«Самые благодатные месяцы»

Версия для печатиВерсия для печати

Перечитывая Куприна, я с удивлением заметил, что в своих жизненных скитаниях я как бы шёл по его следам. Западный край, Киев, Одесса, Донбасс, Балаклава, Мещёрские леса под Рязанью — всё это прошло через жизнь почти в той же последовательности, как и в жизни Куприна.
Константин Паустовский

Если бы меня спросили, кто мой любимый писатель, я бы ответила: «Их двое: Куприн и Паустовский»,— в такой именно последовательности и не потому, что один нравится больше, а другой — меньше, а оттого, что Куприна узнала раньше, к тому же его фамилия впервые для меня отделилась от названия произведения, получила самостоятельное значение.

А.И. Куприн
А.И. Куприн

Научившись читать очень рано, я «глотала» книги, совершенно не интересуясь, кто их написал, и эта привычка сохранялась довольно долго. Мне было лет двенадцать, когда я принялась читать «Яму». Запретная для двенадцатилетних книга с начала учебного года тайно кочевала по классу. Ко мне она попала уже в летние каникулы. Держать книгу дома я не решилась, боялась, что её обнаружит нечаянно моя вездесущая младшая сестра, а потому прятала потрепанный том в поленницу. Читала его, сидя во дворе, и однажды так увлеклась, что не заметила внезапно подошедшего отца. Вспыхнула, ожидая разноса, но отец произнёс одно лишь слово: «Куприн». И были в этом слове уважение к писателю, фамилию которого я не подумала даже прочитать, понимание моей увлечённости, разрешение — читай дальше.

Повесть на меня впечатления не произвела и как-то сразу же забылась, а фамилия писателя запомнилась. И впервые я попросила в библиотеке не какую-нибудь интересную книгу, а что-нибудь Куприна. Но получить удалось только «Белого пуделя». Хотя писатель и вернулся из эмиграции, книги его не спешили переиздавать. Впрочем, в годы моего отрочества, послевоенные годы, книг вообще издавали мало.

Года через три после того, как я читала «Яму», мои родители обсуждали как событие примечательное то, что к ним на завод принят бывший секретарь Куприна. Он с женой поселился в соседнем доме. Я часто встречала его, неспешно и важно идущего на работу. Он был стар, тучен и невысок. Носил тюбетейку. При встрече с важным стариком у меня сильнее билось сердце — хотелось, чтобы он меня заметил. Он вроде бы и смотрел в мою сторону, и не так равнодушно, как на вихрастые кусты жёлтой акации, мимо которых проходил.

А потом настал день, и поражавшая посёлок своею неординарностью пара пришла к моим родителям с визитом. В те уже далёкие времена в большинстве семей было принято, чтобы дети исчезали, когда к родителям приходят гости и появлялись лишь после того, как их позовут. Меня не позвали. И, к моему большему огорчению, визит не повторился: старики были людьми светскими и могли прийти вторично только после ответного визита. Мои родители от него воздержались, видимо, опасаясь продолжить знакомство: визитёры были «неблагонадежными» и в заводском посёлке отбывали что-то вроде ссылки. Им не позволили поселиться в Москве, где у них, кажется, жил сын. По стране катилась очередная волна репрессий. Молодёжь в эти печальные события не очень посвящалась, и я поняла тогда одно: наши новые соседи — люди какие-то опасные, и следует от них держаться подальше. Когда же захотела к ним приблизиться, их не оказалось, уехали в Москву — времена изменились...

Совсем недавно попыталась выяснить у заводских ветеранов, помнят ли они бывшего секретаря Куприна, что он рассказывал о писателе и, наконец, как его фамилия. « А как же, — сказала моя давнишняя знакомая, — отлично его помню — это Шебардин». Но дальше её воспоминания не продвинулись. Ни один из ветеранов не вспомнил, что секретарь рассказывал о Куприне, да и рассказывал ли вообще. Может быть, он разделял точку зрения своего патрона: «лишнее для читателя путаться в мелочах жизни писателя, ибо это любопытство вредно, мелочно и пошло». А может быть, разговоры о Куприне тогда были небезопасны? Никто не смог мне объяснить, за что пострадал бывший секретарь. Уж не за приверженность ли писателю? Ведь отправили в лагерь в 30-е годы будущего прозаика рязанца Василия Золотова (тогда студента) только за то, что он сказал о Бунине: «Хороший писатель».

Кстати, от Василия Антоновича Золотова я узнала о том, что у Куприна есть несколько рассказов, где упоминаются мещёрская деревня Курша и куршаки. Я как раз тогда заинтересовалась куршаками, лесным народом, который якобы имеет литовские корни и несколько веков живёт в рязанской Мещёре.

О том, что Куприн бывал на Рязанской земле, я знала: краеведы не раз упоминали об этом, да и в любом предисловии к произведениям Куприна приводятся эти сведения. А Паустовский в «Потоке жизни» пишет: «Одно время Куприн жил в Мещёрских лесах у мужа сестры... Действие рассказа «Болото» происходит в Мещёре.

Память о зяте Куприна и о нём самом ещё жива среди старых мещёрских лесничих и объездчиков. Они даже показывают место, где стояла сторожка лесника Степана, описанного Куприным в «Болоте»,— безответного, тихого человека, умершего, как и вся его семья, от малярии».

Более века миновало с тех пор, как судьба занесла Александра Ивановича Куприна в рязанскую Мещёру, а память о нём всё ещё жива среди её обитателей. Случилось мне с телеоператором Мариной Сидоренко, снимавшей телефильм о Куршах, побывать в деревне Ветчаны, и все, с кем мы там разговаривали, сразу же сообщали, что в их деревне жил Куприн. Однако никто не привёл ни одного эпизода из мещёрской жизни писателя. Нет их и у знатока Мещёры и мещёрских преданий писателя К. Паустовского. Молчат о них дотошные краеведы. Одно время мне казалось, что они приберегают интересные факты для серьёзных публикаций, а теперь думаю, что фактов просто нет. Не запомнили их лесники и объездчики, которым довелось с Куприным общаться: он ещё не был знаменитым и представлял интерес для своих мещёрских знакомых лишь родством с лесничим Станиславом Генриховичем Натом. Благодаря ему и появился двадцатисемилетний Александр Куприн в мещёрской глуши...

Произошло это в конце 1897 года, пожалуй, для писателя самого насыщенного событиями. Весной и летом он путешествовал по украинскому Полесью, и не с рюкзаком или посохом, а занимаясь вполне конкретными делами: разводил махорку, управлял имением, исполнял обязанности псаломщика, какое-то время в Киеве изучал зубоврачебное дело, служил суфлёром, в общем, умудрился перепробовать десятки профессий, оставаясь при этом верным главному делу жизни — литературе, возможно, даже не сознавая тогда, что оно главное. К этому времени Куприн написал несколько рассказов и опубликовал их в газетах Киева и Житомира. Теперь критики относят их к числу его лучших произведений.

А перед этим ему пришлось отказаться от военной профессии, хотя к ней он готовился с детства. Учился в кадетском корпусе, потом в военном училище и даже сдавал экзамены в престижное высшее военное учебное заведение —Академию Генерального штаба. Она открывала путь к военной карьере и давала благодаря этому возможность жениться на девушке, которой Куприн тогда был увлечён. Сдавал экзамены он весьма успешно и уже не сомневался, что станет «блестящим офицером Генерального штаба» и обязательно женится на Верочке. Но неожиданно пришёл приказ командующего Киевским военным округом, где «объявлялось, что за оскорбление чинов полиции во время исполнения служебных обязанностей подпоручику 46-го пехотного Днепровского полка Куприну воспрещается поступление в Академию Генерального штаба сроком на пять лет».

Прощай, карьера, прощай, Верочка! Самолюбивый, эмоциональный молодой человек подал рапорт об уходе из полка и зачислении в запас. Впервые за двадцать четыре года своей жизни Куприн обрёл свободу, однако с нею неприкаянность и такую тоску, что близок был к самоубийству. Для того, чтобы выжить, ему нужна была моральная поддержка. Найти её у матери, жившей в Москве во Вдовьем доме и грезившей о генеральских погонах сына, он, конечно, не мог, а потому поспешил в Киев к старшей сестре Зинаиде Ивановне Нат.

...К её семье Куприн был очень привязан. Посылая в 1929 году из Парижа соболезнование сестре по случаю кончины Станислава Генриховича, он писал:

«Весть о смерти Ната не потрясла, но огорчила до слёз. Как много прекрасных воспоминаний связано в моей памяти с ним! Начиная с его первого курса в Петровской академии, а потом лесничества: Звенигородское, Куршинское, Зарайское. В них самые благодатные месяцы в моей жизни. Там я впитал в себя самые мощные, самые благородные, самые широкие, самые плодотворные впечатления. Да там же я учился русскому языку и русскому пейзажу. Поистине в духовном смысле вы оба были моими кормильцами, поильцами и лучшими воспитателями».

Когда Наты перебрались в Мещёру, Куприн подолгу гостил у них (в 1897— 1899 годах). Мещёра для него была не просто прекрасным уголком России, к ней существовала у писателя и генетическая тяга — в Мещёре обитало несколько поколений его предков. Дочь Куприна Ксения Александровна вспоминала:

«Отец очень гордился своим татарским происхождением по материнской линии. Он считал, что основоположником их рода был князь Кулунчак, пришедший на Русь в XV веке в числе приверженцев казанского царевича Касима... Несколько поколений Кулунчаков жили в Касимове. Во второй половине XVII века прадеду Александра Ивановича были пожалованы поместья в Наровчатском уезде Пензенской губернии. Согласно семейным преданиям, разорение предков произошло из-за буйных нравов, расточительного образа жизни и пьянства. Последним потомком Кулунчаковых была мать Куприна, Любовь Алексеевна».

Правильнее, было бы сказать — последним потомком, носившим родовую фамилию, потому что Куприн — тоже потомок, узнавший и полюбивший землю предков.

«Охотился на глухарей в Касимовском уезде»,— сообщал он Бунину в 1899 году. «Для охотников,— свидетельствовал его племянник Мажаров,— здесь было особенное раздолье: леса были богаты всякой дичью и зверьём». Мало ли было тогда в России мест, богатых дичью! Но именно рязанская Мещёра притягивала Куприна.

Особенно привлекали его окрестности деревни Курша. Она не раз упоминается в его произведениях. Описанием Курши начинается рассказ «Мелюзга»:

«В полуторастах верстах от ближней железнодорожной станции, в стороне от всяких шоссейных и почтовых дорог, окружённая старинным сосновым Касимовским бором, затерялась деревня Большая Курша. Обитателей её зовут в окрестностях Куршёй-головастой и Литвой-некрещённой. Смысл последнего прозвища затерялся в веках, но остался его живой памятник в виде стоящей в центре деревни дряхлой католической часовенки, внутри которой за стёклами виднеется страшная раскрашенная деревянная статуя, изображающая Христа со связанными руками, с терновым венцом на голове и окровавленным лицом».

В том же рассказе описывается, как выглядит эта деревня зимой:

«Установилась долгая, снежная зима. Давно уже нет проезда по деревенской улице. Намело сугробы выше окон, и даже через дорогу приходится иногда переходить на лыжах, а снег всё идёт и идёт, не переставая. Курша до весны похоронена в снегу. Никто в неё не заглянет до тех пор, пока после весенней распутицы не обсохнут дороги. По ночам в деревню заходят волки и таскают собак».

И в теперешнюю Куршу заходят волки, правда, не таскают собак, потому что их там нет. По-прежнему места эти труднодоступны. Добраться до деревни даже в сухую погоду можно лишь по узкоколейке. А крохотный поезд ходит раз в сутки. Жители Курши считают, что это в их деревне жил Куприн и писал о ней, хотя до недавнего времени существовали две Курши, первая и вторая. Нынешняя называлась прежде первой, Куприн лее писал о Большой. На месте её теперь пустошь, заросли одичавшей сирени, древние ветлы, постаменты дорогих памятников, некогда стоявших на погосте. По ним можно судить, что в удалённой от «шоссейных и почтовых дорог» деревне жило богатое духовенство. А богатым оно не могло быть в бедном приходе. Старожилы вспоминают о Большой Курше как о зажиточном торговом селе, куда приезжали купцы далее из Китая. Славилось будто бы село и своими искусными ремесленниками, особенно кузнецами. Наверное, это они ковали элементы церковной ограды, которые оказались неподвластны времени. Мимо этой ограды не раз ходил Куприн, останавливался у чугунных или мраморных памятников, читал, обнажив голову: «Господи, прими дух его с миром».

В Ветчанах как достопамятность села показывают место, где была усадьба, в которой гостил Куприн и о которой писал в рассказе «Попрыгунья-стрекоза»:

«Мы жили тогда в Рязанской губернии, в ста двадцати верстах от большого торгового села Тума. "Тума железная, а люди в ней каменные",— так местные жители сами про себя говорили. Жили мы в старом, заброшенном имении, где в 1812 году был построен пленными французами огромный деревянный дом с колоннами и ими же был разбит громадный липовый парк в подражание Версалю».

О строителях французах рассказывали и нашей съёмочной группе, но никто из рассказчиков не знал, кому же принадлежала усадьба. А хозяин её был в своё время личностью весьма известной. Владел в этих краях 27 тысячами десятин, на которых располагались и принадлежали ему и Большая Курша, и Ветчаны. Звали его Пётр Михайлович Волконский, и был он «самый близкий человек к государю, с малолетства при нём неотлучный», характеризовал его их современник Ф.Ф. Вигель и добавлял: «...этот князь, кажется, происходит от той отрасли (Волконских. — И. К), которая всё более размножается ныне и почти заселяет Рязанскую губернию».

Вигель объясняет, каким образом Волконский сблизился с Александром I ещё в малолетстве: Салтыков, отец тётки Волконского, был воспитателем великих князей Александра и Константина и этих «маленьких наследников престола умел окружить малолетними же сыновьями своими, близкими и дальними родственниками; в числе их находился Волконский». Последний — как раз дальний родственник, потому что тётка была женой его родного дяди. И случилось так, что из всего своего мальчишечьего окружения Александр стал отдавать предпочтение Волконскому. Вигель полагал: произошло это потому, что «главная, единственная добродетель Волконского была собачья верность. Когда во дни Павла сам наследник его должен был трепетать и окружён был тайными надсмотрщиками, адъютанту его Волконскому никто не подумал даже о том предложить. В день восшествия на престол сделан он флигель-адъютантом его, а в день коронации — генерал-адъютантом».

Однако долгое время придворные смотрели на Волконского свысока, причисляя его, несмотря на высокий ранг, к царской обслуге. Только в 1815 году начал он вдруг вырастать до Аракчеева, стал соперничать с ним. Положение Волконского ещё более упрочилось при Николае I, хотя тот и не засыпал на его плече, как это делал Александр. Волконский поражал придворных своим бескорыстием и беспристрастностью. Вигель писал по этому поводу: «Он никого не хотел знать: ни друзей, ни родных; не только наград, прощения, помилования в случае вины никому из них не хотел он выпрашивать». Когда был осуждён один из главных декабристов Сергей Григорьевич Волконский — родной брат его жены Софьи Григорьевны, Пётр Михайлович ничего не предпринял, чтобы облегчить его участь. Правда, перед событиями на Сенатской площади он серьёзно заболел, долго лечился за границей, из-за чего лишился своего поста (он возглавлял военное управление). Но без престижной должности не остался: специально для него было учреждено министерство Императорского двора и уделов.

Естественно, Пётр Михайлович был человек сугубо столичный, великосветский, привыкший к тому, что его постоянно окружают такие же люди.

П.М. Волконский
П.М. Волконский

С.Г. Волконский. Художник Н. Бестужев
С.Г. Волконский. Художник Н. Бестужев

И непонятно, как, почему у него появилось желание создать большую усадьбу с комфортабельным домом в самом центре Мещёры, среди болот, которые до сих пор указываются на карте. Зачем было разбивать там ландшафтный парк, когда в округе был лес да лес? Тамошние жители и в наши дни не очень-то обзаводятся у своих домов садами и объясняют это тем, что все ягоды и фрукты растут у них в лесу без всякого ухода.
Уж не с Александром ли он собирался коротать там свой век — известно, что тот помышлял удалиться подальше от своих императорских дел? Кто знает, о чём толковали, о чём мечтали друзья во время своих путешествий... Но умер Александр, и не стала ветчанская, построенная французами усадьба для Волконского последним пристанищем. И отдыхать в ней ему был недосуг. В1813—1814 годах он — начальник Главного штаба, потом до болезни, до 1823 года, возглавляет военное управление, являясь ещё с 1821 года и членом Государственного совета, с 1826 по 1852 — министр Императорского двора и уделов. В этот период он удостаивается и звания генерала-фельдмаршала. Конечно, он участвовал в войне 1812 года — как генерал-квартермейстер русской армии.

А каких именитых родственников он мог бы пригласить в новую усадьбу! Братья его жены — незаурядные люди. Сергей, генерал-майор, историческая личность, будущий декабрист и герой многих романов, без упоминания о нём не обходился ни один школьный учебник отечественной истории. Другой брат — флигель-адъютант Александра I, о нём в советское время писалось только в связи с его женою, тоже известной россиянам со школьной скамьи Зинаидой Волконской. Вот как характеризовал её скульптор Гальберг в письме к приятелю: «Княгиня З.А. Волконская женщина прелюбезная, преданная, предобрая, женщина — автор, музыкант, актёр, женщина с глазами очаровательными, наконец, та самая, которая известна в Петербурге под именем Зинаиды Волконской».

Её словесный портрет, переданный якобы устами другой Волконской, Марии, оставил Некрасов в поэме «Русские женщины (декабристки)»:

...Мила и умна
Была молодая княгиня,
Как музыку знала! Как пела она!
Искусство ей было святыня.
Она нам оставила книгу новелл,
Исполненных грации нежной,
Поэт Веневитинов стансы ей пел,
Влюблённый в неё безнадежно;
В Италии год Зинаида жила
И к нам — по сказанью поэта —
«Цвет южного неба в очах принесла»...
Царица московского света,
Она не чуждалась артистов, — житьё
Им было у Зины в гостиной;
Они уважали, любили её
И Северной звали Кориной...

Героиня поэмы Некрасова — Мария Волконская — тоже невестка Софьи Григорьевны, не менее Зинаиды известная потомкам своим гражданским и супружеским подвигом. Это в её честь устроила Зинаида у себя в доме прощальный музыкальный вечер, провожая Марию, отправляющуюся в Сибирь следом за мужем, приговорённым к каторге. На этом вечере присутствовал и Пушкин, с которым хозяйку дома связывали приятельские отношения.

Кстати, Софья Григорьевна Волконская была владелицей дома на Мойке, в котором Пушкин квартировал.

Конечно, никакого гостевания именитых родственников и родственниц в ветчанской усадьбе не было и не только потому, что добираться туда из столиц очень долго. Поездка от Рязани до Тамбова, например, занимала пять дней. Не одобрял Пётр Михайлович, искренне преданный царям, свободомыслия родственников жены и едва ли с большим удовольствием с ними общался.

В общем, ненужной оказалась Петру Михайловичу эта похожая на Версаль усадьба. Как сложилась её судьба после смерти владельца, не ясно. Что же касается Курши, то по сведениям, приведенным в книге «Россия. Полное географическое описание нашего отечества», внучка Петра Михайловича, княгиня Елисавета Григорьевна «променяла эту лесную дачу на казённые земли Борисоглебского у. Тамбовской губ.». Видимо, та же участь постигла и бывшую собственность князя в Ветчанах. Стала она казённой и пришла в полное запустение.

Огромного деревянного дома теперь уже нет, а от парка кое-что осталось, но он подражает сейчас не Версалю, а соседнему бору: кроме могучих лип, не менее могучие ели и осокори, трава по пояс. И всё-таки ветчане им гордятся.

Кстати, в рассказе упоминаются их предки. Некоторые из них были истинными насельниками оставленной владельцами усадьбы: поддерживали в ней порядок в томительном и безнадёжном ожидании приезда хозяев. Куприн отметил: «Местное население говорит не понятным для нас певучим, цокающим и гокающим языком и смотрит на нас исподлобья, пристально, угрюмо и бесцеремонно».

Кое-кто из жителей этой местности и теперь ещё так говорит. Однако все встречавшиеся нашей съёмочной группе (снимали мы телефильм «Тайна лесного народа» не только в Ветчанах и Курше первой) были неизменно доброжелательны и охотно вступали в разговор, нередко сами заводили речь о Куприне, который первым поведал читателям о мещёрских куршах (лесной народ называет себя «куршаками»). Иногда наши собеседники уточняли факты, приведённые писателем. Ветчане сказали, что часовенка, описанная в «Мелюзге», находилась в их селе. Она сгорела, и на её месте — деревянная пожарная каланча, напоминающая часовню архитектурой. Там же, в Ветчанах, выяснилось, что была в часовне деревянная фигура Христа, «Христос в темнице», и она уцелела, находится в старинном храме Тумы, а изготавливали её будто бы в Китае и долго, не один год, потом везли в Мещёру на лошадях.

В Туме же нам поведали совершенно иную историю: «Христос в темнице» — произведение мещёрского пустынника, имя которого забылось. Изготавливал он фигуру по обету сорок лет, было это в XVII веке, и делалась она специально для Тумского храма.

Ни первую, ни вторую версию появления скульптуры в мещёрских храмах не следует принимать на веру, но бесспорно: это высокохудожественное произведение искусства, и, может быть, именно её видел Куприн в тёмной часовенке, хотя и описал несколько иначе. У существующей фигуры так же, как и в рассказе,— терновый венец и окровавленное лицо. Только несколько мазков красной краски и позволил себе скульптор — сама фигура не раскрашена и вроде не тонирована. Её тёпло-коричневый цвет выглядит естественным цветом дерева. Похоже, это то дерево, что называется красным и растёт очень далеко от Мещёры. Если это так, то предполагаемое китайское происхождение скульптуры кажется уже не таким абсурдным. И руки у фигуры не связаны: одна подпирает склонённую голову Христа, другая — лежит на его груди. Однако это несходство не означает, что Куприн видел другую фигуру. Писатель имеет право на вымысел, и пользоваться рассказами Куприна как путеводителями по Мещёре, конечно, наивно. И объясняются всякого рода неточности в рассказах не забывчивостью писателя, а тем, что он синтезировал образы своих героев и тех мест, куда их поселял. Так, вместо тихой маленькой речки Курши у деревни Большая Курша в рассказе «Мелюзга» оказалась какая-то своенравная река, названная писателем Прой.

Не совпадают и впечатления молодого Куприна от Мещёры, какими он делится в письмах с друзьями и родственниками, с теми чувствами, что переданы в рассказах. «Самыми благодатными месяцами в жизни» было для Куприна время, проведённое в Мещёре, а для его. литературных героев жизнь в лесном краю — мучение, физическое и духовное. Мается в сторожке на болоте семья лесника Степана (рассказ «Болото»). Передавая в одном из писем сюжет рассказа, Куприн объяснял: «... вся семья больна малярией. Впечатление, как будто эти люди одержимы духами, в которых сами с ужасом верят. Баба поёт:

И все люди спят,
И все звери спят...

И от этого напева веет древним ужасом мещёрских людей перед таинственной и грозной природой».

А ведь в эту измученную болезнями и смертью детей жену лесника писатель превратил весёлую и разговорчивую женщину, чьим образным языком восхищался; оставил ей в рассказе лишь имя — Марья — да её обращение к мужу «трутень безмедовый».

Не сумев одолеть духовного прозябания, гибнут от «идиотизма деревенской жизни» и герои «Мелюзги». И, конечно, трагический смысл рассказа не мог не сказаться на его деталях. Христос со связанными руками, данный в начале повествования,— это своего рода эпиграф, символ пленённой глухоманью духовности.

Оторвавшись от Мещёры, преодолев её притяжение и приобретя больший жизненный опыт, писатель переосмыслил свои юношеские впечатления от лесного края, романтические и радостные. Способствовала переосмыслению и политическая обстановка в стране. Из наступившего XX века (создавались рассказы спустя несколько лет после того, как побывал Куприн на Рязанщине) посмотрел он на Мещёру не глазами беспечного туриста, охотника-любителя, а как социолог-исследователь. И с новых позиций открылась ему изнанка жизни в провинции, её трагическая суть. Будучи добросовестным исследователем и человеком со стороны, писатель, вероятно, несколько утрировал тяготы существования в мещёрской глуши и в какой-то мере уподобился иностранцу из модного советского анекдота, когда тот говорит своим русским знакомым: «Счастливые вы люди — вы даже не знаете, как плохо живёте».

Думаю, что и прототипы героев Куприна в большинстве своём не знали, как плохо живут, и вовсе не тяготились жизнью в лесу. К ним относится и Станислав Генрихович Нат. В рассказе «Ночь в лесу» Куприн писал о нём: «Этот лесничий (не только по образованию, но и по призванию) любит лес серьёзной, деятельной любовью...».

Нат послужил прототипом лесничего Турченко (рассказ «Чёрная молния»), мечтающего усовершенствовать, преобразовать не только дикую природу, но и общество, «вонючую человеческую трясину». Конкретную чёрную молнию видел сам автор. «Это было,— пишет он в рассказе «Фердинанд»,— в окрестностях села Курши Касимовского уезда». Куршинская чёрная молния — тоже символ, как и Христос со связанными руками. Рассказ о косности, бездуховности и невежестве обитателей русской провинции.

«...не режим правительства, не скудость земли, не наша бедность и темнота виноваты в том, что мы, русские, плетёмся в хвосте всего мира,— говорит Турченко. — А всё эта сонная, ленивая, ко всему равнодушная, ничего не любящая, ничего не знающая провинция, всё равно — служащая, дворянская, купеческая или мещанская. Посмотрите на них, на сегодняшних. Сколько апломба, сколько презрения ко всему, что вне их куриного кругозора! Так, походя, и развешивают ярлыки: "Ерунда, чепуха, вздор, дурак..."».

Видимо, точку зрения писателя разделял и прототип героя, Нат, и соединяла их не только любовь к природе — они были единомышленниками.

Когда в 1900 году Нат перевёлся в Зарайское лесничество, находившееся тогда тоже в Рязанской губернии, Куприн частенько наезжал и туда и даже работал одно время землемером. Порой он останавливался на Троицком кордоне у лесника Егора Антоновича Шилкина и его жены Марьи Михайловны.Тоскуя в эмиграции по России, по народной русской речи, Куприн вспоминал эту простую женщину.

«Я помню,— писал он сестре,— однажды она закричала на неповоротливого Егора: "Ах ты, трутень безмедовый!" Вы вдумайтесь в это словечко, мгновенно придуманное и мгновенно притороченное. Ведь это сжатый до предела Метерлинк со своею "Жизнью пчел"». И в том же письме: «Я бы отдал сейчас все остающиеся мне жить часы, дни, годы и всю мою посмертную память, чёрт бы её побрал, за наслаждение хоть несколько минут послушать прежний непринуждённый разговор великой язычницы Марьи...».

Весёлая обитательница Троицкого кордона, «удивительный знаток русского языка», как назвал её Куприн, претерпела ещё одно превращение — сделалась для писателя олицетворением незабываемого уголка родной земли.

Двуликий, противоречивый образ Мещёры Куприн воссоздал в письмах, в рассказах «Болото», «Мелюзга», «Попрыгунья-стрекоза», «Фердинанд», «Ночь в лесу».

Последний рассказ был написан в эмиграции. Куршинский лес уже не воплощает в нём тёмные враждебные человеку силы и предстаёт перед читателями вольным, могучим и прекрасным, таким, каким увидел его и полюбил Куприн в молодости. В таком лесу ночью дикий, а потому доверчивый зверушка может осторожно и добро обнюхать лицо спящего человека, рядом с которым не побоялся прикорнуть опасливый и чуткий глухарь.

Черты этого доброго леса угадываются в повести «Олеся». Хотя рассказывается в ней о девушке из украинского Полесья, писал её молодой Куприн в Мещёре, в «самые благодатные месяцы» своей жизни...

Ирина Красногорская

Насельники рязанских усадеб, 2007.

Метки: Разделы: 

Похожие материалы


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама