Княжеский недуг

Версия для печатиВерсия для печати

Она пережила свою небывалую славу, и, когда скончалась в Петербурге, куда приехала ненадолго по каким-то семейным делам, за её гробом на кладбище шло всего несколько человек. Бывший партнёр великой актрисы Пётр Андреевич Каратыгин перечислил их в своих «Записках»: «брат мой, Александра Михайловна, жена его, Сосницкий, Брянский, я и ещё несколько современных ей артистов...». Был 1849 год, и не удивительно, что её забыли: ведь «великая художница», как назвал Каратыгин Екатерину Семёновну Семёнову, оставила сцену в 1826 году. За это время сменилось поколение зрителей, и давно уже не было в живых её горячих поклонников Ивана Алексеевича Гагарина, Николая Ивановича Гнедича, Александра Сергеевича Грибоедова и тёзки его Пушкина.

А.П. Ленский
А.П. Ленский

Когда-то совсем юный Пушкин писал о ней:

«Говоря об русской трагедии, говоришь о Семёновой и, может быть, только об ней... Игра всегда свободная, всегда ясная, благородство одушевлённых движений, орган чистый, ровный, приятный и частопорывы истинного вдохновения, все сие принадлежит ей и ни от кого не заимствовано... Семёнова не имеет соперниц».

Её классический профиль он дважды нарисовал на полях рукописи «Руслана и Людмилы», упомянул актрису в «Евгении Онегине».

Говоря о том, что манера игры Семёновой не у кого не заимствована, Пушкин полемизировал с некоторыми немногочисленными критиками, которые считали, что Семёнова подражает известной французской трагической актрисе Жорж, которая перед Отечественной войной 1812 года гастролировала в России и в начале военных действий поспешила во Францию.

Их мнение разделял Ф.Ф. Вигель и в своих мемуарах, названных без претензий «Записками», выразил его, не считая, однако, переимчивость недостатком актрисы:

«Созревший талант Семёновой изумлял и очаровывал даже тех, которые не понимали русского языка; до того чёрствые стихи Хвостова и других в устах её делались мягки и приятны. Она заимствовала у Жорж поступь, голос и манеры, но так же как Жуковский, можно сказать, творила, подражая».

И Пушкин, и Вигель расточали похвалы уже опытной актрисе. Но Семёнова обратила на себя внимание взыскательной публики, в том числе драматических писателей, ещё будучи ученицей Театрального училища. «Так,— вспоминал неизвестный автор,— в 1804 году имел её в виду Озеров, обрабатывая трагедию «Эдип в Афинах»: роль Антигоны он предназначал воспитаннице Семёновой, и она действительно с большим успехом разыграла её».

Через год семнадцатилетняя девушка была выпущена из училища сразу на роли первых любовниц в трагедиях, драмах и комедиях с приличным по тем временам жалованьем в 1 200 рублей и прибавкой в 200 рублей на городской гардероб. Она не разочаровала своих воспитателей, имела у публики устойчивый успех, и драматурги опять писали драмы специально для неё. Озеров написал «Фингала», где Семёнова с блеском исполняла роль Моины. С.Н. Глинка представил её в роли Сумбеки и сочинил трагедию «Сумбека, или падение Казанского царства». А юный поэт Константин Батюшков, почти ровесник прелестной актрисы, написал стихи, увековечив и прекрасную исполнительницу трагедийных ролей и её репертуар. Стихам предшествует эпиграф на итальянском языке, который переводится «В прекрасном теле прекрасная душа».
Стихи г. Семёновой

Тасс, V песнь «Освобождённого Иерусалима»

Я видел красоту, достойную венца,
Дочь добродетельну, печальну Антигону,
Опору слабую несчастного слепца;
Я видел, я внимал её сердечну стону —
Я в рубище простом почтенной нищеты
Узнал богиню красоты.

Я видел, я познал её в Моине страстной,
Средь сонма древних бард, средь копий и мечей:
Её глас сладостный достиг души моей,
Её взор пламенный, всегда с душой согласный.
Я видел — и познал небесные черты
Богини красоты.

О дарование, одно другим венчанно!
Я видел Ксению, стенящу предо мной:
Любовь и строгий долг владеют вдруг княжной;
Боренье всех страстей в ней к ужасу слиянно,
Я видел, чувствовал душевной полнотой
И счастлив сей мечтой!

Я видел и хвалить не смел в восторге страстном;
Но ныне, истиной священной вдохновен,
Скажу: красот собор в ней явно съединен:
Душа небесная во образе прекрасном
И сердца доброго все редкие черты,
Без коих ничего и прелесть красоты.

6 сентября 1809
Ярославль

«...Семёнова — красавица, Семёнова — драгоценная жемчужина нашего театра...» — писал СП. Жихарев в том же году. К бенефису «драгоценной жемчужины» шесть авторов — Марин, Озеров, Дельвиг, Гнедич, Катенин, Поморский — совместно перевели трагедию Лонжепьера «Медея». Для неё перевёл «Федру» Лобанов.

Трагедии, трагедии, трагедии. Трагическая актриса, призванная страданиями своими на сцене вызывать ответные страдания у зрителей, заставлять их лить слёзы... А как жилось ей вне этих выдуманных страстей и горестей?

П.А. Каратыгин вспомнил, что актриса бывала капризна, ленилась, притворялась больной и, чтобы заинтересовать её, стимулировать участие в очередном спектакле, дирекция прибегла к поспектакльной оплате, так называемым разовым. До этого же, оказывается, артисты, занятые в спектакле, «получали каждый вечер просто по две восковые свечки. Само собою разумеется,— замечал Каратыгин,— что не все же артисты без исключения получали эти поспектакльные свечки: было много и таких, которых игра, как говорится, не стоила свеч».

Так вот откуда это выражение — «игра не стоит свеч!».Разовые помогли мало: прослужив пятнадцать лет и «безраздельно первенствуя в трагедиях», будучи, по определению Пушкина, «единодержавною царицею трагической сцены», Семёнова вдруг вышла в отставку, якобы «по причине каких-то неудовольствий с тогдашним директором театра князем Тюфякиным».

Скорее всего, эти неудовольствия были поводом: она устала, ей необходим был отдых, ей необходима была личная жизнь и любовь — не переполненного зрительного зала, а одного-единственного зрителя. Такой зритель, скорее всего, был давно, но не свободный... то есть обременённый семейными обязательствами, женой, детьми. Была ли связана актриса брачными узами, не известно. Мемуаристы деликатно замалчивают её личную жизнь, сообщают лишь, что через два года, когда директором театра стал поэт Майков, Семёнова вернулась на сцену. Окончательно же оставила театр она в начале 1826 года и «вскоре после того, по свидетельству Каратыгина, вышла замуж за сенатора, действительного тайного советника князя Ивана Алексеевича Гагарина и переселилась на жительство в Москву...».

Этот поздний брак (ей сорок, ему пятьдесят пять лет) в глазах светского общества был безусловным мезальянсом: представитель древнего княжеского рода, нисходящего к Рюрику, и — безродная немолодая женщина, все достоинства которой в прошлом — и красота, и звание великой трагической актрисы.

Писавшие о Семёновой не упоминают её родителей, почти не касаются личной жизни актрисы. Неизвестный автор в «Рассказах старого актёра» указал дату её рождения — 24 ноября 1786 года, сообщил, что она в одиннадцать лет поступила в Театральное училище. Каратыгин обмолвился, что, приезжая в Петербург из Москвы, она жила со старшей своей дочерью. Значит, были у неё и другие дети. Вигель вспомнил её сестру: «Примадонной в опере всё оставалась меньшая Семёнова, со столь же пышной красотой и со столь же тощим голосом».

Нимфодора Семёновна Семёнова тоже окончила Театральное училище, не отличалась большим талантом, но зато была, что называется, «мастер на все руки» — исполняла роли молодых девушек в драме и комедии, пела в опере и нравилась публике, потому что была прехорошенькой.

Итак, родословная сестёр Семёновых не стала широко известна в отличие от родословной Ивана Алексеевича, с которой вкратце можно познакомиться и сегодня в различных биографических справочниках. Тогда же, если она и не публиковалась, то передавалась изустно: аристократы кичились связью с Рюриком, хотя и была она весьма отдалённой. Так, потомок князей Стародубских Михаил Иванович Голибесовский, который считается родоначальником Гагариных, отдалился от Рюрика на восемнадцать поколений. Он имел пятерых сыновей, старшие Василий, Юрий и Иван почему-то носили прозвище Гагара. Возможно, всех троих вместе назвали за какие-то их общие повадки гагарами: «и гагары тоже стонут...». Вот эти-то ребята и сделались основателями трёх ветвей рода Гагариных. Ветвь Василия будто бы прервалась в конце XVII века. А две других стали быстро множиться и распространились по стране от запада до востока. Из рода Гагариных в XVII и XVIII веке выходили воеводы и губернаторы. Наиболее известны двое — Афанасий Фёдорович и Матвей Петрович.

Афанасий Фёдорович, храбрый, решительный воевода, отстоял в 1615 году Псков от шведского войска, осаждавшего город под предводительством короля Густава Адольфа.

Далеко Псков от Рязани (в то время Переяславля Рязанского), и, тем не менее, владел Афанасий Фёдорович в Зарайском уезде селом Сенницы.

Это же село примерно через сто лет принадлежало и Матвею Петровичу. Отличался Матвей Петрович во времена Петра I большими организаторскими способностями," которые царём были замечены и с выгодой использовались. Матвей Петрович возглавлял строительство каналов, соединяющих реки Пну с Тверцой и Дон с Шатом. И, видимо, справлялся со своими обязанностями неплохо. Царь остался им доволен и направил его в 1707 году в Москву комендантом, и там Матвей Петрович не оплошал. Москвичи запомнили его как «доброго и умного коменданта». Особенно расстарался он для них, устроив восьмидневные торжества по случаю победы в Полтавской битве. И опять его усердие не осталось незамеченным — Матвей Петрович сделался генерал-губернатором Сибири. И вновь были у него служебные достижения, но их затмила его неумеренная тяга к роскоши, его вседозволенность в накоплении личных средств. В Сибири, чувствуя себя совершенно свободным от всяческого контроля, генерал-губернатор сказочно разбогател.

«Князь Гагарин удивлял в Сибири всех своей необыкновенной пышностью,— писал историк Е.П. Карнович,— за обедом подавали у него кушанья на пятидесяти серебряных блюдах... колёса его кареты были окованы серебром, а подковы у лошадей были также серебряные и даже золотые. В Москве он выстроил себе обширные и роскошные палаты, где стены были зеркальные, а потолки из стекла, на которых плавали в воде живые рыбы. Одни оклады образов, находившихся в спальне его московского дома, осыпанные бриллиантами, стоили, по оценке тогдашних ювелиров, более 130 000 рублей».

Но не эта сказочная роскошь принесла Матвею Фёдоровичу известность, а то, как он за неё поплатился — сказочная роскошь стоила князю жизни. Царь утвердил смертный приговор ему за «злоупотребления власти и упорство в сокрытии пособников». Имение в Сенницах было конфисковано, но оно-то как раз особой роскошью не отличалось. Усадебный дом был деревянным, крытым дранью, со слюдяными окнами, имел только восемь комнат, из которых лишь одна отвечала вкусам и запросам хозяина. Стены в ней были обиты китайской кожей, кожаную обивку имела и мебель: скамьи, восемь кресел. Большой яблоневый сад, состоящий из 750 деревьев, без садово-парковых украшений. Привыкший к роскоши Матвей Петрович едва ли посещал когда-нибудь это своё имение.

За сто последующих лет разросшийся род Гагариных освоил новые территории России, но не столь отдалённые от старой столицы, как прежде. Псков и Сибирь потомков Афанасия Фёдоровича и Матвея Петровича больше не прельщали. Фамилии помещиков Гагариных появились в V части родословной книги Владимирской, Московской, Нижегородской, Рязанской, Саратовской, Симбирской, Тамбовской, Тверской, Харьковской и Херсонской губерний.
В Рязанской губернии (имеется в виду территория нынешней области) Гагарины владели имениями в Елатомском, Михайловском, Пронском и Спасском уездах. Гагарины, обосновавшиеся в Михайловском уезде, были очень крупными землевладельцами.

Столетие изменило интересы князей Гагариных, особенно тех, кто был связан со столицей. Они увлеклись искусством, стали покровительствовать ему, меценатствовать, занимались им сами, особое предпочтение отдавая театру и литературе.

Сергей Сергеевич Гагарин два года состоял членом литературно-театрального комитета Императорских театров, затем возглавлял сами театры, будучи их директором с 1829 по 1833 год. Из-за него русская театральное искусство едва не лишилась знаменитой Варвары Асенковой. О ней Некрасов писал:

Я помню: занавесь взвилась,
Толпа угомонилась —
И ты на сцену в первый раз
Как светлый день явилась.
Театр гремел, и дилетант,
И скептик хладнокровный
Твоё искусство, твой талант
Почтили данью ровной.

Так вот, далеко не дилетант в театральном искусстве, Сергей Сергеевич на первых порах не разглядел этого таланта, мало того, уверился в полной бездарности ученицы и предложил матери Вари забрать её из Театрального училища. При этом он привёл такой довод: если девочка в училище «пробудет ещё несколько лет, то выйдет оттуда на самое ничтожное жалование и будет какой-нибудь жалкой статисткой». Барину мать, которая сама была видной актрисой, такая перспектива для дочери не устроила, и она последовала совету директора.

В оправдание недальновидности князя Каратыгин, приведший этот случай в своих «Записках», пишет, что подобным образом потом заблуждался и начавший отдельно заниматься с девочкой известный актёр Сосницкий, и объясняет их ошибки: «Проявление сценического таланта действительно дело загадочное; иногда ученик кажется совершенной тупицей, положительною бездарностью, но вдруг одна какая-нибудь роль или даже фраза как искра мелькнёт из-под пепла и обнаружит скрытое дарование,— так было и с Асенковой».

Судьба дала возможность князю убедиться в его ошибке, стать почитателем разноплановой, но неизменно успешной во всех ролях молодой артистки. А играла она в комедиях, водевилях и драмах. Большой успех имела, преображаясь в Эсмеральду и Офелию. Но, как вспоминал писатель Д.П. Сушков, особенно достоверно актриса исполняла роли мальчиков, в частности роль юнкера Лелева из водевиля В.И. Орлова «Гусарская стоянка, или плата тою же монетою»:

«Тут искусство доведено было ею до совершенства: никто не сказал бы, что это скромная и далее робкая девушка, нет, это был мальчик, повеса в полном смысле сего слова; все движения, все ухватки принадлежали мальчику, и, если бы не афиша, никто бы не поверил такому чудному, неестественному перерождению. Так Асенкова сроднилась с лицом, в котором, так же как и во всех других ролях подобного рода, она была превосходна».

С.С. Гагарин мог без оглядки на свою должность восхищаться игрой новой любимицы публики, поскольку уже не был директором, его на этом посту сменил А.М. Гедеонов. Звезда Асенковой зажглась в 1835 году и сияла очень, очень недолго. Жизнь удивительной актрисы оборвалась в двадцать четыре года. Князь пережил её более чем на десять лет, но за это время никого подобного ей не увидел ни на сцене Большого, ни на сцене Александрийского театров.

Тяготел к литературе князь Григорий Иванович Гагарин: писал стихи, которые публиковались в журналах, издал в 1811 году книгу «Эротические стихотворения», был членом литературного кружка «Арзамас», в котором состояли ВА. Жуковский, К.Н. Батюшков, ПА. Вяземский, Д.Н. Блудов, юный АС. Пушкин и многие другие увлечённые литературой молодые люди.

Впрочем, в этом кружке не столько занимались литературой, сколько забавлялись. Мемуарист Ф.Ф. Вигель описывает потешную церемонию принятия в кружок, который именует обществом, Василия Львовича Пушкина, отличающегося «чрезмерным легковерием», предваряя описание признанием: «Весело и совестно вспоминать ныне проказы людей, хотя ещё молодых, но уже совсем не мальчиков: кто из тридцатилетних теперь позволит себе так дурачиться?» (А в наше время — и подавно!):

«Как странствующего в мире сем без цели, нарядили его в хитон с раковинами, надели ему на голову шляпу с широкими полями и дали в руку посох... В этом наряде, с завязанными глазами, из парадных комнат по задней, узкой и крутой лестнице свели его в нижний этаж, где ожидали его с руками полными хлопушек, которые бросали ему под ноги. Церемония потом начавшаяся продолжалась около часа: то обращались к нему с вопросами, которые тревожили его самолюбие и принуждали морщиться; то вооружали его луком и стрелою, которую он должен был пустить к чучелу с огромным париком и с безобразною маской, имеющему посреди груди написанный на бумаге известный стих Тредьяковского: Чудище обло, озорно, трезевно и лайя»Едва ли Григорий Иванович подвергся такой церемонии, скорее всего, она исполнена была единожды для дядюшки юного поэта Александра Пушкина, который позднее был принят в «Арзамас» и получил там псевдоним «Сверчок». Все члены кружка после посвящения обзаводились псевдонимами. Дядюшка Пушкина стал называться «Вот», К.Н. Батюшков «Ахилл», знаменитый партизан, поэт Денис Васильевич Давыдов «Армянин». Общество имело отделения в других городах, так что Г.И. Гагарин мог состоять в нём, живя в Москве, известно, что он учился в Московском университете.

Шутки — шутками, однако «Арзамас», просуществовав всего три года (с 1815 по 1818 год), вошёл в историю русской культуры как серьёзное объединение, члены которого стремились сблизить литературный русский язык с разговорным, пропагандировали новые жанры в поэзии.

Распался же кружок потому, что в нём произошёл раскол. Очевидец его Вигель усмотрел причину несогласия членов кружка между собою в том, что «неистощимая весёлость скоро прискучила тем, у коих голова полна была великих замыслов; тем же, кои шутя хотели заниматься литературой, странно показалось вдруг перейти от неё к чисто политическим вопросам (в кружке было немало будущих декабристов. — И. К.). Два века, один кончающийся, другой нарождающийся, встретились в «Арзамасе»; как при вавилонском столпотворении, люди перестали понимать друг друга и скоро рассеялись по лицу земли. И, действительно, в этом году, с отлучкой многих членов, и самых деятельных, прекратились собрания, и «Арзамас» тихо, неприметно заснул вечным сном».

Удивительно: ни в одном из популярных биографических справочников нет сведений об Иване Алексеевиче Гагарине, хотя он сделал немало как меценат и организатор для развития русской культуры, преимущественно изобразительного искусства.

Правда, в энциклопедии «Русская живопись XIV — XX веков с него начинается перечисление меценатов, основавших в 1820 году Общество поощрения художников — И.А. Гагарин, П.А. Кикин, Ф.Ф. Шуберт, и художников-любителей А.И. Дмитриев-Мамонов и Л.И. Киль.

Члены общества задались целью помогать одарённым, но малоимущим художникам, способствовать распространению изящных искусств, популяризировать произведения русских художников. Помимо этого, они занимались ещё пропагандой своих намерений и привлекали к реализации их новых подвижников. В 1821 году Общество состояло только из десяти человек, готовых жертвовать собственные средства на развитие изобразительного искусства, а в конце 20-х годов их было уже больше семидесяти.

Начинание поддерживал император, и Общество получало от Двора денежные субсидии и целевые пособия, которые, как и собранные средства, не пускало на ветер. Действительно оказывалась существенная материальная поддержка молодым одарённым художникам. На деньги Общества уже в 1822 году поехали совершенствоваться в Италию талантливые братья Александр и Карл Брюлловы. За его счёт несколько лет жил в Италии Александр Иванов, работая над картиной «Явление Христа народу».

Обществу обязаны своим становлением и братья Григорий и Никанор Чернецовы. Учась в Петербургской Академии Художеств, Григорий какое-то время получал от него ежемесячно стипендию в пятьдесят рублей. На средства Общества Никанор два года путешествовал по Кавказу.

Все названные художники вскоре сделались знаменитыми, но не утратили связи с учредителями Общества. Карл Брюллов написал портреты Дмитриева-Мамонова и Кикина. Григорий Чернецов, ставший художником «Кабинета Его Величества», создал грандиозное полотно «Парад по случаю окончания военных действий в Царстве Польском 6 октября 1831 г. на Царицыном лугу в Петербурге» и на переднем плане — коллективный портрет 223-х современников: известных тогда писателей, художников, музыкантов, общественных деятелей. Среди них Гагарин и Кикин.

Иван Алексеевич, безусловно, имел склонность к общественной деятельности и в молодости совмещал её с увлечением литературой, участвуя в обсуждении новых литературных произведений, которые устраивались в квартире князя Александра Александровича Шаховского, театрального деятеля, члена репертуарной части театра и драматурга. Мемуарист СП. Жихарев в «Дневнике чиновника» описывает один из литературных вечеров, когда у Шаховского собрались как авторы литературных произведений, так и просто любители литературы князь Гагарин и граф Мусин-Пушкин. Обсуждалась новая пьеса драматурга Матвея Васильевича Крюковского «Пожарский», басня Крылова «Оракул», хозяин дома прочитал начало своей комической поэмы «Расхищенные шубы». Собравшиеся мужчины в течение этого многочасового обсуждения целомудренно пили чай. «Чайной церемонией» ведала единственная среди них «женщина небольшого роста, худощавая, лет 24-х», Катерина Ивановна Ежова, актриса и сожительница князя Шаховского. Незаконная связь Катерину Ивановну ничуть не смущала: она весело хозяйничала за чайным столом, задержала чаепитие до прихода Крылова, за которым послала прислугу (он был соседом Шаховского), вступала в общую беседу.

«Но скажи, пожалуйста, князь,— спросил граф Пушкин,— когда ты находишь время сочинять что-нибудь? По утрам у тебя должностной народ, перед обедом репетиция, по вечерам всегда общество, и прежде второго часа ты не ложишься — когда же ты пишешь?»

«Он лунатик, граф,— с громким смехом подхватила Катерина Ивановна,— не поверите: во сне бредит стихами! Иногда думаешь, что он тебе что-нибудь сказать хочет, а он вскочил да и за перо, прибирать рифмы!»

Гости и хозяин расхохотались. Им нравилось общество щебетуньи Катерины Ивановны. Она была для них вроде гейши, хотя не пела и не танцевала, а лишь разливала чай, по-русски, конечно, из самовара. Но как она поёт и движется на сцене, сановные литераторы-театралы прекрасно знали. Это знание добавляло некоторой прелести, в общем-то, невзрачной в обыденной жизни Катерине Ивановне, интересна была она для гостей Шаховского и непосредственной связью с таинственным закулисным миром, о котором можно было с ней побеседовать. Жихарев вспоминал:

«...Крюковский подсел к столику, на котором Катерина Ивановна разливала чай, и тихомолком болтал с нею. Из всего, что они говорили, я мог только расслышать несколько слов: «И сегодня были?» — «Были утром». — «Хорошо читает?» — «Прекрасно, князь очень доволен». — «А чем дебютирует?» — Кажется, Дидоной или Пальмирой». — «Как жаль, что я не был!»

Ничего не имея против присутствия Катерины Ивановны на литературных «мальчишниках», гости Шаховского всё-таки относились к ней с лёгким пренебрежением. Крылов фамильярно поблагодарил её: «Спасибо, умница, что место моё не занято... тут потеплее». К княгине он так никогда бы не обратился — «умница». «Шаховский с Гагариным развалились на диване и закурили трубки» — такую развязность при даме Гагарин позволил себе только потому, что она всего лишь сожительница хозяина. У княгини Гагариной, к которой он поехал с Мусиным-Пушкиным от Шаховского поздним вечером, «потому что она не принимает у себя ранее полуночи и ночи превращает в дни», он держался, конечно, иначе.

Описывая этот майский вечер 1807 года, когда он впервые посетил Шаховского, Жихарев в связи с Гагариным упоминает и Семёнову:

«Вскоре приехали Крюковский и за ним князь Иван Алексеевич Гагарин, покровитель Семёновой».

«... князь Гагарин очень серьёзно и с удивлением посматривал на своего приятеля, который осмелился так превозносить пьесу, в которой не было роли для Семёновой...».

Из этих насмешливых замечаний можно сделать один безошибочный вывод: любовь князя Гагарина, помимо разных препон: брачные узы, дети, мнение света, прошла и длительное испытание временем.

Эта любовь, видимо, способствовала и тому, что талантливая выпускница Театрального училища стала великой артисткой. Что такое покровительство? Это прежде всего умение разглядеть талант и не дать ему скукожиться, всячески его поддерживая. В этом смысле одно время покровителем Семёновой был и князь Шаховской. Он как член репертуарной части позволил ей, ещё ученице, выступать на сцене Большого театра. Он оспаривал у Гнедича возможность заниматься с нею как педагог и режиссёр. Под его руководством восходящая звезда подготовила две роли, Антигону в трагедии Озерова «Эдип в Афинах» и Зафиру в трагедии «Росслав» Княжнина. Когда же, разобравшись в театральных интригах и приоритетах, познавшая успех на сцене, ученица предпочла заниматься с Гнедичем, знатоком классических трагедий, Шаховской поспешил разжигать новый талант, возвеличивать актрису Валберхову, дочь главного балетмейстера петербургской балетной труппы, хотя и понимал, что ей никогда не сравняться с Семёновой. Но смена пристрастий в данном случае означала для Шаховского не более чем смену инструментов, роль которых он отводил актрисам, играть же намеревался сам.

Другое дело Гагарин: свою миссию он видел в том, чтобы создать для развития дарования надлежащие условия, популяризировать его, рекламировать, то есть по-нынешнему, «раскрутить». Он способствовал постановке тех драматических произведений, где имелась для Семёновой выигрышная роль, давал на оформление спектаклей с её участием средства, создавал ей имя в великосветских салонах. Он по-своему ваял из превосходного природного материала новую Галатею и, увлёкшись созиданием, не заметил, как уподобился Пигмалиону — полюбил своё детище.

Любила ли Семёнова его? Безусловно — ничто так не связывает людей, как увлечённость общим делом, не общее дело, а именно увлечённость им. И возраст, внешность этой связи не препоны, а лишь досадные помехи, да и то воспринимаемые в основном окружением этих двоих. Вон ведь как воспринял Жихарев умницу, преданного театру Шаховского: «...князь Шаховской, очень толстый и неуклюжий человек, по-видимому, лет 35, плешивый, с огромным носом и писклявым голосом...». И позднее почти не переписал своего словесного портрета: «Князь Шаховский толст и неуклюж, однако ж ходит проворно. Вся фигура его очень оригинальна, но всего оригинальнее нос и маленькие живые глаза, которые он беспрестанно прищуривает; говорит скоро, пришёптывая, и, судя по тому, что говорит, надобно полагать, что любит подсмеяться. Не понимаю, как он может со своею фигурою и своим произношением преподавать правила трагической декламации: ученики его должны во время уроков помирать со смеху».

А ученики все недостатки внешности своего преподавателя пропускали мимо глаз. Как не имели они решительно никакого значения и для любящей Шаховского Катерины Ивановны, разделявшей его увлечение театром. Правда, к одинаковому увлечению этих двух пар примешивались деньги...
А что деньги?! Деньги — лишь средство сближения двух единомышленников, увлечённых делом, впрочем, так же, как и талант. Один кладёт на алтарь Мельпомены талант, другой — деньги. И кто пожертвовал больше, не учтёшь...

Гагарину было тридцать семь лет, связывала сопутствующая этому возрасту семейная несвобода. Потом случилась большая война... Казалось бы, судьба не сулила им никаких перспектив к тому, что когда-нибудь они будут вместе.

Правда, высшее общество четвертью века ранее уже сталкивалось с подобным мезальянсом, когда на актрисе своего крепостного театра Прасковье Ивановне Жемчуговой женился Н.П. Шереметев, но он был графом.
Увы, оба редкостных брака оказались недолговечными: вскоре после замужества умерла графиня Шереметева, оставил вдовой Екатерину Семёновну князь Гагарин, прожив в супружестве с ней только шесть лет. Он скончался в тот год, когда Григорий Чернецов начал работу над картиной, для которой князь позировал, и не увидел грандиозного полотна: оно создавалось в течение пяти лет. А этюд к этой картине — групповое изображение Крылова, Жуковского, Пушкина и Гнедича, с которыми князь нередко общался, приобрело самостоятельность и широко в наши дни известно.

Княгиня Гагарина, овдовев, несколько раз приезжала в Петербург и даже играла в любительских спектаклях. Играла она и при жизни мужа, в Москве. Как там воспринималась её игра, неизвестно. Но в Москве тогда собралось интересное просвещённое общество. Центром его считался салон княгини Зинаиды Волконской, по утверждению современников, чрезвычайно красивой, необыкновенно талантливой и артистичной женщины. Вдобавок к сценическому таланту она имела прекрасный голос и композиторские способности. Пела не только на любительской сцене, но в Париже — и на профессиональной, и многие знатоки вокального искусства сожалели, что знатное происхождение не позволяет ей посвятить себя театральному искусству. Некрасов писал о ней:

Царица московского света,
Она не чуждалась артистов,— житьё
Им было у Зины в гостиной;
Они уважали, любили её
И северной звали Кориной...

«...в Москве дом кн. Зинаиды Волконской был изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества,— вспоминал П.А. Вяземский. — Тут соединялись представители большого света, сановники и красавицы, молодёжь и возраст зрелый, люди умственного труда, профессора, писатели, журналисты, поэты, художники. Всё в этом доме носило отпечаток служения искусству и мысли. Бывали в нём чтения, концерты... представления итальянских опер. Посреди артистов и во главе стояла сама хозяйка дома».

Самый большой зал в своём доме на Тверской улице княгиня превратила в театр, где ставились не только оперы, но и драматические произведения. Вполне возможно, что играла там и бывшая великая трагическая актриса. Тем более, что Зинаида Александровна видела её как любимицу петербургской публики, и когда была княжной Белосельской-Белозёрской, и когда стала княгиней Волконской, и не имела великосветских предрассудков, которые не позволили бы ей принять у себя неродовитую гостью.

В Петербурге же совершенно точно: бывшая звезда, актриса-княгиня не имела успеха. П.А. Каратыгин вспоминал:

«... молодёжь не видела этой гениальной артистки в лучшую её пору, насмешливо смотрела на эту верховную жрицу Мельпомены и говорила:— Помилуйте, неужели эти развалины могли быть когда-нибудь знаменитостью?

Да, может быть, это были и развалины, но развалины Колизея, на которые художники и теперь ещё смотрят с благоговением»,— заключил Каратыгин.

Но дело было не в «развалинах», то есть не в старости актрисы — ушло время высоких, классических трагедий, когда кумирами публики были трагики. В незавидном положении оказались бывшие, младше по возрасту, театральные партнёры Семёновой. Знаменитый трагик Василий Каратыгин, брат мемуариста, в это время довольствовался лишь двумя ролями в сезон и полагал, что ему предстоит «мало-помалу совсем отказаться от классической манеры». Классицизм в искусстве повсюду теснился реализмом.
В общем, за великой трагической актрисой пожизненно осталась одна роль — княгини Гагариной. И в этой роли после своей кончины она вдруг вызвала к себе большой интерес. В актёрской среде и великосветском обществе Петербурга и Москвы, в рязанских усадьбах Гагариных судачили об оставленном ею состоянии, якобы в полтора миллиона рублей ассигнациями — её собственный капитал, сложившийся за годы службы в театре, и средства мужа. Он, по свидетельству П.А. Каратыгина, «ещё при жизни своей продал дом свой в Большой Миллионной, дачу на Аптекарском острове, огромное подмосковное имение, и все деньги, полученные от этой продажи, отданы были ей».

И всё богатство бесследно исчезло...

Пока несостоявшиеся наследники гагаринских миллионов продолжали поиски и подозревали друг друга в присвоении и сокрытии богатства, в далёком от столиц сасовском имении томился князь Павел Иванович Гагарин один из сыновей Ивана Алексеевича. Его тоже подозревали в сокрытии наследства, даже в том, что он приложил руку к тому, чтобы заблаговременно его растратить. Возможно, и не без основания.
Кроме сасовского имения, в кабинете усадебного дома которого висел литографический портрет Ивана Алексеевича, сын унаследовал ещё и увлечение отца — он мечтал создать великий театр.
То ли с этой целью, то ли по каким-то иным причинам Павел Иванович оказался в Одессе.

Одесса в ту пору была очень молодым и уже очень своеобразным городом. Основанная на месте турецкого поселения Хаджибей, которое по Ясскому мирному договору 1791 года вошло в состав России, она за короткое время превратилась в крупнейший торговый порт на Чёрном море, привлекательный для негоциантов особенно тем, что там до 1859 года существовал режим беспошлинного ввоза и вывоза товаров — «порто-франко». В Одессу стекались разного рода дельцы со всего света, чтобы делать деньги. Вигель, которому пришлось жить в Одессе, так отзывался о первых тамошних поселенцах :«Первое население Одессы состояло из русских бродяг, людей порочных, готовых на всякое дурное дело. Нравы их не могли исправиться при беспрестанном умножении прибывающих подобных им людей. Но они служили основой, так сказать, фундаментом новой колонии. А между тем, если послушать иностранцев, каждая нация приписывала себе её основание; во-первых, французы, которые столь много лет при Ришелье и Ланжероне пользовались первенством; потом итальянский сброд, гораздо прежде Рибасом привлечённый, в этом деле требовал старшинства. Жиды, которые с самого начала овладели всей мелкой торговлей, не без основания почитали себя основателями. Немцы, которых земляки в Лустдорфе и Либентале были единственными скотоводами, хлебопашцами, садовниками и огородниками в окрестностях и одни снабжали население съестными припасами, имели равное на то с ними право. Наконец, поляки, которые привозили свою пшеницу, родившуюся на русской земле, обработанную русскими руками, и поддерживали там хлебную торговлю, видели в Одессе польский город».

Надо заметить, что к 1847 году Одесса стала самым крупным экспортёром хлеба в Европе.

На первых порах, озабоченный сколачиванием капитала, весь этот пришлый люд, чувствовал себя в Одессе временным, находящимся лишь в отхожем промысле, и не помышлял об увеселениях. Немало способствовал невесёлой жизни в новом городе и генерал-губернатор, дюк де Ришелье. Он, по наблюдениям Вигеля, «был человек серьёзный; он искал одного только полезного и думал, что приятное придёт после само собою: строил дома и магазины и не заботился о заведении рощиц, разведении лесных деревьев, как бы не зная, что тень в степи есть райское блаженство. <..-> Посреди города, на весьма небольшом пространстве, был публичный сад; на него было отвратительно и жалко смотреть. С мая невозможно было в нём гулять; видел ли в нём кто зелень когда-нибудь, не знаю: густые облака пыли с окружающих его улиц всегда его обхватывали и наполняли; мелкие листки акаций и тополей, коими был он засажен, серый цвет сохраняли всё лето.

И это было единственное место соединения для жителей и вечерних для них прогулок; зато никого в нём не было видно. Зимой страшная грязь препятствовала сообщениям; о том одесситы мало заботились: это служило им новым предлогом, чтобы сидеть дома.

Одно увеселительное место, в коем собирались люди, был итальянский театр».

Вот в таком шумном, многоязычном, но скучном городе Павел Иванович вознамерился создать русский драматический театр, не ради коммерции — из любви к искусству.

Не ему первому пришла в голову эта идея. До сороковых годов не раз гастролировали в Одессе разные русские труппы. В их составе выступали такие известные актёры, как П.С. Мочалов и М.С. Щепкин. Как-то они вдвоём играли в водевиле А.А. Шаховского «Король и пастух». Князь к этому времени уже пережил свою Катерину Ивановну, которая то ли под его руководством, то ли сама по себе сделалась видной характерно-комедийной актрисой реалистического направления, но так и не стала княгиней.

Наезжавшие время от времени, в основном летом, труппы, конечно, не могли восполнить отсутствие театра. Однако в первые десятилетия нового века, которые к тому же оказались разорваны войной 1812 года, идея так и осталась благим намерением. Появлялись в Одессе гастролёры и в конце 20-х годов, но не задерживались. И только та труппа, в которой сошлись Щепкин и Мочалов, прижилась в городе. Кстати, то, что гастролировавшие знаменитости играли вместе только в двух пьесах, объясняется коммерческими соображениями антрепренёров, которые для привлечения публики распределяли известных актёров, как лакомую приманку, по разным спектаклям.

Антрепренёром этой труппы оказался очень предприимчивый человек, прекрасно знавший театр, Иван Лукич Мочалов, дальний родственник знаменитого трагика. Но и сам по себе Иван Лукич пользовался известностью в провинции как один из лучших комиков. (А начинал он свою актёрскую деятельность в Скопине Рязанской губернии.) К тому же, обладая несомненным актёрским даром, он имел ещё редкое обаяние, что привлекало к нему товарищей по сцене и позволило ему собрать вокруг себя прекрасных актёров. Среди них был известный и в наши дни Николай Хрисанфыч Рыбаков, увековеченный Островским в пьесе «Лес», где Счастливцев рассказывает Несчастливцеву:

«В последний, раз в Лебедяни - играл я Велизария, сам Николай Хрисанфыч Рыбаков смотрел».

Труппа И.Л. Мочалова имела в Одессе несомненный успех, газета «Одесский вестник» констатировала:

«С самого утра в дни представлений толпа осаждает комнату кассы, билеты раскупаются нарасхват... Посмотрите, как вся эта публика, столь обширная, столь многосложная, привлечённая в театр чувством любви к изящному и русскому слову, единодушно приветствует лучших наших артистов при их выходе на сцену».

Этот успех, выявивший предпочтение публики именно русскому репертуару, подтолкнул Мочалова к созданию в 1843 году в Одессе русского театра. Провинциальный актёр опередил князя Павла Ивановича Гагарина, исподволь и основательно готовившегося к открытию театра. Он обзавёлся сначала собственным оркестром, который выступал и на публичных концертах. Организовал специальный пансион — театральную школу, где преподавались драматическое искусство, музыка, танцы, сценическая речь и языки. Занимались в школе бывшие воспитанники сиротского дома, перешедшие в пансионат князя, который содержал его, будучи попечителем. Павел Иванович намеревался открыть театр, когда питомцы школы пройдут курс наук и подготовленными к драматическому искусству, не в пример провинциальным гастролёрам, смогут выйти на профессиональную сцену. Удавшееся Мочалову предприятие подвигло князя на решительные и скорые действия. Он построил здание для нового театра. Привёз из Москвы в дополнение к выпускникам своей школы выпускников Театрального училища, благо перед поступлением на императорскую сцену они должны были пройти практику в провинции.

Мачеха князя Екатерина Семёновна не могла не знать о затеях пасынка и, очень возможно, участвовала в них. Ведь не обязательно их отношения сложились по излюбленной сказителями схеме, как в сказках, например, о мальчике-с пальчике или Иванушке и сестрице Алёнушке. Когда Екатерина Семёновна стала мачехой, её пасынок был уже взрослым (через два года сам обзавёлся сыном) и давно носил в себе бациллу отцовского недуга. Семёнова была для него звездой, спустившейся с небосклона в гагаринские пределы, а не заурядной обольстительницей, покусившейся на богатство его отца и желающей приобрести титул княгини. В представлении Павла Ивановича этот титул уступал званию великой трагической актрисы, и то, что, оставляя сцену, Семёнова отказывалась от дела, которому посвятила двадцать лет жизни, популярности, всенародной любви, служило лишь доказательством её большого чувства к своему избраннику.

А Екатерина Семёновна понимала, что начинания пасынка преследуют высокую благородную цель — развить в многоязыком, напоминающем Вавилонское столпотворение городе национальное русское искусство, сделать русский язык в нём общим, а не французский, как предлагали некоторые галломаны. Да и смолоду она отличалась тем, что всячески помогала своим товарищам по сцене, людям, преданным театру.

«Вообще в Семёновой часто выказывались порывы доброго сердца,— отмечал неизвестный мемуарист,— и она не раз и без всяких корыстных видов ходатайствовала перед начальством за своих сослуживцев, которые сами не имели смелости просить за себя». А Каратыгин вспоминал, как после двухлетнего перерыва Семёнова «играла в первый раз... в бенефис своей прежней соперницы Валберховой, что, конечно, делает честь её доброму сердцу». Валберхова, протеже Шаховского, у которой незадолго то того скончался отец, оказалась единственной кормилицей большой семьи и испытывала материальные трудности. Участие Семёновой в её бенефисном спектакле привлекло публику: «восторг публики при появлении Семёновой на сцену был необычный, сбор по тому времени небывалый: он простирался до 12 тысяч ассигнациями»,— и пошёл весь бенефициантке.

В общем, думаю, вполне могла княгиня Гагарина ссудить деньги пасынку на благое театральное дело. Неизвестно, какими собственными денежными средствами он располагал в то время. Могла помочь ему выбрать в Театральном училище наиболее способных учеников, порекомендовать для труппы уже состоявшихся актёров.

И те и другие с удовольствием отправились в Одессу: театров было мало, частные — находились в провинциальной глуши, нередко терпели крах, актёры в них перебивались с хлеба на воду, а тут Одесса — тёплое море, южные фрукты, почти европейский город, а владелец театра — не какой-нибудь невежда — князь. И всё-таки московские выпускники напевали во время длинной-длинной дороги невесёлую песенку Театрального училища:

Что-то будет, что-то будет,
И кому судьба присудит
Шестьсот девять получать.

Шестьсот девять рублей в год получали только что окончившие училище молодые артисты, удостоившиеся счастья попасть на сцену императорских театров. У Гагарина молодые актёры сразу получали больше. Артист А.А. Алексеев, недолго прослуживший в его театре, который он называл «одесским», даже когда тот находился в Кишинёве, писал о Гагарине в своей книге «Воспоминания актёра»:

«Дела его были очень недурны, артистам жалование он выплачивал не скупо, впрочем, и антрепренёрствовал-то он не из-за барышей, а просто из любви к искусству».

Новый, гагаринский, театр открылся в Одессе поздней осенью 1845 года. Публика увидела переводной французский водевиль «Симон-сиротинка» и водевиль Д.Т. Ленского «Стряпчий под столом», популярного уже драматурга, который, однако, драматургом себя не считал и хотел, чтобы в нём видели популярного актёра, будучи артистом весьма посредственным.

Надежды Гагарина оправдались — он выиграл конкуренцию с И.Л. Мочаловым, и уже в середине труппы слились. В театре блистал Рыбаков, играя в классических трагедиях и в новых постановках: в одном из своих бенефисов он сыграл Мельника в пушкинской «Русалке». Большие надежды как трагик подавал выпускник московского Театрального училища красавец Корнелий Полтавцев. Уверенно и профессионально руководил труппой талантливый Мочалов.

И вдруг стряслась беда: Иван Лукич покончил с собой из-за какой-то семейной неурядицы. В связи с его самоубийством произошла крупная публичная ссора, чуть ли не на отпевании или на поминках, между его вдовой и другом, Рыбаковым. В результате неё и Рыбаков, и вдова, актриса Н.Н. Мочалова-Бушуйкина, обладавшая, по отзыву Щепкина, «первостепенным дарованием», покинули театр.

В связи с этими происшествиями по городу поползли какие-то нелепые слухи, затрагивающие честь князя. К ним примешивались сплетни об его отношениях с иностранной гастролёршей певицей Ольгой Вервициотти. В южном городе знали, что у князя есть двое внебрачных детей, они жили в Одессе, и князь от них не отказывался. Сын Николай, носивший фамилию Фёдоров, учился в престижном Ришельёвском лицее — его появление на свет связывали с какой-то пленной черкешенкой. Дочь, Елизавета Макарова, играла в отцовском театре.Скандалы, толки вынудили Гагарина переместиться с театром на время в Кишинёв. И опять были большие расходы: пришлось перестраивать имеющееся там театральное здание, приглашать видных провинциальных артистов. Одним из них был комик Алексеев, за которым специально ездил в Николаев главный режиссёр театра М.А. Максимов. «Я с радостью согласился,— вспоминал Алексеев,— и переправился в Одессу». Перемещение в Кишинёв его нисколько не смутило — он привык к кочевой жизни и как должное принял то, что и князь её не чуждался: «Князь Гагарин тоже не довольствовался одним городом, а делал периодические переезды в Кишинёв».

Надо заметить, что историки театра пренебрегли свидетельством Алексеева о периодичности переездов театра и указывают, что театр прибывал в Кишинёве три года с апреля 1846.

В Кишинёве театр не ориентировался только на драматические произведения — в его репертуаре появились и оперы. Видимо, это объясняется тем, что в Кишинёв приехала и Ольга Вервициотти. О её актёрских способностях история умалчивает: певица не успела их проявить. В драматических спектаклях, которые поражали своим разнообразием, ставились трагедии, мелодрамы, водевили, ведущими актёрами были Михаил Максимов, исполнявший роли Карла Моора и Гамлета, блиставший в водевилях Алексеев, молодые Шумский и Полтавцев, впоследствии получившие всероссийскую известность.

Опять всё начиналось прекрасно. Но злой рок преследовал князя: вновь по причинам, не зависящим от владельца театра, распалась труппа, Немалую роль в этом сыграла распря между премьерами Алексеевым и Максимовым.
По словам Алексеева, самолюбивый и тщеславный Максимов не мог терпеть того, что уступает ему, комику, в популярности, и частенько конфликтовал с ним, пользуясь при этом своим положением режиссёра. В очередной раз устроил перебранку из-за пустяка за кулисами во время спектакля. Оба вошли в раж и так громко выясняли отношения, что взволновали зрителей. Кто-то из них справился о причине шума у сторожа.

«— Да чему там быть: — ответил сторож. — Верно, пожар!».

Поднялась паника, зрители «бросились к выходу, началась давка, в воздухе повис крик, писк, слёзы». Увещевания на обезумевшую от испуга толпу не подействовали. На другой день явившийся в театр полицмейстер заставил виновников переполоха ехать к зрителям извиняться. В поездке не обошлось без курьёза, который, однако, ситуацию не изменил:

«Будучи в размолвке, мы уселись на дрожках так: Максивов отвернулся вправо, я — влево, и во всё время наших разъездов не проронили друг с другом ни слова. По этому поводу очень метко сострил наш возница,— вспоминал Алексеев,— «Что это вы так сидите, словно орёл на печати?»

Это ловкое сопоставление сердитых седоков с двуглавым орлом так рассмешило нас, что мы повернулись друг к другу и заключили мир...»

Но всё-таки после унизительных визитов к зрителям, понимая, что и впредь ему не избежать размолвок с Максимовым, Алексеев не захотел оставаться в театре.

Покинул труппу и Полтавцев, вдобавок тайно увёз дочь Гагарина Лизу, с которой потом обвенчался.

Оставила сцену Ольга — у неё родился ребёнок, ещё один незаконный сын князя.

Вроде бы все события не такие уж трагические, но труппы не стало. Оказалось, что и материальные дела театра чрезвычайно плохи. Как-то незаметно Павел Иванович лишился средств и был не в состоянии не то что возродить театр, но и вести городскую жизнь. Пришлось расстаться ему и с Кишинёвом, и с Одессой и, чтобы по миру не пойти, отправиться в далёкое захолустное имение в селе Сасово и радоваться тому, что этот «пустынный уголок» ещё существует, не продан, не проигран в карты.

Переселенцы (вместе с князем отправилась и Ольга с сыном) надеялись, что для них, как для Пушкина Михайловское, Сасово станет «приютом спокойствия, трудов и вдохновенья».

Конечно, Ольга, невенчаная жена, могла бы остаться в Одессе — итальянская опера там продолжала существовать. Прекрасное здание её, похожее на древнегреческий храм, возвышалось на крутом морском берегу. Молодой порт на Чёрном море с каждым днём приобретал черты большого европейского города, украшался новыми зданиями, деревьями, кустарниками и цветами. Уже появились на его улицах каштаны и благоухала весной белая акация, которая стала неофициальным символом Одессы. А какой притягательной силой обладало море, и в штиль, и в бурю полное живительной энергии.

Но всё это внешний антураж: одесской жизни. Ольгу связывали с городом общество, публика, желание творческого успеха, магия подмостков... Было много чего ещё. И среди этого многого — любовь к немолодому, несвободному человеку. И это чувство, одно-единственное, оказалось для Ольги сильнее суммы всех других её привязанностей и увлечений. Любимому не повезло. Он попал в беду. И не было у неё сомнений, что надо ехать с ним, да хоть на край света, не то что в какое-то Сасово.

Можно предположить и другие мотивы, определившие Ольгин выбор. Не признанная на родине, певица отправилась на заработки в Россию. До сих пор неизвестно, откуда она родом: одни исследователи творчества её сына считают, что она была итальянкой, другие утверждают, что имела английские корни. И, безусловно,— авантюрное начало, без которого бы не рискнула отправиться в чужую страну искать счастья. Понимая, что со своими данными ей не добиться успеха в российских столицах, она остановилась на Одессе как на городе, где могла прийти к ней удача. В Одессе уже несколько лет существовал оперный театр, и публика была менее требовательна, нежели в столицах, часто меня-ющаяся: порт — одни суда приходят, другие уходят. Однако большого успеха достигла певица только у князя Гагарина. И сблизила их всё-таки «святая к музыке любовь». Помимо того, что у князя был оркестр, он ещё сам недурно играл на скрипке.
Однако в дополнение к успеху у Ольги появился ребёнок. А по нравам того времени смертельным позором было бы возвращение с ним домой, большие трудности испытала бы молодая мать при устройстве на службу далее в отличающийся свободой нравов театр. Так что, оставшись в Одессе одна, Ольга хватила бы лиха.

Но как бы то ни было — объединённые то ли любовью, то ли общими невзгодами, князь и Ольга оказались в Сасове.

Сасово — большое богатое село на берегах речки Сасовки — не раз за время своего существования меняло хозяев, да и принадлежало не всегда одному какому-то помещику, бывало — и сразу нескольким. Первые сведения о нём стали известны из писцовой книги по Шацкому уезду за 1626 год. Тогда уже Сасово состояло из 71 крестьянского двора, 50 дворов бобыльских и 6 пустых. Значит, возникло оно много раньше. Принадлежало оно в начале XVII века помещику Погожеву. Погожевы владели им лет тридцать. Потом одна половина села перешла в дворцовое ведомство, другая — Л.И. Салтыкову. Когда в числе владельцев оказался кто-то из рода Гагариных, неизвестно. Документов, касающихся истории села, сохранилось мало: как и хозяев, оно часто меняло административное подчинение — относилось то к Казанскому, то к Саратовскому, то к Касимовскому краю, оказалось в Тамбовской губернии, где тяготело к Шацку, к Елатьме.

Находясь вдали от зарубежных пределов, Сасово, тем не менее, не избежало военных губительных действий. В 1670 году сасовские крестьяне примкнули к появившимся в Шацком уезде разницам , «приложились к воровским казакам» и убили в селе приказчика. Уездное начальство попыталось их усовестить: воевода послал в село священника, но крестьяне так того избили, что «память у нево отняли». Пришлось принимать более действенные меры уже тамбовскому воеводе Хитрово. Он со своим войском вошёл в село и жестоко расправился с повстанцами. Попавших в плен повесили, село «за непокорство тех сасовских мужиков было сожжено».

Через полвека новая напасть и новое разорение села: оно подверглось нашествию разбойников. Только в сасовской таможне разбойники похитили казённых денег «тысяч с пять и более». Вступившие в борьбу с разбойниками шацкие солдаты потерпели поражение, и безнаказанные грабители пустились дальше по Цне на свой преступный промысел. В память об этом происшествии остались запрос из Сената: «Что о искоренении тех разбойников в Шацкой провинции учинено и для чего в Сенат о том не рапортовано?» — и ответ драгунского командира: «Посылал я в Сасово (на разбойников) драгун и солдат пять человек, понеже при мне драгун и солдат малое число и те почти все в рассылке, а хотя под ведением моим имеется полк, точию расстоянием от Шацка до ста вёрст и по двести и больше... И собирал я в помощь солдатам ближних деревень обывателей сколько принадлежит, с ружьи и с копьи, у кого какое оружие имеется, дабы те разбойники не учинили утечки... И драгуны в селе Сасове разбойников наехали... и те разбойники под драгуном прострелили у лошади заднюю ногу... и от того разбойничьего страху драгуны, испужався, едва ушли с поля».

Когда Павел Иванович Гагарин с семейством появился в Сасове, все эти события стали достоянием давней истории, но память о них, помимо малочисленных документов, хранили предания княжеских дворовых, которые те позднее рассказывали подросшему «баричу». В настоящем же у села были верёвочный и канатосмольный заводы, две кожевни, «питейный дом», винный магазин. По вторникам бывал в селе базар, а в конце сезона трёхдневная ярмарка, куда съезжались купцы из Елатьмы, Шацка, Касимова и Кадома, и не оказывались в проигрыше: водились у сасовцев денежки, собранные на производстве пеньки, и не князю принадлежали магазины и, пусть небольшие, но всё-таки заводы.

Исстари выращивался в округе пеньковый быльник, из какого и готовилась пенька — материал для верёвок и канатов, пользующихся непрекращающимся спросом. С этой самой пеньки и князь имел кое-какие доходы: «Крестьяне на оброке и платят в год с тягла г-на Гагарина по 100, а с прочих — по 6 рублей: производят значительный торг пенькой, которую отправляют в Санкт-Петербург, Рыбинск и Архангельск судами и гужом, прядут разных сортов канаты и бечевы, а также хлебом, салом, скотом»,— приводит такие данные сасовский краевед А.Р. Малинов в своей книге «Сасово».

Уж не канатами ли намеревался торговать в портовом городе Одессе Павел Иванович, прежде чем заняться устройством русского драматического театра? В центре же верёвочно-канатного производства Сасове, где по данным, приведенным в вышеназванной книге, было в 1835 году 3 492 человека, 127 дворов и несколько помещиков, он томился от скуки, от отсутствия любимого дела и подходящего ему общества.

Кстати, А.Р. Малинов сообщает, что одна часть села принадлежала матери ИС. Тургенева, Варваре Петровне, и предполагает, что Иван Сергеевич посетил имение в 1846 году. Но к этим волнующим нынешних сасовцев историческим данным находившийся в добровольной ссылке князь не имел отношения. Он не жил в Сасове, когда туда наведался Тургенев, который не был ещё знаменит и мог представлять интерес для князя разве как компаньон по охоте. А Варвара Петровна до Сасова, скорее всего, так никогда и не добралась.

Из князя Гагарина, впрочем, как из Тургенева, помещик не вышел: землю как исходный материал для садоводства, огородничества, полеводства он не любил, предпочитая надзору за сельскохозяйственными работами занятия слесарным и токарным делом в своей маленькой мастерской, оборудованной верстаком и токарным станком. Продолжал заниматься музыкой. В автобио-графической повести «Пережитое», которая именуется всего лишь «воспоминаниями», его сын Александр Павлович Ленский описывает сасовские занятия отца музыкой:

«У одного из окон кабинета стоял пюпитр с нотами и столик, на котором лежала любимая скрипка отца в превосходном футляре с большим гербом на крышке. Отец очень любил музыку и много играл на скрипке. Помню у него ноты с именами Берио и Вьетана. В тяжёлые минуты своей жизни он никогда не играл по нотам, а всегда импровизировал; это случалось больше по вечерам или ночью, причём он играл всегда в полной темноте.
Как сейчас, помню его в летние сумерки или в лунные ночи у раскрытого окна со скрипкой в руках. Как я любил слушать его импровизации, всегда почему-то грустные... Темой его вариаций часто бывали мотивы русских и малороссийских песен. <..> Эти скорбные звуки наполняли огромный сад, доносились ко мне в мою кроватку, и я нередко засыпал под эти плачущие мелодии. <..>

Когда раздавались звуки его скрипки, это было знаком, что горе его перебродило и нашло выход — в звуках. Скрипка замолкала, и отец появлялся со своей обычной грустной улыбкой, одним уголком рта; та же улыбка светилась и в добрых больших глазах...»

Чувствуя себя в Сасове ссыльным и неприкаянным, Павел Иванович пытался найти моральную поддержку у своих братьев — Екатерины Семёновны уже не было в живых. Особенно почитал он старшего брата, в честь которого, видимо, и назвал сына. Тот участвовал в Крымской войне, и когда Павел Иванович узнал из «Северной пчелы» о его гибели, то упал без чувств, сильно разбив о письменный стол голову. К его счастью, известие оказалось ошибочным: брат перенёс серьёзное ранение.

«К этому брату,— вспоминал Ленский,— кроме безумной любви, отец мой питал и глубокое уважение и не иначе произносил его имя как с благоговением: «братец князь Александр Иванович». В письмах писал ему «вы» и полный титул. На ласковые и почтительные письма каждый годовой праздник, в именины и рожденье мой добрый отец не получал ответа и вообще на свою горячую любовь к братьям не получил отклика, и впоследствии, когда обстоятельства отца изменились, он так и умер в нищете, не повидав даже единственного тогда оставшегося в живых брата Дмитрия».

А какой удар нанёс Павлу Ивановичу горячо любимый старший братец, проехав, не остановившись, мимо его дома. В его предстоящем визите Павел Иванович не сомневался и приказал бурмистру загодя расставить на дороге «махальщиков», «чтобы те, как только завидят дормез шестерней, сейчас лее давали знать в усадьбу». Наконец лакей доложил : «Едут!». Павел Иванович в большом волнении перекрестился, позвал Ольгу, взял за руку Александра и с ними вышел на крыльцо.

«В аллее показался экипаж шестерней, с форейтором и денщиком на козлах. В карете сидел старик в полной генеральской форме, с лентой через плечо, с грудью, залитой орденами, блестевшими на солнце против него сидел молодой военный, вероятно, адъютант.

Отец, держа меня за руку, ступил одной ступенькой ниже, протянул руку к карете, словно умолял остановиться... Старик сидел неподвижно, как изваяние, адъютант быстрым движением поднял стекло кареты, и экипаж скрылся за поворотом аллеи.

Отец стиснул мою ручонку, опёрся на колонну и низко опустил голову... Я оглянулся. Матери уже не было...

Всю ночь плакала отцовская скрипка, горько плакал и я в своей кроватке, потрясённый горем отца и смутно сознавая и свою большую долю в этом горе...»

Ленский оставил без внимания чувства матери, она же должна была страдать не меньше его отца. Страдать от непривычного ей помещичьего уклада и от непроходимой грязи на улице и вида курных крестьянских изб, от своего положения содержанки, сожительницы, которое в провинции унизительнее, чем в столице, и от того, что надо скрывать актёрское прошлое, потому что воспринимается оно уездными «коробочками» и «дамами приятными во всех отношениях», как пребывание в публичном доме: для них актёрка и гулящая девка — синонимы. Иностранное происхождение тоже считалось большим недостатком в уездном светском обществе: обычно иностранцы нанимались в помещичьи семьи гувернёрами, а то и поварами или дворецкими, а иностранки — гувернантками и боннами, и, значит, были людьми второго сорта. Непереносимым для Ольги стало сознание того, что она, дав жизнь двоим детям (появился Анатолий), заведомо обрекла их, незаконнорожденных, на трудную, полную унижений жизнь. Генеральский демарш в этой связи она приняла на свой счёт. Думаю, напрасно: содержанками, любовницами, «барскими барынями» и незаконнорожденными детьми удивить или возмутить кого-нибудь в то время было трудно. Своим издевательским проездом мимо дома да на глазах всех обитателей усадьбы, от хозяев до дворовых, генерал хотел наказать чувствительного брата и не за амурные дела, не за то, что провалились его одесские прожекты, и он растратил свои собственные деньги. Тут могла быть причина иная — Павел Иванович подозревался родственниками в причастности к исчезновению денег Екатерины Семёновны, к тому, что они не попали в карманы гагаринского клана.

В примечании к книге «Александр Павлович Ленский» высказывается предположение, что «наследники рода Гагариных, пользуясь широтой и безудержностью натуры кн. Павла Ивановича Гагарина, добились того, что он был взят под опеку и окончательно разорён».

Если так, то эта акция напоминает возмездие со стороны родственников князя. У него была всего одна законнорождённая дочь, Зинаида Павловна Шатова, но эта милая женщина никак не могла затеять козни против отца. Значит, постаралась так называемая «десятая вода на киселе». После несостоявшегося визита братца атмосфера в доме Павла Ивановича сделалась для взрослых членов семьи ещё более тягостной.

Александр же, хотя и замечал вечное присутствие в доме печали, имел возможность в силу своего малолетнего возраста отвлечься от неё:

«В долгие зимние вечера... я страстно любил слушать сказки и суеверные россказни своей няньки и других дворовых, любил петь с ними русские песни и был очень доволен, услышав их похвалу: «какой барчук у нас голосистый».

«Барчук» — не княжич. Дворня, конечно, знала, что отношения князя с иностранкой незаконные. Эта двусмысленность в положении мальчика не позволяла заниматься с ним священнику, и обучал Александра читать, писать и считать дьякон, по воспоминаниям бывшего ученика, «робкое существо в люстриновом подряснике с рыжими пятнами под мышками и заплетённой косичкой». Однако робость не мешала дьякону рыться в обширной княжеской библиотеке. В кабинете князя «одна из стен от полу до потолка состояла из полок, заполненных книгами в кожаных переплётах и без переплётов, большая часть которых была на французском языке. Французского языка дьякон не знал и довольствовался тем, что читал названия книг. Благодаря своему первому наставнику мальчик выучился за короткое время хорошо читать и «стал читать всё без разбору, что находил на русском языке в отцовской библиотеке».

Книги очень скрасили его жизнь, потому что родители мало уделяли ему внимания и почти с ним не разговаривали. Самостоятельно он принялся разыгрывать сцены из разных книг. Инсценировки проходили в лопухах у плетня, отделявшего сад от огорода. В них неизменно участвовал дворовый пёс Пупс.

«Это был лохматый бесхвостый пёс, весь в репейках, но с удивительно умными каштановыми глазами.

Всегдашним содержанием наших игр были приключения Робинзона Крузо,— вспоминал Ленский,— причём Пупс изображал то прирученную ламу, то собаку Робинзона, и что бы я ни делал, подражая знаменитому герою, Пупс всегда сопровождал меня, важно сидел на огрызке своего хвоста и серьёзным взглядом своих смышлёных глаз следил за мной».

Пупс — единственный товарищ сасовского детства Александра, с крестьянскими детьми ему играть не разрешали. Однажды он нарушил запрет и пару дней самозабвенно играл с дворовым мальчиком. Но кто-то из прислуги донёс об этом господам — детей разлучили, наказали — «и я снова стал одинок в этом огромном доме и саду...»

Огромный дом, огромный сад... С их описания начинаются воспоминания Ленского о его сасовском периоде жизни:

«Припомнилась моя светлая комната с большим окном в тенистый сад с вековыми липовыми аллеями, с кустами сирени, роз и жасмина под окном; большая терраса с двумя закруглёнными спусками в сад».

И всё это Александру пришлось покинуть лет в одиннадцать-двенадцать. Ленский не указывает ни своего возраста, ни причин того, почему Павел Иванович покинул усадьбу в Сасове,— сразу после описания генеральского демарша сообщает: «Вскоре умерла моя мать, и мы переехали в Москву».

Случайна ли такая последовательность — появление князя Александра Ивановича, а вскоре смерть Ольги, или тут причинно-следственная связь? Возможно, издевательство незаконного деверя переполнило чашу терпения Ольги, и она сознательно оборвала жизнь. Стала предтечей вымышленной Анны Карениной, которая по воле автора тоже оказалась отторгнутой светским обществом. Вот только под поезд Ольга не бросилась: не ходили ещё через Сасово поезда. Так что путь до Москвы, почти 400 вёрст, Павел Иванович с детьми преодолевал на лошадях.

И опять Ленский предпочёл умолчать о том, где они жили в Москве, как жили, что сталось с их имением, ограничился такой лаконичной информацией:

«Затем умер и отец, наступило полное сиротство. Меня приютило семейство артиста императорского Малого театра Корнелия Николаевича Полтавцева».

Он не объясняет, что Полтавцев был мужем его кровной сестры Лизы, ничего не рассказывает о ней, как и о своём старшем брате Николае Фёдоровиче Фёдорове, хотя, живя в Москве, не мог о нём не знать. Тот пользовался широкой известностью мыслителя-утописта, занимающегося космизмом, и это при том, что он не издавал книг, не ораторствовал и занимал более двадцати лет скромную должность библиотекаря Румянцевского музея. Однако был большой дока в библиотечном деле, имел учеников и последователей. Он считал грехом всякую собственность, даже интеллектуальную, потому и не публиковал своих работ и вёл настолько аскетический образ жизни, что и это вызывало к нему внимание.

Филосовские идеи Фёдорова интересовали Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, B.C. Соловьёва, оказали влияние на КЗ. Циолковского. О нём много писали в разное время. Ему посвящена статья в Большой Советской Энциклопедии.

Составители энциклопедии не обошли вниманием и Александра Вервициотти, который, ступив на актёрскую стезю, взял себе псевдоним «Ленский», якобы в честь драматурга-актёра, в чьей пьесе впервые выступил. Может быть, хотел этим псевдонимом подчеркнуть свою связь с отцом, ведь одной из пьес Ленского открывался и драматический театр Гагарина в Одессе.

Итак, бацилла княжеского недуга оказалась очень живуча и поразила три поколения Гагариных. Свою страсть к театру Ленский, однако, объясняет не наследственностью, а стечением обстоятельств, прежде всего, жизнью в актёрской семье. Но он не хочет раскрывать тайны своего рождения, принадлежности к княжескому роду, чтобы не умалить достоинства Гагариных родством с актёром. Актёром же он стал таким, что родство с ним многие бы почли за честь.

Восемнадцатилетним дебютировал он во Владимире. В этом городе жила его сестра Зинаида, охотно приютившая его, чью родственную заботу и ласку он запомнил на всю жизнь. Кровные сестры, каждая в силу своих возможностей и своего характера, всё-таки приняли участие в судьбе осиротевшего подростка, то есть признавали его своим братом, зная отношение к незаконной семье отца их многочисленной родни. Но самолюбивый юноша не захотел быть сестрам в тягость и начал жить своим трудом. После Владимира он лет десять кочевал по театрам провинции, терпел всяческие бытовые лишения, испытал провалы и успехи, узнал газетную хвалу и хулу, в одной из рецензий, опубликованной в петербургских «Осколках», был высмеян московским автором Рувером — за этим псевдонимом скрывался начинающий писатель Антон Чехов.

Последний провинциальный сезон Ленский провёл в Одессе. Он дебютировал там в середине августа 1875 года в комедии Мельвиля «Любовь к предрассудкам». В этом городе, где провалилось театральное предприятие его отца, он стал любимцем самой романтически настроенной части публики, самой падкой на зрелища и не имеющей собственных средств, чтобы их оплатить, гимназистов. От любви этой, конечно, ничего, кроме оваций, он не получал. Но овации, ажиотаж молодёжи вокруг него заставили рецензентов приглядываться к нему, упоминать его имя в прессе. Он стал популярен, хотя рецензии не содержали одну похвалу. Рецензент «Одесского вестника» то находил, что в его исполнении «просвечивает некоторая деревянность, машинальность», то замечал, что играл господин Ленский «с толком, с расстановкой, но без чувства». Откуда особому чувству было взяться, когда за шесть месяцев театрального сезона он сыграл более полусотни ролей. Сохранились ссылки на рецензии, в которых оценивается его игра в классических драмах, по ним можно судить, что это был за актёр.

«...судя по бесчисленным аплодисментам, кончившимся только на улице при отъезде г. А. Ленского домой, исполнение его привело в восторг монтаньеров русского театра и понравилось "интеллигентной" части публики»,— заключал рецензент «Новороссийского телеграфа», а через несколько месяцев высказал горестное предположение: «С отъездом г. А. Ленского Одесса лишится одной из более крупных сил русской сцены. Это — артист с самой блестящей будущностью». «По всей вероятности, место А. Ленского в шекспировских и шиллеровсих ролях никем замещено не будет,— вторил ему, сокрушаясь, рецензент "Одесского вестника",— и в будущем году Ричарда III, Гамлета, Фердинанда такими, как их дал нам А. Ленский, мы не увидим».

Одесса словно компенсировала сыну былой, тридцатилетней давности, неуспех его отца и послужила прекрасной стартовой площадкой для творческого взлёта: в конце апреля 1876 года он дебютировал на сцене Малого театра. Театралы ждали его с нетерпением (амплуа первого любовника занимал посредственный актёр), но и опасались, что новичок не оправдает ожидания.

«Наконец появился дебютант. Внешность за него — красивое, выразительное лицо, умение свободно держаться на сцене; отсутствие признаков волнения... Первые же звуки голоса Ленского сразу расположили к нему. Это был мягкий, грудной голос, довольно высокий, гибкий и выразительный. Сознательная и ясная читка; речь горячая и увлекательная, жест полный благородства и красоты. После первых же реплик по зрительному залу пронёсся одобрительный шёпот. В дальнейшем искренность, простота речи и манера держать себя всё больше и больше завоёвывали зрителей в пользу дебютанта. Публика чувствовала, что перед нею истинный, неподдельный талант, ещё не определившийся в своём размере, но несомненный и искренний... Участь артиста, вчера безвестного, сегодня увенчанного лаврами, была решена. Театр дрогнул от рукоплесканий. Пьеса кончилась, занавес упал, а восхищённая толпа долго и громко звала к рампе нового члена великой семьи, будущего героя сценических триумфов и торжеств». Это отрывок из статьи Н.П. Шубинского "Памяти А.П. Ленского". Александр Павлович Ленский умер в 1908 году, снискав славу не только превосходного актёра, но режиссёра и педагога. Он преподавал драматическое искусство на Драматических курсах при императорском Московском театральном училище со дня их основания и почти самой своей кончины, как и его отец в своё время, будучи убеждён, что актёрам необходимо специальное образование. По его инициативе и под его руководством в Малом театре стали даваться воскресные утренние спектакли, в которых играли его выпускники. Из них сложилась отличная труппа, на основе которой был создан Новый театр, где Ленский как режиссёр поставил "Сон в летнюю ночь" и "Снегурочку". У молодых актёров с открытием Нового театра появилась возможность проявить своё дарование на сцене, а не подыгрывать корифеям Малого театра и дожидаться случая, когда кто-нибудь из них вдруг заболеет и освободит на время роль.

«Имя Ленского как режиссёра было известно далеко за пределами Москвы,— пишет в статье "Большой талант", посвященной второй годовщине со дня смерти Ленского, ВА. Михайловский. — По его рисункам и макетам ставились пьесы и в провинции. Поставленные им на сцене Нового театра "Сон в летнюю ночь" и "Снегурочка" и на сцене Малого театра "Ромео и Джульета" и "Кориолан" явились крупным событием в художественно-общественной жизни и заслужили единодушные похвалы московской прессы.

А.П. в художественном отношении был личностью богато и разносторонне одарённою. Не было той области искусства, которой бы он не интересовался. <„> Незаурядный скульптор, он вылепил бюсты Сальвини, Островского, сделал прекрасный по идее, но, к сожалению, не выполненный по практическим соображениям проект памятника Гоголя.

Бесподобный гримёр-рисовальщик. Его грим — это редкие по ценности портреты. В бытовых ролях он всегда преследовал типичность, в исторических — верность. <..>

По его инициативе и модели в Малом театре была устроена поворотная сцена, сэкономившая в антрактах, при перемене декораций, много времени».

Незадолго до смерти Ленский стал главным режиссёром Малого театра и в этом качестве, собирая материалы для новой пьесы, съездил в последний раз в Одессу. А похоронить себя он завещал в имении "Селище" Каневского уезда Киевской губернии, "на высоком берегу Днепра, там, где похоронен и Тарас Шевченко"».

Что касается сасовской усадьбы, то не известно, посещал ли её Ленский после смерти отца. В книге «Россия. Полное географическое описание нашего отечества» приводятся такие сведения: «В эпоху освобождения крестьян в Сасове было несколько помещиков, из которых самым значительным был кн. Вас. Ив. Гагарин». Из этих сведений, однако, нельзя сделать вывод, что усадьбу унаследовал какой-то князь Василий Гагарин: неясно, что за временной отрезок охватывает «эпоха освобождения крестьян» — до отъезда Павла Ивановича или после.

Время и меняющиеся хозяева не сохранили усадьбы. Краевед А.Р. Малинов предполагает, что «постройки имения были расположены недалеко от Сасова, на территории нынешнего так называемого Петрова сада, где сохранились ещё старинные липовые аллеи. А рельеф местности, на которой расположен сад, очень напоминает тот, о котором пишет в своих воспоминаниях А.П. Ленский». И мало, очень мало сасовцев может теперь предположить, что эти старинные липовые аллеи были свидетелями трагического конца начавшейся у Чёрного моря драмы, печального, но, увы, закономерного в то время исхода княжеского недуга. Впрочем, те же липы видели и впечатлительного, одинокого мальчика, которому удалось в полной мере реализовать тягу отца и деда к театру.

Ирина Красногорская

Насельники рязанских усадеб, 2007.

Метки: Разделы: 

Похожие материалы


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Большой выбор утвари для дома. Неугасимая лампада для дома в любом цветовом решении.

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама