежде обстояло гораздо прозаичнее: ну попадались ночью встречные машины, ослепляли на мгновение, случалось, и обгонял кто-то азартный, неосторожный, но не манил, не завораживал. Да и само дорожное полотно было иным: однообразным, узким, сереньким, скучным. Теперь некоторых участках оно - одно загляденье: газоны разделительных полос, яркие столбики ограждений, нарядные дорожные знаки. Дорогие красивые автомобили требуют хороших, красивых дорог.

Да, машины - требуют! Они вторглись в нашу жизнь, они теснят нас в городе - на улицах, во дворах, куда уже невозможно без риска выпустить детей, да и выйти взрослым. Они освоили и тихие просёлочные дороги. Их не останавливает даже то, что дороги эти не в лучшем состоянии.

Автомобили потеснили и своих былых конкурентов - паровозы, пароходы, точнее тепловозы, теплоходы. На железнодорожной ветке, идущей от Шилова до Касимова, мы увидели тепловоз с одним-единственным вагоном.

Ока же у села Копаново, некогда оживлённой пристани, оказалась совершенно пустынной. Сиротливо приткнулась к берегу пара ярких надувных моторных лодок, приютились на нём три палатки. Гладь реки стала настолько незыблемой, что на ней, словно на озёрной, поселились кувшинки. И только один пловец на наших глазах слегка взбороздил её. Подняв чёрно-жёлтую, словно на рекламе Билайна, головку форсировал реку уж.

А место тут на Оке великолепное: излучина с «реликтовым» белым бакеном, вплотную к ней подходит сосновый бор, на высоком берегу над пойменным лугом село. Сейчас единственная связь его с ближними сёлами и деревнями и не очень дальними городами автомобильная, кругом лес. Машины идут по старинным, но асфальтированным дорогам. Столетиями слышали эти пути цокот копыт, скрип разного рода повозок, оседали под их тяжестью, и нас привела к Копанову одна из них.

По сложившейся в издательстве «Издатель Ситников» традиции, автор, редактор и издатель стараются посетить те места, где жили главные герои книг, если речь идёт об исторических личностях, сделать фотографии, что-то дополнительно узнать у старожилов. А потому и отправились мы в конце июля 2009 года в юго-восточную окраину Мещёры, я, автор Ирина Красногорская, издатель Константин Ситников и авто- и фотолюбитель Никита Беляев. Напомню: с деятельностью Качковых там были связаны сёла Инякино, Занино-Починки, Ерахтур, Борки и Копаново (перечисляю их по пути нашего следования от Шилова).

В Инякине, где некогда находился завод Качковых по выработке крахмала, мы остановились вблизи внушительных размеров храма, совершенно упустив из вида, что это о нём как о значительном памятнике архитектуры писали Г.К. Вагнер и СВ. Чугунов в книге «Окраинными землями рязанскими». Авторы назвали его «добротный ампирный Успенский храм» и отнесли его строительство к 1836-1849 годам. Они не установили, кто проектировал храм, но усомнились, что проект мог сделать губернский архитектор. Лет пятнадцать-двадцать назад им довелось увидеть только руины здания, и фотография руин помещена в их книгу. Но авторы выразили всё-таки надежду, что со временем, после реставрации, инякинцы «будут иметь памятник, украшающий их село». Это время пришло.

Однако нас заинтересовал, заинтриговал не храм, а дом в псевдорусском стиле, который мне показался одним из корпусов крахмального завода. Моё заблуждение развеяли местные женщины. Оказалось, что это здание бывшей столовой, построенной, правда, уже лет пятьдесят назад, а крахмальный завод находился не в селе, а близ села. Со временем вокруг завода образовался посёлок - Елизаветинка, и мы его уже миновали. Возвращаться нам не захотелось: решили посмотреть завод на обратном пути. Женщины сказали, что ещё года два назад его постройки существовали и производили удивительное впечатление: будто переносили смотрящих на них в XVIII век.

Знали женщины и о фабриках суконной и бумажной материи, действующих некогда в их селе и основанных героем Бородинского сражения Олсуфьевым. На средства Д.С. Олсуфьева строился храм.

От фабрик остались одни воспоминания, имена их владельцев в памяти сельчанок не задержались и возникают сейчас из краеведческой литературы. Но не может не радовать тот факт, что старинное село Инякино не погибло, как сотни других на Рязанской земле.

Дорога в Занино-Починки шла лесом, непроходимым. Но не тем, что в сказках называется дремучим, а тем, скорее, о котором говорят, что в нём не ступала нога человека. Потому что ступить в таком лесу ей было некуда. Друг к другу вплотную жались тонкие и высоченные сосны. От несусветной тесноты они рвались к небу. Должно быть, так когда-то выращивали корабельный лес на мачты. Сейчас в мачтах большой необходимости нет, а потому мне этот лес напомнил всходы моркови, до которых всё не доходят руки, чтобы их проредить. Я, конечно, невежда в вопросах лесного хозяйства, но мне кажется, чтобы ступала в лес нога человека, надо, чтобы прикоснулась сначала к нему рука.
Не такими, конечно, были сосновые боры во времена Качковых.

Занино-Починки давным-давно отвоевали у леса место под солнцем. Но он и до сих пор окончательно не отступил и напоминает о себе дикорастущими деревьями на улицах, живыми или срубленными, лежащими, словно поверженные исполины.

Больничный городок во время Французова располагался на холме над селом, в сосновом бору. Он и нынче там. А вот от прежнего лечебного корпуса остались лишь обгоревшие брёвна. Между старыми корпусами трава забвения, яростно цветущая бузина, которая любит селиться на местах, оставленных людьми, кусты лесной малины с нетронутыми ягодами. Здесь лес, кажется, уже перешёл в наступление.

В городке находилось второе отделение Касимовской земской больницы, и главный врач её Иосиф Исидорович Кауфман (им он стал в 1914 году) не раз бывал здесь по делам службы, возможно, и просто для того, чтобы пообщаться с Французовыми приезжал, и не один, а с женой.

Позволю себе предположить, что и племянник его Борис Пастернак, тридцатилетний поэт, тогда уже автор двух поэтических сборников, тоже побывал в гостях у Французовых в Занино-По-чинках, гулял с обаятельной хозяйкой, своей ровесницей, по сосновому бору, прохаживался по аллее, ведущей от главного корпуса к дому врача. Сейчас на ней в беспорядке лежат расчленённые тела вековых дубов...

И, конечно, будущий автор «Доктора Живаго» старался как можно больше узнать у Михаила Алексеевича Французова об его военных, врачебных буднях. Не в расчёте на будущую книгу, а просто из писательской любознательности. Потом эти разговоры, военные подробности вспомнятся, пригодятся. И уж если искать одного из прототипов доктора Живаго на Касимовской земле, то это, скорее, Французов, нежели Кауфман. Он и Московский университет кончил, и на войне побывал...

По дороге в Ерахтур я пыталась вспомнить стихи поэта. Пришли на память отдельные строки:

Орешник тебя отрешает от дня
И мшистые солнца ложатся с опушки
То решкой на плотное тленье пня,
То мутно-зелёным орлом на лягушку.

Кусты обгоняют тебя, и пока
С родимою чащей сроднишься с отвычки,
Она уж безбрежна: ряды кругляка,
И роща редеет, и птичка - как птичка...

И ещё:

...Кляня времена, как клянут сторожей,
Стучатся опавшие годы, как листья,
В садовую изгородь календарей.

«Опавшие годы, как листья» стучались в ограду ерахтурской церкви. На ней отпечатанная на бумаге висела историческая справка:

«Каменная церковь Спаса нерукотворного образа построена в 1829-1830 годах трудами господ наследников Демидова. В 1904 году потомственный почётный гражданин Александр Качков приступил к расширению и реконструкции храма. Эта работа была завершена в 1910 году его наследниками - Фёдором, Иваном и Василием Александровичами Качковыми. Церковь была заново освящена 27 и 28 сентября 1910 года.

В 1912 году храм был обнесён железной оградой на каменном фундаменте».
Из-за одной этой справки стоило ехать в Ерахтур! А за оградой, у церкви, обнаружилась ещё одна информация на мраморном постаменте памятника:

«Под сим камнем гребено тело крестьянина села Ерахтура Якова Алексеевича Качкова, скончавшегося I860 года 1 декабря. Житие его было 100 лет. День ангела 23 октября. И супруга его Екатерина Дмитриевна, скончалась в 1845 году».

Историческая справка и эта мемориальная надпись содержат неизвестные для тех, кто писал о Качковых, сведения. Во всех очерках о пароходчиках рассказ начинается с Александра Качкова, причём не всегда даты рождения и смерти его указываются правильно. С него же начинается и приведённое в альбоме «Памяти своих предков», составленном его праправнуком Ростиславом Ростис-лавовым, генеалогическое древо.

Правда, недавно Ростислав Борисович нашёл документ, где назван полностью отец Александра Качкова - Вукол Яковлевич. И вот на этом церковном погосте древо подросло ещё.

Теперь стало известно: у основателя пароходства Александра Викуловича Качкова дед был долгожителем и звался Яковом Алексеевичем, отец - Вукол Яковлевич.

Что касается местонахождения памятника Якову Алексеевичу, то совсем недавно он стоял на погосте другой, деревянной и разрушенной теперь церкви, и ему грозило уничтожение. И так от него остался лишь постамент. По инициативе священника Спасской церкви постамент перенесли на её погост. Рядом с ним фрагмент ещё одного постамента с надписью: «Жена его Феодосия Александровна скончалась 30 января...». Остаётся только гадать, чья это жена. Со священником мне поговорить не удалось. По логике же перемещения постаментов этот фрагмент мог принадлежать памятнику Вуколе Яковлевичу. Значит, безымянную доселе жену его звали Феодосией Александровной.

Историческая справка на ограде тоже вносит коррективы и в генеалогическое древо Качковых-Ростиславовых, и в повесть. До сих пор считалось, что у Александра Качкова было двое сыновей - Иван и Василий. А тут появился ещё и Фёдор!

Не хотелось верить, что мы так заблуждались.

В Ерахтуре помнят Качковых не как пароходчиков, а как талантливых организаторов сельского хозяйства и благотворителей. С их фамилией связывают самый красивый дом на соборной площади. Это здание якобы примечательно не только архитектурой, но и тем, что от него до храма идёт подземный ход. Однако надо заметить, что подземный ход - обязательный атрибут романтики многих рязанских сёл, о нём можно услышать в Ерлине и в Кирицах, и к этой информации не стоит относиться всерьёз.

Доказательство существования Фёдора Александровича Качкова обнаружилось в селе Борки, куда мы дальше направились.

Мы не знали, что сейчас Борки делятся на две части, и сначала очутились в новой - прекрасном, уютном посёлке газовиков, хорошенькие коттеджи которого украшает цветочное великолепие. И никто не прячет его за глухими, высоченными заборами. Поблуждав по красивым, непривычно чистым, как где-нибудь в Германии или Словакии, улицам (одна называлась Братислав-ской), и порадовавшись, что и у нас, в самой что ни на есть глубинке, люди умеют жить со вкусом, мы переехали в старую часть села и остановились у церкви, нарядной, изящной, как ёлочная игрушка. У её ограды стояли постаменты двух памятников, наверное, тоже перенесённые с заброшенного кладбища. На одном значилось, что это памятник Александру Викуловичу Качкову, скончавшемуся 13 декабря 1904 года, на другом - что это памятник Фёдору Александровичу Качкову, скончавшемуся 14 апреля 1910 года. Значит, Фёдор Александрович всё-таки существовал и умер до освящения церкви в Ерахтуре, до выставки в Касимове. Возможно, это ему принадлежали выставленные там лошади, и он, а не Василий занимался в Борках (до Константина) винокуренным заводом. Детей, судя по надписи на памятнике «дорогому незабвенному мужу от супруги», у него не было.

На погосте мы увидели несколько захоронений, в том числе помещицы Мельгуновой, на чьи средства воздвигалась церковь. В уже упоминавшейся книге «Окраинными землями рязанскими» говорится, что «Спасская церковь села Борки построена в 1805-1810 годах и её изящная архитектура вполне отвечает этому времени», что её «купольная ротонда... декорирована статуями, вероятно, апостолов, стоящими по углам четверика - явление, впервые встречающееся в рязанской архитектуре XIX века!»

И этому архитектурному, очень ухоженному, памятнику сейчас двести лет!
Мне было очень приятно узнать, что, наряду с краеведами, возрождением и сохранением памяти о людях, немало сделавших для развития России, занимаются и священнослужители, приобщая к этой работе прихожан: ведь не сами же священники собирали на заброшенных кладбищах фрагменты памятников и доставляли их к церквям.

По-моему, это очень полезное начинание - так ненавязчиво знакомить с историей церкви, как это сделано в Ерахтуре: хочешь -читай, не хочешь — проходи мимо.Наше путешествие по местам деятельности Качковых закончилось в Копанове визитом к Ярославу Алексеевичу Пирогову и его супруге Елене Львовне, живущим там летом на даче. Широко известный домик на Медвежке снесло паводком, и не помогло ему выстоять то, что он стоял на сваях.

Ярослав Алексеевич, приезжая на Оку с детских лет, не раз слышал рассказы бакенщиков, капитанов и других речников о «хозяине Оки» - Иване Качкове. В повести приводятся его воспоминания.

У Пироговых мы загостились: у них прелестная усадьба с буйно цветущими флоксами и гигантским кустом гортензии, хозяева гостеприимны и общительны. Елена Львовна вызвалась проводить нас к Святому озеру. По одному из преданий, любил устраивать Иван Александрович Качков то ли в день Ивана Купалы, то ли Ильи Пророка близ него пикник. Собиралась ближняя и дальняя родня Качковых, приезжали заслуженные капитаны, суда тогда задерживались в Копанове, прибывали многочисленные гости. Веселье длилось до утра.

Дорога до озера теперь идёт лесом, неприметная, малоезженая и едва проходимая для машин.

Озеро, словно око, круглое, в ресницах рогоза стрельчатых, вокруг него всё лес и лес.

Однако народу на берегу его оказалось немало, и следы кострищ от непременной теперь для любого пикника жарки шашлыков сразу же обозначались. И, дожидаясь хозяев, конечно, не стреноженные лошади паслись возле него - безмолвно застыли машины. А что будет тут через очередных сто лет?

Источник: Окские пароходчики: повести / И.К. Красногорская, Н.А. Родин

Окские пароходчикиОкские пароходчикиОкские пароходчикиОкские пароходчикиОкские пароходчикиОкские пароходчикиОкские пароходчикиОкские пароходчикиОкские пароходчики
Метки: Разделы: 


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама