Солотчинские встречи с писателем К.Г. Паустовским

Аватар пользователя admin
Версия для печатиВерсия для печати

1. Медные доски

Четверть века - с начала 1930-х по середину 1950-х годов писатель Константин Георгиевич Паустовский воспевал природу Рязанской Мещёры, её людей. Приезжал, подолгу жил и работал в старинном селе Солодча, по над старым руслом реки Оки.

Название села и оживлённой тогда узкоколейной станции ещё писали через «д», так и продолжим.

Благодаря Паустовскому, в Рязани вспомнили о забытом советской властью русском художнике-гравёре академике Иване Петровиче Пожалости-не (1837-1909), работавшем портретно-жанровые гравюры на меди и мастерством своим известном Петербургу и всей загранице конца XIX века.
Сколько неповторимых, тончайшей техники исполнения гравюр создал И.П.Пожалостин - не известно. Хранились они в музеях Парижа. Лондона, Москвы, Петербурга. Часть гравюр Иван Петрович при жизни ещё передал музею Рязанской Учёной Архивной Комиссии (РУАК), занимавшей до 1917 года несколько комнат второго этажа в здании Присутственных мест на Ильинской площади (ныне Соборная пл., ф-ка «Рязаньвест»).


Дом усадьбы русского гравёра Ивана Петровича Пожалостина в Солотче, где жили и работали писатели К.Г.Паустовский, А.П.Гайдар, Р.И.Фраерман.

Много законченных гравюр и незавершённых работ оставались в мастерской И.П.Пожалостина в доме солодчинской усадьбы после кончины мастера в 1909 году.

В 1932 году Константин Георгиевич Паустовский в рассказе «Медные доски» впервые после 1917-го поведал об оставшихся потомкам бесценных гравюрах Пожалостина, о дочерях его Екатерине и Александре, доживавших век в солодчинской усадьбе гравёра, из последних сил хранивших наследие отца для потомков. Городской же дом семьи на бывшей Селезнёвской улице (Пожалостина, 37, разрушен) так и остался в забвении.

С момента того открытия для себя и нас Паустовский начал свою рязанскую исследовательскую эпопею. Продолжал посещать полюбившуюся старинную усадьбу в Солодче.

Меж тем, в 1946-1954 годах (так совпало) проживал в Солодче охотник Владимир Васильевич Савин. Мать его осталась в Москве, работала переводчицей. Володя же, демобилизованный в 1943 году по ранению, подлечившись, в 1946 году приехал в Солодчу с командой охотников для отстрела волков, расплодившихся за войну в рязанских лесничествах. И «застрял», пленённый красотой Мещёры и одной солодчинской девушки. Он встречался с Паустовским, дружил с ним.

Случилось и мне в 1940-1950-х годах побывать в незабываемой лесной Солодче. Видеть Паустовского. Позже встретились и долго дружили мы с В.В.Савиным. Многое узнал я из его воспоминаний о К.Г.Паустовском, связанных с Солодчей тех лет и её окрестностями.

2. Глазами Паустовского

Полвека назад, году в 1947, когда бесконечные хлебные очереди ночевали возле рязанских булочных - отправила мать меня, мальчишку, в Солодчу, к родне - на «деревенские хлеба».

Путь к хлебам начинался за пугающей быстриной реки Оки. За ненадёжным послевоенным «наплавным» мостом. С дороги нынешнего Окского шоссе, пыльные грузовики «ЗИСы» и «полуторки» с открытыми дверцами ехали по нему, кренясь в одну, в другую стороны. Ощупывали колёсами доски настила, брошенные на разнокалиберные лодки, сошвартованные бортами от берега до берега. В днищах качавшихся на волнах лодок блестела, переливалась вода.

После переправы, в Солодчу вела утомительная песчаная дорога бывшего Владимирского тракта. Я же ехал узкоколейным поездом со станции Рязань-Пристань. Прелесть неспешной (10-12 км в час) езды в вагоне такого поезда «времён Стефенсона» прекрасно и точно описана Паустовским в повести «Мещорская сторона». Я ещё наблюдал в пути, как машинист и пассажиры длинными жердями «вагами» ставили на места сошедшие с рельсов колёса трубастого паровозика - и ничего, катил он дальше среди песков.

Аромат цветущей гвоздики и разогретой солнцем хвои вперемежку с острым запахом остывающей угольной золы встретили меня на станции Солодча. Посвистывая, неугомонный паровозик маневрировал перед стеной могучих рыжих сосен. Таинственный лес простирался невесть куда.

Утонувшие в песках улицы Солодчи по обочинам заросли зелёными пыльными колючками и казались пустынными. Обшарпанный временем древний монастырь без православных крестов угрюмо застыл над речкой Старицей, за ней виднелись необозримые зелёные луга.

Жизнь в Солодче казалась однообразной, я быстро освоился. Редкие новости распространялись по селу мальчишками и бабами «со скоростью звука». В монастыре устроен был клуб, и по вечерам под церковными сводами крутили кино. Солодчинские бабки, помнившие богоугодные времена до 1917 года, предрекали, что Бог непременно накажет безбожников за это и за порушенные с маковок кресты.

Однажды местные мальчишки показали мне, где выходил подземный ход из-под монастыря. Заросший мокрой зеленью кирпичный свод хода на крутом берегу речки Старицы прятался среди сосенок и почти доверху засыпан был песком. Оставалась узкая щель. Говорили, что раньше внутри находили прикованные к стенам человеческие скелеты; что в подземных ходах можно заблудиться и есть ямы-ловушки на пути; что древние своды ходов могут обрушиться в любую минуту.

Я прополз несколько метров в холодную темноту. Песчаный завал остался позади и можно было распрямиться. На ощупь, прошёл было несколько шагов. Хилая полоска света от входа погасла замной. Стало жутко от мысли заблудиться в сырой темени подземелья и я вернулся. Про монастырь ходили нехорошие слухи.

После чистого хвойного воздуха Солодчи - горячие «деревенские хлеба» из русской печки казались очень вкусными. В кисловатые хлеба из серой ржаной муки тётка Евдокия Елесина подмешивала вареные картошки и рубленый капустный лист.

Много позже, прозорливая жена Тамара подарила мне книгу «Мещорская сторона». И вдруг, глазами Паустовского, открылся мне восхитительный, полный красок и запахов Солодчинский мир! Тот самый в котором и я жил когда-то рядом с писателем Паустовским, но, будто слепой или дальтоник. Наверное, я был слишком мал, чтобы оценить тогда этот мир, как он.

3. Шальные деньги

Я помогал старшему двоюродному брату Николаю развозить почту из Солодчи по окрестным деревням на лошадях. Деревянное здание тогдашней почты и поныне стоит, приткнувшись к монастырской стене, при въезде в Солодчу. Лошади ночевали в почтовой конюшне.

Почтовая работа Николая мне нравилась. Только не очень любил я ездить в село Аграфенина Пустынь. Сосновых посадок в сторону Рязани тогда не было. Выезжали из вековых солодчинских лесов, и попадали в серо-жёлтые бесконечные пески, с редкими хилыми сосенками на постоянно менявших очертания буграх. В солнечный день глаза слепило от сияния песков, в ветреный - от тончайшей песчаной пыли. Проторенную колесами телеги колею на дороге тотчас засыпало.

Дом, где жил Николай, был от почты далеко, за полуразрушенной солодчинской церковью «Спаса» и сельским кладбищем. Каждое утро босиком шагал я по влажной от росы корочке уличных песков вместе с братом на другой конец Солодчи, на почту - запрягать лошадей. Покорную кобылу Машку и норовистого жеребца Орлика.

Пастух в это время собирал по селу стадо звуком своего рожка и «выстрелами» кнута. Возле приметного деревянного дома Пожалостиных на центральной улице, о котором я толком ничего не знал , коровы сворачивали в проулок к реке. В том месте, где проулок спускался к речке Старице, был брод на необъятный луговой Остров.

Однажды, проходя мимо этого обшитого серым тёсом дома я увидел двух «стариков», как мне тогда казалось, выходивших из калитки; закутанных в какие-то тёмные старые плащи и с рыбацкими снастями.

- Здравствуйте, - поприветствовал их Николай. Те обернулись и ответили нам, неспешно направляясь к речке.

- Писатели это. Из Москвы приезжают, - сообщил мне Николай. - Фамилии у них какие-то чудные. Перевирая, он назвал: «Пустовский и Фраер, что ли...».

- А про что они пишут?- поинтересовался я.

- Говорят, про деревья, травы там разные, - уклончиво ответил Николай. - Не знаю. Мне читать некогда.

Я посмотрел вокруг. Вершины сосен глухо шумели за ближайшими избами. Повсюду обильно росли серо-зелёные колючие растения, семена которых, как маленькие ёжики, подстерегали в песках и больно впивались в пятки. «Что хорошего можно написать про это», - подумалось мне. Мы молча продолжали свой путь к почте.

- Шальных денег у них много, вот что, - как бы угадывая мои мысли, сердито заметил вдруг Николай. - Ездят туды-сюды, лодырничают. Бабы наши грибов им таскают, черники, сметану, молоко, картошку, мясо. Мальцы - даже червей. Всё покупают. И хорошо платят. Откуда деньги берут?..

Писателей в то лето я встретил ещё несколько раз на Солодчинской улице «Революции», и даже в здании сельской почты. Но, как-то подхватил от болотных комаров странную болезнь - когда внезапно бросало в судорожный холод и зуб на зуб не попадал. То была малярия. Болота опыляли с самолетов, а я вернулся домой и лечился горькой «хиной».

Спустя несколько лет, уже в пионерском лагере «Дзержинец», на свежем, воздухе среди сосен, была устроена встреча пионеров с писателем Паустовским, где был и я. Паустовский за столом, покрытым скатертью, рассказывал не о себе, а о детском писателе А.П.Гайдаре. Никто из нас не хотел верить, что Гайдара, написавшего в Солодче замечательные рассказы и чудесную повесть о Тимуре и его команде, нет в живых.

Ввиду своего возраста, я, конечно, не мог поговорить с Паустовским о чём-то серьёзном. Однако, мимолётные встречи эти запомнились на всю жизнь. Теперь пришло время другу моему Владимиру Савину продолжить рассказ о своих встречах с писателем.

4. Визит вежливости

После приезда в Солодчу в 1946 году, случилось так, что поселился Владимир в доме 74 на улице Революции, по соседству с красивым старым особняком И.П.Пожалостина. Престарелая дочь гравёра Александра Ивановна была ещё жива. Поначалу ничего Владимир о соседях не знал и не подозревал, что дом этот уже полтора десятка лет посещают московские писатели Паустовский и Фраерман, а раньше бывал и Аркадий Гайдар.

Хозяйкой плохонькой бревенчатой избы, где остановился Владимир, была богомольная старушка Марья Михайловна или просто бабка Марья - скромная, незаметная. В прошлом церковная староста. Жил с ней когда-то младший брат, но он давно уехал в Гусь-Хрустальный, работал на стекольном заводе. Приезжал редко. Марья жила одна.

Дела церковные в Солодче после 1917 года кончились. Настали времена, когда власти божьих угодников не жаловали. Годы ушли, пенсию Марья не получала. Подрабатывала на старой швейной машинке «Зингер» и кормилась скудным огородом, пока сил хватало.К тому времени как приехал в Солодчу Владимир, Марья совсем одряхлела. Постояльцу была рада - мужчина в доме!

- Мне, милок, ничего не надо, - говорила она. - И денег твоих. Ем я, как курочка. Брат в Гусе живёт хорошо. Помру - дом тебе останется. Ты меня не обижай только. Погляжу, порадуюсь на тебя и всё.

- Вот что, - решил тогда Владимир, - давай, Марья Михайловна, куплю я у тебя дом. Жить будешь по-прежнему. Не обижу. А то нехорошо как-то получается...

Переписали дом на Владимира Савина. Денег Марья так и не взяла, а сказала: «Сделай, милок, ремонт на них. И на твой век его хватит, дома-то».

Тёмная зелень клёнов и одичалой сирени висела над забором, отделявшим Марьин огород от запущенного соседского сада. Лишь звуки шаркающих шагов и стук опускаемого в колодец ведра иногда нарушали тишину. Владимир, будучи в делах, на соседский дом внимания не обращал и не интересовался, кто в нём живёт.

Старушка Марья как-то затосковала:

- Братцу перед смертью подарочек хочу сделать. Забыл обо мне братец мой. Не увижу его больше на этом свете. Послал бы, Володечка, тридцаточку ему. От меня.

Вскоре Марья умерла. Как-то углублял Владимир подполье. Звякнула лопата. Две бутыли, залитые сургучём, наполнены были свёрнутыми в трубочки царскими ассигнациями. Похоже, Марья хранила в смутные времена церковное богатство. Казначейские билеты Двора Его Величества Владимир сжёг в печи и никому про это не говорил.

Как-то сообщили ему о московских писателях. Владимир воспринял известие спокойно.

- Откровенно говоря, может, и война тому причиной, писателей этих раньше не читал. Слышал, что есть такие, и всё. Гайдар - другое дело, - рассказывал мне Володя.

Однажды вечером Константин Георгиевич сам пришёл знакомиться. Сказали и ему, что по соседству живёт московский охотник.

У Владимира уже была семья. Пили чай. Спиртного Паустовский избегал. Оказалось, ещё с 1931 года он лета три снимал баньку в огороде дома бабки Марьи, в котором жил теперь Владимир. Потом Марья помогла Константину Георгиевичу договориться с соседками и переселиться к осторожным дочерям-вековухам русского художника-гравёра прошлого века Ивана Петровича Пожалостина. О знаменитом гравёре Владимир знал, но никак не мог подумать, что живёт рядом с его домом.

До войны 1941 года, пока жива была и старшая дочь Пожалостина - Екатерина, старушки дозволяли писателям проживать только в бревенчатой просторной баньке, построенной ещё хозяином в глубине заброшенного теперь сада, разбитого когда-то на иностранный манер.
Позже, познакомился Владимир и с Р.И.Фраерманом.

- Вообще-то, Константин Георгиевич старался говорить мало. Больше слушал. Иногда вдруг вытащит откуда-то маленький блокнотик, черкнёт и опять весь внимание. Иное дело Фраерман - любил побалагурить, - вспоминал Володя.

С местными жителями Константин Георгиевич сходился трудно. Простым мужикам казалось «барством» его занятие - писательство. А он не выносил насмешек. В помощи, однако, им не отказывал.

- Как-то при мне, - продолжал Володя, - пришёл солодчинский мужик, неподалёку жил. Мнётся. Просит денег взаймы - на корову. Рублей пятьсот. Константин Георгиевич дал и расписки не взял.
Деликатный сосед-охотник, знающий природу, писателю понравился. Как-то сходил Паустовский и на охоту с Владимиром «из любопытства», как он говорил. Охота ему не пришлась по душе.
С первого памятного знакомства традиция «визита вежливости», как назвал его Константин Георгиевич, соблюдалась неизменно, при каждом приезде писателей.

5. Церемониал Паустовского

И Паустовский приглашал охотника Володю на рыбалку. Больше всего любил он тихую речку Прорву на луговой стороне Солодчи.

Прорва и Старица - одно и то же старое русло реки Оки, омывающее вместе с современным руслом громадный луговой заливной Остров под Солодчей.

Прорвой же местные рыбаки называли часть этой окской Старицы, что течёт от «штанов» -двух соединившихся проток из Оки - до, впадения в старицу «Чёрной речки». Это по местному, а по карте - реки с названием Солотча.

К.Г.Паустовский и Р.И.Фраерман. 1954 г.
К.Г.Паустовский и Р.И.Фраерман. 1954 г.

Слияние окских вод Старицы с тёмно-коричневой водой Чёрной речки, вытекающей из лесных торфяных болот, происходит близ села Заборье и, ныне восстановленной, церкви «Спаса» в Солодче. Разбавленная торфяными водами и протекает возле Солодчи речка Старица.

Выход в луга с Паустовским был всегда церемониалом. Из уличного «прожога» (так называли проулки в Солодче), что напротив дома Пожалостина, спускались по песку к речке Старице. В этом месте был брод — небольшой речной перекат, которым пользовалось сельское стадо, купая в воде по брюхо вымя по утрам и вечерам.

Кроме брода, на луговой Остров можно было попасть переплыв речку на лодке, или по деревянному мостку, который каждый год ладили местные плотники, после сноса его половодьем.
Вёснами под Солодчей плещется необозримое море воды, скрывая Остров. Кое-где выглядывают из холодных струй верхушки деревьев на утонувшем Острове, обозначая русло Прорвы.

Река Прорва
Река Прорва

Но вот подкова серых вод, омывающих Солодчу нехотя отступает, облизывая мокрые корневища сосен ниже монастыря; старых ракит возле брода в луга. Открываются очертания лугового Острова, низкие кусты на нём.

После схода половодья на Острове остаётся много луговых озёр, отражающих голубизну неба и имеющих местные названия - Тишь, Бык, Селянское...
Взойдя на луговой берег Острова, Паустовский мочил указательный палец, приложив его к языку, затем вытягивал руку вверх...

- Что это вы делаете, Константин Георгиевич? - завидев в первый раз такую процедуру, усмехнулся охотник Владимир.

- Определяю силу и направление ветра, - глуховато-торжественно отвечал Паустовский. А сам невозмутимо продолжал поворачивать палец то в одну, то в другую сторону.

Из того, откуда дул ветер, следовало решить, на берег какого лугового озера лучше направляться, чтобы найти тихое место для рыбалки. При южном и западном ветрах Константин Георгиевич предпочитал отправиться на излюбленное местечко правого берега «заборьевской» речки Прорвы.

Шли по луговому Острову мимо Селянского озера. Сам путь к заветному месту доставлял Константину Георгиевичу истинное удовольствие.

По левую руку открывался зелёный простор лугов, где паслись стада. Островки кустов, разбросанные вдалеке, указывали, где прячутся луговые озёра.

По правую руку - близкое, почти скрытое ветвями старых ив, зеркало текущей Прорвы. Кусты колючего шиповника, деревца черёмухи, «волчьих ягод», кое-где калины - причудливо переплетались зарослями ивняка и ольхи по берегам. Охапки серых плавней и сухой тины висели на спутанных ветвях, оставленные половодьем. Среди них Паустовский находил то порванный пробковый спасательный круг, то лодочное весло, то старый туфель или детскую куклу без рук и на ходу выдумывал спутникам забавные версии их происхождения.

Как-то, в таком походе, Константин Георгиевич воспользовался шестикратным полевым биноклем охотника Володи, и подкрутив окуляры под своё зрение, увлечённо рассматривал луговые окрестности, отдельные вершины деревьев и всякие неясные местечки на кустах и травах.

- Стоящая вещь! - заключил он с уважением к зелёному, видавшему виды прибору, возвращая бинокль охотнику Володе.

В майские дни, на берегах Прорвы, открывались деревья белоснежной цветущей черёмухи, и всепобеждающий запах-дурман наполнял окрестности, и даже село Солодчу, когда ветер тянул с лугового Острова.

Ближе к середине лета на Острове преобладали неповторимые ароматы доцветающей дикой розы - шиповника; душные запахи разогретых солнцем береговых ив, купающих ветви в чистой присмиревшей воде; тёплой тины и крапивы.

На пути Паустовского вдоль прорвинского берега стоят до сих пор два могучих осокоря в несколько обхватов, немного поодаль - третий. Мощные корни возле вековых стволов высоко вспучили землю. Эти три древние ветлы были Константину Георгиевичу своеобразным ориентиром. Травы на берегах Прорвы иной год такие высокие и густые, что впору продираться с компасом к нужному месту.

Под тремя гигантами на корневищах писатели отдыхали на полпути, делились впечатлениями, мыслями. Этот порядок заведён был ещё с довоенных времён. Сиживал на древних корневищах и Аркадий Гайдар.

Заветное место рыбалки было дальше по берегу текущей навстречу Прорвы - за неожиданным поворотом старого русла, где воды реки подковой врезаются в крутой обрыв. Там, внизу под кручей, песчаный мыс вдаётся в заводь. На мысу - столетняя ветла. Слева от неё из крутого берега бьёт прозрачный родничок со вкусной ледяной водой. Это заветное местечко на речке Прорве и любил Константин Георгиевич.

Возле берега большая глубина. Крупная рыба - не редкость. Заядлым лещатником был Рувим Фраерман. Гайдару нравилось ловить изворотливых щук, из-под нависших далеко над водою ветвей старых ив. У него был спиннинг и блёсны. На тихой заводи Прорвы у Паустовского рождались главы «Мещорской стороны».

На песчаном мысу, под листвой вековой ветлы Константин Георгиевич ставил палатку для ночлега. Солнечные лучи всё ниже и ниже просвечивали прибрежные кусты, становились желтее и прохладней. Краешек покрасневшего диска долго гнездился где-то за кустами, тёмными травами. Наконец укладывался и исчезал совсем.

Первые яркие звёзды появлялись в выси над лугами. Небосвод над Островом разгорался ими. Тишина наседала на Прорву. Один за другим заканчивали трели кузнечики. Изредка сонно вскрикивала птица в прибрежных кустах. Едва слышно журча спущенными в неё ветвями, несла ночные воды река.

В тиши над гладью заводи временами слышны были пушечные удары громадных рыбин. Они выскакивали над поверхностью тёмной воды, едва освещенные светом звёзд, и громко плюхались обратно в тёплую глубину, в азартной погоне за добычей. Хруст и чавканье разносились над водой, оповещая об успешной охоте, то кормились старые прорвинские щуки.

Паустовский работал при свете фонаря в палатке, часто до утра. Временами выходил покурить, созерцая величие природы. Иногда Константин Георгиевич приносил написанное Владимиру.

- Читаю, - говорил Володя, - а он следит за выражением моего лица. Описывает знакомый какой-нибудь случай, но не как было. Я ему говорю, попросту:

- Константин Георгиевич, зачем врёшь? Не так было! Он на меня не обижался. Улыбается, довольный.

- Это чтобы интереснее читать было. Ничего ты, Володечка, в нашем писательском деле не смыслишь...

А сам отберёт рукопись и уйдёт продолжать. Однажды признался, что «старик с железным зубом и спиннингом», вытащивший из Прорвы пудовую щуку, которого описал он в «Мещорской стороне», был не кто иной, как Аркадий Гайдар. Только изображённый по-другому, и потому никто не догадался. Разве что, сам Аркадий.

* * *

Расстался Владимир с Константином Георгиевичем Паустовским неожиданно, в 1954 году. Солотчинский район вошёл в состав Рязанского района, и Владимиру Савину предложили другую работу.

- Я решил ехать в Рязань, - рассказывал Володя. - Пошёл сообщить об этом Паустовскому. Прихватил фотоаппарат «ФЭД» - сделать снимок на память. Известие огорчило писателей. Они ко мне привыкли, и я к ним.

Расстроившийся Фраерман в сердцах сунул авторучку между страниц, захлопнул книгу, которую перед тем читал. Паустовский снял очки, молча прошёлся, словно раздумывая, потом вдруг ответил:

- И мы с Рувой подумываем. Хорошо бы музей в пожалостинском доме устроить. Надо, пожалуй, написать заявление.

«Я сфотографировал их в старом саду, - вспоминал Владимир. - Паустовский сниматься не любил. Мол, не бог весть, какие знаменитости, но для меня сделал исключение, в знак дружбы. Константин Георгиевич принёс одну из своих книг, сделал дарственную надпись моему сыну и тоже подарил - "на память". Больше мы не виделись».

6. Мечта дочерей Ивана Пожалостина

Престарелая дочь гравёра И.П.Пожалостина - Александра Ивановна, после похорон старшей сестры Екатерины - в 1943 году сочла возможным продать писателям-постояльцам, а по существу - передать на хранение «хорошим людям» до лучших времён мемориальную усадьбу отца, со всеми реликвиями мастера-гравёра, что в доме тогда находились; которые они с сестрой так свято берегли для потомков. В кабинете гравёра три десятка лет уже всё оставалось, как при жизни Ивана Петровича.

Дом, выстроенный хозяином в 1890 году, и земельный участок солодчинской усадьбы переоформлены были на Р.И.Фраермана (1896-1972). Паустовский в 1955 году благоразумно перебрался на дачу в город Тарусу, хотя очень любил Солодчу, и расставаться с ней ему было жаль.

Московские же родственники Фраермана долго препятствовали созданию музея И.П.Пожалостина в мемориальной усадьбе гравёра. И бесценные реликвии из его кабинета постепенно исчезали. В 1970 году деревянный дом Пожалостина в Солодче сгорел полностью, но и тогда наследники Фраермана не хотели уступить даже земельный участок усадьбы.

Большими усилиями рязанской общественности, а главное, благодаря энтузиазму замечательного человека - Александры Фёдоровны Перепёлкиной, удалось восстановить права рязанцев на мемориальный земельный участок в Солодче. Воссоздать из руин дом и открыть, вопреки всему, музей И.П.Пожалостина в 1993 году. Об этом, с 1909 года, мечтали дочери всемирно известного гравёра - Екатерина и Александра.

Нашлось в музее известного рязанского гравёра место памяти и для писателя К.Г.Паустовского.И банька в старом саду, где он работал и воспевал Рязанский край - сохранилась.

Просматривая записи о писателях 1975-1993 годов, в течение которых мы дружили с Владимиром Савиным, вспоминал я и его. Для меня - не столько охотника, сколько интересного и приятного человека. Он сам был художником слова, только устного.

Снимок Паустовского и Фраермана - маленький, сильно пожелтевший - автор попросил у старого охотника незадолго до его кончины, чтобы переснять и затем вернул обратно. Владимир очень дорожил этой фотографией.

И вот, отправился я на берег Заборьевской речки Прорвы. На то самое место на песчаном мысу, где любил бывать К.Г.Паустовский с друзьями. Прожил в палатке на берегу неделю. Хотелось хорошо написать в память о них, о всех. Думаю, это получилось.

Спасённое и увеличенное, неизвестное тогда широкой публике фото Паустовского и Фраермана, автор подарил фонду Солотчинского филиала Рязанского художественного музея им.
И.П.Пожалостина - вскоре после открытия там его мемориальной усадьбы.

Так случилось, что память Рязани о знаменитом художнике-гравёре конца XIX века И.П.Пожало-стине тесно связана с памятью о художнике слова, певце Рязанской Мещёры К.Г.Паустовском.

Солотча-Рязань. 1982-1998 гг.

Источник: Н. Аграмаков. Билет в прошлое. Тайны губернской Рязани.

Метки: Разделы: 

Похожие материалы

Просмотры Дата создания Тип Автор
Притяжение кордона 273 3,476 21.07.2014 Публикация admin
Паустовский в Рязани 2,827 27.10.2014 Публикация admin
Солотчинское пари 1,182 27.10.2014 Публикация admin
Встреча с Женей Гайдар 1,488 27.10.2014 Публикация admin
Мемориальная доска писателю К.Г. Паустовскому в Рязани 1,220 27.10.2014 Публикация admin
Площадь и вагон Паустовского 956 27.10.2014 Публикация admin


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама