Подвижник

Версия для печатиВерсия для печати

У обочины трассы на границе Рязанской и Московской областей (слева, если ехать в Москву) есть указатель с надписью «с. Срезнево». Водители и пассажиры всевозможного транспорта мельком глянут на указатель — и никак не взволнует их эта лаконичная надпись на стандартной табличке. Да и то — сколько таких придорожных сёл было на их пути. Все они не отличаются ничем особенным, в смысле ориентира, за что бы можно было зацепиться взору и запомнить.

В дореволюционные времена «лицом не общего выражения» любого села была церковь. Одна от другой они отличались архитектурой и неповторимы были не только этим, но и тем ещё, что располагались в согласии с окружавшей село природой, то есть гармонировали именно с этой местностью. И, будучи безусловной доминантой её, церковь, тем не менее, не подавляла ни села, ни окружавшего пейзажа, и при взгляде на неё у путника на душе становилось мирно, и он испытывал отдохновение на длинной утомительной дороге. Это ведь тоже утомляет, когда «только вёрсты полосаты попадаются одне» или указатели...

До революции и в Срезневе стояла церковь. Примерно с XVII века уже имелась — деревянная на клетях. Когда Срезнево стало расстраиваться, расширяться, его владельцы Лобановы-Ростовские построили церковь новую, более величественную в другом месте, на возвышенности. На её колокольне было два зычных, древнего литья, колокола. Язык малого колокола для удобства звонаря приводился в движение верёвкой, опущенной вниз к подножию колокольни. Если верить старожилам села, в ясную погоду с колокольни был виден на горизонте Рязанский собор.

Никольский храм в селе Срезнево Рыбновского района, июнь 2013 г.
Никольский храм в селе Срезнево Рыбновского района, июнь 2013 г.

Церковь имела два придела: правый — Никольский, левый — Митрофаньевский, и богатое убранство. Особенно впечатлял обильно позолоченный иконостас. Церковь просуществовала до 1939 года, когда была разрушена.

На рубеже XIX—XX веков в России постепенно угасала дворянская усадебная культура. Это время чеховского «Вишнёвого сада», это время энергичных купцов и предпринимателей, представленных писателем в образе Лопатина, купившего имение и вырубившего вишнёвый сад не просто из соображений целесообразности, а бросившего этим действием вызов мирным помещичьим традициям и вкусам. Лопатин как бы сам уподобился топору, ударившему по застывшему, традиционному устою, на его взгляд, отжившему и ненужному.

Однако и в это время было ещё предостаточно культурных помещичьих хозяйств, где понятие «культура» укладывалось не только в передовые методы ведения сельских работ с применением сельскохозяйственных новшеств и агрономии, но и сохранялась духовность.

Духовность эта не замыкалась в стенах барских покоев, а была доступна и крестьянам благодаря помещику, воспитанному в духе вечного долга перед тружеником-крестьянином и сформировавшемуся во время либеральных александровских реформ. Такие помещики устраивали в своих имениях школу, избу-читальню.

К их числу относился и последний владелец Срезнева Александр Климентьевич Энгельмейер. Незаурядная личность, кипучая, энергичная натура. Трогательное сочетание немецкой аккуратности и основательности с русской доброжелательностью и хлебосольством.

Его имение содержалось в образцовом порядке, да и за чертой владения чувствовалась рука Хозяина. Так, участок дороги, расположенной рядом с селом (по направлению к Коломне), был раем для ездоков, поскольку Энгельмейер замостил его камнем. Этот участок и звали «каменка».

Срезневский лес, собственность помещика, тоже отличался особой ухоженностью. Деревья в нём сажались строго по породам: один ряд — одна порода. Крестьянам в лесу на топливо отводились делянки, соответственно количеству дворов.

Жена Энгельмейера, Эмилия Карловна, очень красивая женщина, разделяла убеждения мужа, помогала нуждающимся, не гнушалась лично ухаживать за больными и была как бы попечительницей всей округи.

И не случайно, наверное, земская больница находилась в Срезневе. При ней были квартиры для врача, фельдшера и прочего персонала, аптекарский склад с солидным запасом лекарств, а также материалов, среди которых имелось всё, что нужно, для хирургических операций.

Здание больницы окружали деревья, кустарники, цветники. Ухаживал за ними штатный садовник.

Больницей ведало земство, однако Александр Климентьевич считал своим долгом «шефствовать» над нею, улучшать быт медперсонала и содержание больных. На его средства в селе была выстроена школа с библиотекой-читальней — два солидных здания.

Ддя избы-читальни он выписывал книги и периодику.

Зарекомендовавший себя хорошим хозяином и организатором, Энгельмейер был и творчески одарённым человеком. Талантливый виолончелист, член Рязанского музыкального общества, он переписывался с норвежскими композитором Эдвардом Григом и драматургом Генриком Ибсеном. Когда в 1903 году отмечалось 60-летие Грига, члены Рязанского музыкального общества послали ему тёплый и прочувственный адрес со словами восхищения его гениальной музыкой. Среди подписавших адрес и Александр Энгельмейер. Вот несколько строчек из этого письма:

«Сотни миль, отделяющие Берген и виллу Трольдхаузген от Рязани, бессильны закрыть наш слух от мощных звуков Вашего гения, глубокоуважаемый маэстро. Мы слышим, мы знаем и любим Вас... Когда впервые раздались у нас Ваши мелодии с их неслыханной для нас северной гармонией, мы почувствовали себя в новом мире, поэтичном и фантастическом. Нам чудилась неведомая страна, то залитая солнцем ярким, то мрачная и таинственная; настроения и чувства, то ясные и прозрачные, как кристалл, то суровые, холодные и колющие до боли. <..> Наш кругозор расширился, и, если бы каким-нибудь волшебством Рязань перенеслась через сотни миль к Беренгу, мы не встретили бы там незнакомых, "чужих" людей с незнакомой нам психикой. Нет, — мы протянули бы руки норвежцам, как старые знакомые, как братья...

Мы слышим, мы знаем и любим Вас, маэстро...Ваши великие творения не сходят с эстрады наших концертов в местных собраниях, в особенности оркестровые произведения, как "Пер Гюнт»" — сюита 1 и 2, "Хольберг" сюита и "Элегическая мелодия»", вызывающие неизменный восторг рязанской публики».

И, конечно, музыка Грига звучала и в двухэтажном особняке Срезневской усадьбы, в которой нередко гостили музыканты. Частый и желанный гость в ней — хороший приятель хозяина, знаменитый виолончелист профессор Петербургской консерватории Александр Валерианович Вержбилович. У него, кстати, учились известные в советское время виолончелисты Леопольд Ростропович и Семён Козолупов.

Посещал гостеприимных хозяев и земский врач, тоже большой любитель музыки, виолончелист по призванию и хороший специалист-медик Михаил Георгиевич Первенцев. Он работал с 1891 года в губернской земской больнице, с начала 900-х годов возглавлял там гинекологическое отделение. По его инициативе была открыта фелынерско-акушерская школа, и он стал её директором. Его подпись тоже есть под письмом Григу. Ему в 1904 году Александр Климен-тьевич написал «Прощальное стихотворение». Подлинник этого стихотворного письма хранится в архиве Т.Н. Цукановой. Привожу из него одну строфу, всего их семь:

Пришёл тот миг, когда Вы нас должны покинуть,
Вступая наконец на более широкий путь.
Прошло уж восемь лет, как Вы живёте с нами.
И можем мы добром их только помянуть.
За весь минувший срок совместной нашей жизни
Мы видели в Вас редкий и отрадный образец:
Не покладая рук, чела не опуская,
Несли Вы свой не без шипов венец.

Стихи ему написаны, конечно, по случаю, но это не «проба пера». Ещё одним увлечением Энгельмейера была литература. В доме имелась великолепная библиотека, в которой хранилось и собственное собрание сочинений хозяина в 10 томах.

Александр Климентьевич писал в разных литературных жанрах. Его излюбленная писательская манера многим напоминала стиль И.С. Тургенева. Так, рассказы — зарисовки, «списанные с натуры», на тему быта Срезневских крестьян, похожи на рассказы из «Записок охотника». Память одного из сельских старожилов, в детстве листавшего тома Энгельмейера, сохранила название одного из рассказов — «Трушка Смолин».

О художественных достоинствах произведений писателя Александра Энгельмейера сейчас невозможно составить мнения по причине их отсутствия. Свидетельства же современников не всегда объективны. Вот, например, что писал В. Вересаев в рассказе-воспоминании «Книгоиздательство писателей в Москве»:

Рязанское музыкальное общество
Рязанское музыкальное общество

Струнный квартет рязанских врачей, членов музыкального общества
Струнный квартет рязанских врачей, членов музыкального общества

«Решено было организовать товарищество... Паевой взнос определили в 200 рублей, конечно, не возбранялось брать и несколько паев, и мы рассчитывали, что некоторые из членов, вошедших в товарищество, возьмут побольше одного пая, например, богач Н.Д. Телешов... или богатый помещик А.К Энгельмейер, пописывавший в мелких иллюстрированных изданиях, тоже бывший членом "Среды" и вошедший членом в товарищество.
Этот последний внёс, кажется, несколько паев.

...Сейчас же после сконструирования руководящих органов нашего предприятия мне, как редактору, А.К. Энгельмейер сдал огромнейшую папку своих рукописей и вырезок своих статей из газет и иллюстрированных журнальчиков — бездарнейшая, серая макулатура. Я, конечно, печатать их отказался, предложив Энгельмейеру, если он хочет, издать свои произведения ("Полное собрание сочинений"!) по тому пункту наших правил, по которому марки своего издательства мы не давали.

Энгельмейер — высокий, стройный, прямо державшийся старик — до этого относился ко мне очень любовно. Когда же после этого я с ним встретился в литературно-художественном кружке, он с преувеличенной корректностью поздоровался со мной и отвернулся. Большой том его произведений вышел у нас без нашей марки. В знак глубокой грусти своей Энгельмейер выбрал для них глубоко-чёрную обложку с серебряным заглавием (гроб!)».

То, что Вересаев определением «бездарнейшая, серая макулатура» перечёркивает Энгельмейера-литератора, вполне объяснимо: этот писатель принадлежал к приверженцам «некрасовских» традиций гражданственности в литературе, признавал произведения только социально значимые, с «больными вопросами» и вообще был не в меру тенденциозен и резок в своих оценках. На его непримиримость указывали и его собратья по перу и членству в московском литературном мире. Да и сам он приводит нелицеприятные высказывания о нём коллег, видимо, гордясь тем, что является продолжателем «национально-освободительных» мотивов в своих произведениях.

Так уж повелось в России, что к высказываниям именно таких «прогрессистов» прислушивались начальство и «передовые слои» и, веря «ярлыкам», даже не удосуживались открыть книгу, отнесённую в лучшем случае к «чистому искусству», и проверить, справедлив ли критик.

Понятно, что Энгельмейер — не профессиональный писатель, а литератор, занимавшийся сочинительством для душевного отдыха. Не все его произведения, должно быть, равноценны, но применять к ним оценку Вересаева не хочется, да и рука не поднимается потому, что у меня есть экземпляр сборника Энгельмейера «По русскому и Скандинавскому Северу», изданный в 1902 году, к которому эту оценку никак применить нельзя.

Это воспоминания автора о путешествии по странам Скандинавии. Весь проделанный им путь от Вологды до Архангельска на Соловецкие острова, потом в Норвегию и Швецию, в Данию и Северную Пруссию отражён на страницах сборника.

Не спеша вчитываясь в путевые заметки, убеждаешься, что автора подвигло на путешествие не праздное любопытство туриста, а желание социолога понять, прочувствовать жизнь скандинавов, побольше увидеть и описать.

Чувствительность Энгельмейера, целый фейерверк эмоций при описании чего-либо способствуют читательскому, зримому, восприятию описанного.

К тому же, что очень интересно и валено, путешественник сравнивает жизнь в России и увиденное в северных странах. Отмечая крепкий быт, культуру хозяйствования зарубежных северян, Александр Климентьевич порой с горечью признаёт недочёты, неповоротливость своих соотечественников, но делает это любя, с обидой за свою страну. Он констатирует факты, но не злорадствует.

Правда, иногда у него отказывает чувство меры. Он, например, в сердцах заявляет, что было бы лучше для россиян, если бы Швеция победила под Полтавой, но быстро спохватывается и «боится обвинений в антипатриотизме».

Сквозь гамму чувств, всплеск эмоций, через весь текст книги проходит мысль: Россия — такая богатая страна, столько у неё возможностей, физических сил, потенции созидания, и как лее ленивы и равнодушны жители её, не ценящие своих богатств. Но он подмечает недостатки не только у своих соотечественников — с объективностью бытописателя не оставляет без внимания случаи падения нравственности, раскованное, вольное поведение зарубежной молодёжи, начало в их благополучных в экономическом отношении странах расшатывания традиций и открытый вызов чинной патриархальности.

Особенно нелицеприятно отзывается Александр Климентьевич о Северной Пруссии. Он даже немного стыдится своего немецкого происхождения, наблюдая, как перерождается Германия, пропитываясь духом милитаризма. С неприязнью отзывается о прусских надменных офицерах в остроконечных касках, о «добропорядочных» обывателях, грубо и резко отвечающих на вопросы путешественника, замечает их неуклюжие манеры и самоуверенность.
Завершая путешествие, он посещает прибалтийскую Курляндию и потом оставляет в своей книге ценное свидетельство отношения польских магнатов и местного населения:

«Всё это отзывалось временами барства и крепостного права. Да, впрочем, оно тут почти ещё в силе. Тут, например, преклонение народа перед господами колоссальное, совершенно у нас в России непонятное. Оно выражается на каждом шагу во всевозможном раболепстве бедно одетого перед одетым получше. Более всего бросается в глаза целование рук простолюдинами у панов или хотя бы только похожих на панов».
«Скучаю и стремлюсь домой», — записывает Александр Климентьевич на последней странице.

Заканчиваются его заметки так:

«Устал длинной дорогой и массой новых впечатлений. Пора, пора домой, в русскую деревню, с её сонною тишиною, с её прозябанием и еле тлеющей жизнью!..

... Много-много ещё ужасного и тёмного ждёт путешественника там дома, в уезде. Много и отчаяния и апатии опять на него нахлынет там, в этой всемер-твящей русской уездной и деревенской жизни. Но что делать? Хочется домой, туда, в эту грустную, несчастную страну»

Но вернёмся в Срезнево. После революции Александр Климентьевич и Эмилия Карловна продолжали жить в селе, но уже не в усадебном доме. Глубоко впечатлительный, Александр Климентьевич стал часто болеть — был не в силах видеть происходящее в стране. Уговаривал жену уехать, чтобы присутствием своим «не мозолить глаза» новой власти. (Подумать только, бывший помещик живёт в своём прежнем имении, а крестьяне его не выгоняют!)Примерно в 1926 году А.К. Энгельмейер умер. В то время смутно, напряжённо стало в селе, страсти накалялись в связи со школой и читальней.

Суть в том, что в 1925—1926 годах сельская общественная читальня, построенная на средства Энгельмейера, была ликвидирована и в ней устроили сельскую школу, несмотря на то, что прежде школа находилась в лучшем здании, которое, как уже говорилось, было делом добрых рук Александра Климентьевича. Но новые власти посчитали, что это здание подойдёт для каких-то только им понятных нужд. Как видим, они были склонны не строить ничего нового, а только отбирать и перераспределять.

Ничем не объяснимые нововведения переполнили чашу терпения Эмилии Карловны. Прожив в селе около года после смерти мужа, она поняла, что теперь её ничто уже там не держит, тем более новая власть рушит всё доброе, что напоминало об Александре Климентьевиче, и намерена прибрать к рукам бывший усадебный дом.

Эмилия Карловна приняла решение не просто уехать из Срезнева, но и уничтожить свой любимый дом. По свидетельству старожилов, она дала денег церковному сторожу Семёну Семёновичу (она всех взрослых сельчан называла по имени и отчеству!) с условием, что тот в момент её отъезда подожжёт усадебный дом.

Всю ночь дом пылал. В добавление к шуму огня, периодически раздавались взрывы, что-то лопалось, наподобие петард. Как потом определили сельчане, это рвались охотничьи патроны, в большом количестве оставшиеся в доме: Энгельмейер увлекался охотой.

А Эмилия Карловна в это время была уже где-то за Коломной и увозила оставшиеся свои пожитки на трёх подводах, которые снарядили срезневские мужики и всё тот же Семён Семёнович. Она держала путь на Москву, где жили её друзья и родственники

Так закончилась история культурного помещичьего гнезда и его хозяев, поддерживающих, пусть в малом объёме, культуру, гуманизм и благородство в срезневской округе.

Ясный день. Оживлённая трасса. Машины самого разного назначения и марок мчатся мимо указателя с надписью «Срезнево». И почти ни у кого эта надпись не вызывает никаких ассоциаций. Грустно, что мало кому известно о неугомонном Энгельмейере, о его гостях — служителях муз — и, наконец, о той рязанской «глубинке», где жили пусть не идеальные, но какие-то иные, чем теперь люди.

Дмитрий Ерошин

Насельники рязанских усадеб, 2007.

Метки: Разделы: 


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Хочу немного добавить про Эмилию Карловну Энгельмейер. Про нее мне много рассказывала бабушка - Епишина Анна Григорьевна, уроженка села Срезнево. Она часто вспоминала про то, какие ёлки барыня устраивала сельской детворе, какие подарки им дарила на Новый год(в крашенных марлевых мешочках сладости и коровку или куклу девочкам и лошадку - мальчикам). Рассказывала, как всем селом собирали яблоки осенью в барском саду. Крестьянам их села завидовали в округе, потому что их барыня была добрая в отличие от соседки - Раперты. После отъезда в Москву Эмилия Карловна жила в Москве в районе Зубовской площади. И бабушка и другие ее односельчане навещали ее. И всегда отзывались о ней с любовью.

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама