Сердце, отданное России

Версия для печатиВерсия для печати

М.И. Венюков
М.И. Венюков

Михаил Иванович Венюков родился 5 июля 1832 года в селе Никитинском Пронского уезда Рязанской губернии. Это был шестой ребенок в семье отставного майора, участника Отечественной войны 1812 года, награждённого за храбрость Владимирским крестом с бантом, дважды раненного при взятии Парижа, владельца 20 душ крепостных крестьян. Мальчика нарекли Михаилом в честь Михаила Илларионовича Кутузова, которому мать, урождённая Кутузова, приходилась дальней родственницей.

Род Венюковых существовал со времён Ивана Грозного, именно к этому периоду относится первое упоминание о нём в родословной книге князя Долгорукого. В давние времена Венюковы владели большим состоянием, но легкомысленная жизнь одного из предков, любившего повеселиться и покутить, привела к оскудению наследства.

К моменту рождения Миши отец состоял на государственной службе, тем самым добывая пропитание многочисленному семейству. Он служил рядовым чиновником в судебной палате Ряжска. Бедность заглядывала в окна обветшалого особняка мелкопоместного дворянина. А тут ещё один сын, ещё одна забота. Поэтому, когда мальчик немного подрос, его с радостью отдали на воспитание бабушке, Елизавете Петровне Кутузовой, обедневшей помещице, усадьба которой стояла в 10 верстах от Никитинского.
Бабушка никогда не повышала голоса, говорила спокойно и уверенно. В полдень по пятницам она обычно пила чай, посматривая в окно, как секли розгами у крыльца провинившихся дворовых, и считала удары — дабы не было ошибки. Потом молилась Богу, вздыхала и отправлялась в спальню соснуть часика два — и дом замирал. В неурожайные годы и ей, и всем домочадцам приходилось хлебать тюрю, есть гороховую кашу, запивая овсяным киселем. Долгой зимой никто не помышлял даже о молоке, не то что о мясе.

Отец приезжал к Мише редко, а когда приезжал, часто с увлечением рассказывал о грандиозном Бородинском сражении, о смекалистом русском солдате, о великом полководце Кутузове. Блеск оружия, бивачные костры, лихие атаки бесстрашных гусар... Мальчик жадно впитывал каждое слово. Отец любил читать вслух стихотворение Жуковского «Певец во стане русских воинов». Миша быстро выучил его наизусть.

К пяти годам он уже сам читал сказки, журналы, романы — словом, всё, что попадалось под руку. Даже старинную «Навигацию», по которой учился его дед, лейтенант флота Кутузов, прочёл от доски до доски. Но больше всего ему нравилась «Всеобщая география», неизвестно как оказавшаяся в деревенской глуши. Заморские страны со сказочными животными, непроходимые джунгли, жаркие пустыни поразили воображение мальчика. Таинственно звучали названия городов: Лондон, Барселона, Копенгаген...
Бабушка сама занималась образованием внука, потом пригласила в учителя семинариста. Ученик оказался способным, буквально схватывал на лету. Иногда в гости захаживал поп отец Василий. После двух-трех рюмок ерофеича, по особому рецепту настоянного на травах, он устраивал Мише экзамен. Задавал задачи на дроби, спрашивал про глаголы. Мальчик отвечал бойко. Отец Василий гладил бороду, добродушно щурил глаза и басил: «Зело борзо... зело борзо...»

В семь лет Миша прочитал «Евгения Онегина». Далеко не всё оказалось понятным, но многие строчки запомнились, хотя осмысление их пришло гораздо позлее.

Через год его вместе с двумя братьями везут в Москву к богатому и влиятельному дядюшке — управляющему крупным банком, надеясь с его помощью устроить всех троих в Царскосельский александровский кадетский корпус. Но Надежды не оправдались. Дядя принял бедных родственников холодно и хлопотал за них не очень усердно.

После месяца бесплодного ожидания Венюковы вернулись обратно. Москва врезалась в память Мише златоглавыми куполами, широкими улицами, по которым сломя голову мчались сверкающие лаком экипажи, запряжённые четвёрками лошадей.

Снова рязанские края. Бабушка рада возвращению Миши. Она против его военной карьеры, но отец настаивает на кадетском корпусе: семья растёт, а достаток не прибавляется. К тому лее бывший майор пристрастился к картам, проигрывая все свободные деньги.

Деревенская жизнь по-своему разнообразна. Занятия по истории, географии, математике, грамматике, игры с дворовыми ребятишками, с которыми у мальчика сложились самые дружеские отношения. Случалось, и дрались, но он никогда не бегал жаловаться родителям, учась терпению и самостоятельности.

Однажды друзья доверили ему тайну — в бане, на огородах, скрывается солдат, который после наказания шпицрутенами тайком сбежал из армии, теперь его разыскивает полиция. Как дворянин, Миша должен был доложить об этом, но чувство сострадания оказалось выше. Солдат отрастил бороду, стал похож на крестьянина и однажды, подпоясав армяк верёвкой, благополучно ушёл на Волгу, надеясь пристать к какой-нибудь ватаге из таких же горемык и отчаянных храбрецов.

Летом 1845 года Миша Венюков в сопровождении матери приезжает в Петербург для поступления в кадетский корпус — Дворянский полк. Брат, определённый сюда лее двумя годами раньше, сообщил: экзамены будут очень строгими — претендентов хватает, обязательно нужно взять несколько уроков по ведущим дисциплинам, лучше всего у преподавателей того же полка. Сначала один репетитор, а потом и другой, получив за уроки деньги, заявили — мальчик подготовлен отлично, ему нечего делать во втором классе, а сразу бы нужно в третий.

Михаил Венюков на экзаменах получил очень высокие баллы. Но его определили всё лее во второй класс: начальство не сочло возможным поступить вопреки инструкции.

Радуясь успехам сына, мать повела его представляться коменданту Петропавловской крепости, старому знакомому отца генералу Ивану Никитичу Скобелеву, дочь которого Вера была замужем за внуком М.И. Кутузова.

Генерал погладил единственной рукой (второй он лишился на поле боя) новоявленного кадета по голове и сказал: «Ну, брат, будь солдатом как следует. И коли случится попробовать берёзовой каши — терпи. За битого двух небитых дают!» — «Да за что лее его бить-то розгами, ваше превосходительство, коли он учиться хорошо будет?» — растерянно спросила мать. «Ах, сударыня, да ведь на службе бывает — и бьют задаром, и жаловаться не велят!»

От такого напутствия мальчику стало одиноко и тоскливо. Но делать нечего, надо идти на службу. У них в семье родился уже одиннадцатый ребёнок, жить стало совсем тяжело. Это он понимал.

8 сентября 1845 года кадет Михаил Венюков приказом по Дворянскому полку назначается в четвёртую роту. Учился он легко и охотно, с удовольствием делился знаниями со своими товарищами, такими же, как он, детьми обедневших дворян. После деревенской вольницы трудно привыкалось к новому распорядку, расписанному по минутам. То занятия в аудиториях, то шагистика на плацу, то самоподготовка — свободного времени оставалось не более получаса. Но постепенно Михаил привык к распорядку, к однообразной, скудной пище. Родители редко баловали его далее малыми деньгами, к тому же все присланные суммы находились у ротных командиров, а те не очень-то охотно расставались с ними.

Однажды высокопоставленный проверяющий чин вынужден был заметить командиру полка, что офицеры румяны и пышут здоровьем, тогда как воспитанники, мягко говоря, выглядят бледно.

«Лица весёлые, с блестящими, полными жизни глазами, почти не встречались в корпусе. Зато в лазарете бывало средним числом человек по 35, а нередко и до 70, особенно зимою, когда к голоду присоединялся и холод, и с ним простуды от гуляния по улицам и плацу в одних куртках, к которым лёгкие шинели прибавили лишь с осени 1848 года, благодаря холере. Число чахоточных всегда было очень значительно»,— напишет Венюков в «Воспоминаниях» на склоне лет.

Уже на первом году обучения его фамилия появляется на «Красной доске» среди других отличников, коих было не так уж много. Ему даже разрешили посещать полковую библиотеку — редкое исключение для учащихся. Вся система воспитания в корпусе работала в одном направлении — приучать кадетов к слепому повиновению и беспрекословному выполнению любого приказа. «Что? — часто кричал ротный командир.— Рассуждать? Вы позволяете себе иметь собственное мнение? Какая роскошь для кадета! Без ужина и на два дня под арест! Там порассуждаете!» Кое-кто из воспитателей наушничал, любой ценой стараясь заработать повышение в чине, некоторые с помощью лести получали знаки отличия.

Детские души доверчивы и податливы, но постепенно та светлая дружба, которая согревала юные сердца в начале учебы, распалась, никто уже не доверял друг другу сокровенных мыслей и тайн, чтобы они не стали вдруг известны грозным преподавателям.

Командир корпуса подбирал преподавательский состав, сообразуясь со своими понятиями о чести и долге. Главное, чтобы это были удобные люди, пусть не обладающие глубиной знаний, зато благонадёжные и тихие.

Только Ястрелсембский, обучавший будущих офицеров статистике, резко выделялся на сером фоне посредственностей строгой логикой мышления и остротой ума. Он учил думать, делать выводы из полученной информации, будоражил мысли слушателей необычными перспективами и возможностями общества. Иногда, увлекаясь и забывая о времени, он раскрывал перед замершей аудиторией фантастические планы социалистов-утопистов.

Его арестовали прямо на уроке, потом — Сибирь, каторга. Но после лекций пылкого мечтателя в душе у Михаила зародилась «вера в могущество человеческой мысли и твердая надежда, что рано или поздно эта мысль все постигнет в природе и всё устроит к лучшему в человеческом обществе», как запишет он позднее в своих «Воспоминаниях».

Учёба шла успешно. Зубрёжка, строевые занятия. Время от времени на плацу выстраивали весь корпус и — пусть другим неповадно будет — провинившихся воспитанников секли розгами. Иногда это были 17—18-летние юноши, которых через несколько месяцев самих произведут в офицеры. Нетрудно представить, как они потом станут воспитывать солдат.

«Вообще, многие из нравственных калек, произведённых Дворянским полком и другими кадетскими корпусами в 1840-х годах, теперь занимают влиятельные государственные посты и лежат бревнами на дороге умственного, нравственного и политического развития России»,— с горечью отметит Венюков в своих мемуарах.

При отличной учёбе, а главное, примерном поведении существовала возможность попасть в гвардию. Менее прилежных и исполнительных отправляли в армию. Конечно, мало кому нравилась нудная армейская служба, и Михаил старался доказать своё право на место в гвардейском строю. Но за мелкий проступок его отправили под арест, сняли с «Красной доски», и он едва избежал наказания розгами.

И вот в последний раз кадеты отправляются в летние лагеря под Петергоф. Ровными шеренгами, поротно длинная колонна вышла из казарм и проследовала по улицам города, распевая лихую песню, сложенную специально для торжественных выходов:

Молодцам-солдатам
Не о чем тужить,
С командиром-хватом
Любо, братцы, жить!
Он нас не печалит,
Он нас не гнетёт,
А за дело хвалит
И за дело бьёт!

В лагерях жили по-походному, в палатках. Сыро, холодно, тесно. Каждый день строевые учения, практические занятия по топографии, тактике. Натерпевшись от «отцов-командиров» за время пребывания в корпусе, зная, что через пару недель их всё равно произведут в офицеры и отправят в армию, кадеты тайком кидали в командирские палатки окурки, палки и бутылки. Всё оказывалось не так гладко, как в песне.

Осенью 1850 года артиллерийский прапорщик Михаил Венюков прибыл в город Серпухов для прохождения службы. Он надеялся применить свои знания на пользу отечества и, когда ему поручили обучать грамоте солдат-первогодков, горячо взялся за дело. Придумал свою систему усвоения букв, радовался, когда впервые совершенно взрослый человек прочитал по складам: «Пушка». Сам научил! Расспрашивал солдат об их родине, вникал во все трудности и заботы, ободрял надеждой. С каждым днём отношения с подчинёнными становились всё более дружественными, откровенными.

Но однажды в казарму во время урока вошёл командир батареи, выстроил личный состав и приказал наказать одного из новичков 80 ударами палок за то, что тот надел чужие сапоги, когда свои отдал в ремонт. «Я выжгу воровство в батарее калёным железом!» — гремел капитан, хотя воровством здесь и не пахло.

Прапорщик попробовал вступиться, но его грубо одернули.

После 50 ударов солдат потерял сознание, лужа крови растеклась под лавкой, на которой он лежал, привязанный ремнём. Венюкова трясло от негодования.

После этого случая он перестал заниматься грамотой с молодыми солдатами — не мог смотреть им в глаза.

Как-то знакомый офицер дал почитать ему роман Герцена «Кто виноват?». Он открыл его вечером. Рассвет наступил неожиданно скоро. «В эту ночь я пережил больше, чем во многие годы потом. И когда в семь часов утра, сложив книгу и полный вызванными ею идеями, я пошёл на ученье в батарейный парк, окружавшее меня показалось мне чем-то жалким, какою-то общею ошибкою, каким-то последствием угара...» — запишет он позже в мемуарах. Ему захотелось в ширь науки, на свежий ветер разумной общечеловеческой деятельности.

На учениях он, самый молодой офицер батареи, обязан был сидеть в окопе и наблюдать за падением снарядов, докладывать командиру полка о количестве попаданий. Полковник не хотел слышать о плохой стрельбе канониров. Поэтому, если пробоин оказывалось меньше нормы, солдат из обслуги полигона прорубал топором недостающие дыры в мишенях и в отчётах фигурировали прекрасные показатели. Конечно, все знали об этом обмане, но против полкового командира никто из подчинённых не осмеливался поднять голос. Только однажды, возмущённый таким шарлатанством, штабс-капитан Уньковский подал рапорт на имя императора, в котором сообщал о подлогах и грубых методах воспитания подчинённых, о казнокрадстве в полку, и просил уволить его со службы, ибо, как честному человеку, ему невозможно носить звание русского офицера и принимать участие в обмане.

Ершистого капитана пытались уговорить, доказывали, мол, везде так, чего же возмущаться? Но капитан оказался стойким, и рапорт шёл от инстанции к инстанции, пока начальник дивизии генерал-лейтенант Стахович не вызвал к себе Уньковского и без обиняков предложил забрать обратно возмутительную бумагу, иначе жалобщика сейчас же отправят в сумасшедший дом, после чего над его рапортом просто посмеются — свихнулся человек, что с него возьмёшь! Сломленный штабс-капитан продолжил службу, хорошо понимая, что на его карьере поставлен крест...

Венюков не оставляет мечты о науке. Он много читает, пытается систематизировать свои знания. В 1852 году он публикует в двух номерах «Московских ведомостей» статью о вулканизме. Это его первая печатная работа, учёные мужи весьма благосклонно отнеслись к ней. Двадцатилетнего автора заметили.

Ободрённый успехом, прапорщик берёт отпуск и едет в Петербург, надеясь занять хоть какое-нибудь вакантное место в военных учебных заведениях. Он предстаёт перед строгой комиссией, которая осталась довольна исчерпывающими ответами испытуемого и разрешает репетиторство в том же Дворянском полку, из которого его совсем недавно выпустили в армию.

Месяца три ходили бумаги по канцеляриям, прежде чем Михаил Иванович Венюков вступил в должность. Все это время он просиживал в Публичной библиотеке, до которой от квартиры вёрст десять приходилось идти пешком: он не мог тратить на извозчика, денег оставалось только на скромное существование. Из дома ждать помощи не приходилось. Проданы часть личных книг, серебряные карманные часы, и вот наконец в январе 1853 года ему разрешили приступить к исполнению обязанностей. Они были не очень обременительны: наблюдать за самоподготовкой кадетов, объяснять трудный материал. Свободного времени предостаточно.

Тогда он поступает вольнослушателем в Петербургский университет, слушает лекции по физике, естествознанию, математике, юриспруденции. И всё время думает: что делать дальше? Выйти в отставку, не отслужив положенного срока, он не имеет права, а служба не даёт возможности закончить полный курс университета. Его влечёт процесс познания, он всей душой рвётся в науку, но путь туда пока заказан. Остаётся одно — поступить в Академию Генерального штаба. Хоть военная, но всё же академия.

В 18 54 году ему разрешают сдавать экзамены в это высшее учебное заведение, но назревает война с Англией и Францией. Снова прапорщик Венюков на артиллерийских батареях, теперь уже балтийского побережья. В высших кругах опасаются морского десанта прямо на Петербург, гарнизоны фортов приведены в полную боевую готовность. Отменены все увольнения, круглые сутки ведутся наблюдения за кораблями противника. Батареи пристреливают ориентиры, орудийные расчёты до автоматизма отрабатывают варианты стрельбы. Всё готово к отражению атаки.

Однако удар был нанесён совершенно в другом месте — в Крыму, чего царские стратеги не предполагали. Напряжение в Петербурге ослабевает, центр внимания смещается к югу.

Венюков отлично сдаёт экзамены в Академию Генерального штаба. Его зачисляют на первый курс.

Осенью 1854 года начались занятия в академии. Год назад её директором стал генерал Стефан, заслуживающий уважения офицер, сменивший на этом посту своего предшественника, двадцать лет руководившего по принципу: «Безумения — побеждать можно, без дисциплины — нельзя». Его любовь к буквальной точности исполнения приказа доходила до абсурда.

Генерал Стефан относился к подчинённым ровно, не жаловал подхалимов и сам не лебезил перед начальством. Это вызывало уважение, преподавательский состав пополнялся знающими специалистами, талантливыми учёными.

На топографическом отделении, где учился Венюков, много внимания уделялось специальному черчению, практической съёмке на местности. Белых пятен на карте России оставалось ещё предостаточно, исследовательские кадры требовались повсюду.

Тем временем Крымская война разгоралась всё жарче. Англо-французские войска осадили Севастополь. У них уже было на вооружении нарезное оружие, более точное и сильное, чем русские гладкоствольные ружья. Севастополь держался на героизме и мужестве своих защитников.

Венюков получал письма с театра военных действий от бывшего товарища по службе капитана Аносова, который в составе 14-й артиллерийской бригады принимал участие в обороне города. Он описывал действительное положение дел в армии, рассказывал о войне без прикрас, совсем не так, как сообщалось об этом в газетах. После бессмысленного штурма русскими высот на Чёрной речке, когда победа досталась ценой многих сотен жизней солдат, Аносов прислал текст остроумной песенки, высмеивающей ограниченность командующего обороной Севастополя. Одним из авторов песни назывался граф Л.Н. Толстой, служивший в той же 14-й артиллерийской бригаде.

Венюков не таил от ближайших друзей своей переписки с офицером из действующей армии, а те рассказывали своим друзьям. Многие в Петербурге черпали сведения о Крымской войне из этого источника.

Учёба в академии подходила к концу. Публичный экзамен — скорее формальность: знаний предостаточно, практические навыки основательны — не вызывал у Венюкова тревоги.

В начале 1857 года, закончив с отличием топографическое отделение, получив чин капитана, он назначается старшим адъютантом штаба войск Восточной Сибири.

В марте почтовые тройки, сменяя одна другую, повезли его на восток. Завернувшись в тулуп, слушал он бесконечную песню полозьев, пережидал в ямских избах степные бураны, заносил в путевой дневник первые впечатления. День за днём поддужные колокольцы, захлебываясь на ухабах, вызванивают бесконечную дорожную песню. А весна подкрадывается всё ближе, перебегает путь шустрыми ручейками, превращая мелкие речушки в полноводные бурные реки. Где верхом, где пешком или на тряской телеге пробирался он по великому Сибирскому тракту на восток.

4 мая 1857 года показался Иркутск, место его назначения. Сразу же в день представления ему дают срочное задание: на основе имеющихся данных составить подробные карты Маньчжурии и Восточной Монголии. Пришлось работать с раннего утра до позднего вечера. Через две недели красиво выполненные карты легли на стол генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьёва. Тот оценил старательность адъютанта, а получив толковые ответы об астрономических пунктах и главных контурах, остался доволен и его грамотностью. Он предложил Венюкову сопровождать его в поездке на Амур. «Лучшего поощрения к работе нельзя было сделать. Мечта моя быть на Амуре, представлявшем в то время крупный политический интерес, сбывалась»,— от души радуется Венюков, делая запись в дневнике.

Но далеко не все в штабе разделяют эту радость. Подполковник Будогоский тоже мечтал попасть в свиту губернатора, да только младший по чину оказался нужнее. Будогоский стал устраивать мелкие пакости своему подчинённому. Эта вражда, замешанная на зависти, надолго поселилась в штабе войск Восточной Сибири.

Экспедиция на Амур началась 18 мая 1857 года. Маленький пароходик бодро зашлёпал плицами колёс по прозрачной воде Байкала. Генерал-губернатора многие пассажиры знали в лицо, но никто не стеснялся его присутствием, никто не становился во фронт, не унижался до лести. Разговор вёлся прямой и равный. Популярность Муравьёва была огромной. Он не гнушался говорить с мужиками и не боялся погладить против шерсти разжиревших иркутских чиновников.

Вот Муравьёв подошёл к старичку, одетому в ватный суконный казакин, и громко сказал: «Здравствуйте, Иван Иванович!» — «Кто это такой?» — спросил Венюков одного из спутников, глазами показывая на старика. И услышал в ответ: «Горбачевский, один из «перворазрядных» декабристов. Он был в Иркутске, а теперь едет в Петровский завод, откуда не пожелал возвращаться на родину после амнистии».

Венюкову вспомнился рассказ отца о трагической судьбе декабристов, поднявших руку на вековые устои царской власти. Значит, это — тот самый Горбачевский, которого приговорили к отсечению головы и вместе с товарищами по обществу Спиридоновым и Барятинским посадили в Пугачёвскую башню Кексгольмской крепости, где доживали свой век две старушки — дочери Емельяна Пугачёва. Старушек выпустили под надзор полиции, их место заняли декабристы, каждый день ожидая казни. Впоследствии казнь заменили вечной каторгой. Шлиссельбург, тюрьмы Читы, высылка в Петровский завод — так Горбачевский оказался в Сибири. «Это была гордая, светлая личность, высокой нравственной мощи, несмотря на тихий нрав. В его присутствии люди не смели лгать, хотя он даже не выражал словами неодобрения лжецу. Мне говорили, что то же чародейное влияние производили некоторые другие из декабристов, даже не в Сибири, где их долго знали и им поклонялись, а в Москве, Чернигове, кажется, даже в самом Петербурге»,— вспоминал Венюков.

Но вот поздно вечером, переехав по разливу Селенгу, «путевое управление» будущего Амурского края в составе трёх человек, включая самого губернатора, продолжило путь на почтовой тройке. Ехали быстро, стараясь как можно меньше времени тратить на обеды и ужины.

В Чите задержались всего на несколько часов — приходилось спешить. Шилкинский завод показался из-за сопки внезапно — длинное селение вдоль реки. У посёлка на приколе стояло множество лодок, плотов, лёгких барж, на которых переселенцы, решившие отправиться на берега Амура, располагали свои пожитки перед дальним переходом. 450 семей в сопровождении 13-го и 14-го батальонов готовились к плаванию.
7 июля 1857 года огромный караван разномастных судёнышек и прочих плавучих средств тронулся с места. Ревели коровы, тревожно блеяли овцы и козы, раздавались отрывистые команды — всё смешалось в неразберихе отплытия. Но постепенно всё меньше народу оставалось у пристани, и вот последняя утлая лодка-душегубка, как называли их местные жители, скрылась из виду. Впереди лежал почти тысячевёрстный путь.

Первый день похода клонился к закату. Сделали остановку для кормления скота, приготовления пищи. Наступила ночь, однако движение каравана продолжилось. Горящие факелы и фонари в темноте образовали длинную светящуюся цепочку, повторяющую все изгибы реки. Никто не спал, все любовались феерическим зрелищем.

8 неустойчивой, долблённой из целого ствола дерева лодочке Венюков плыл в середине каравана и удивлялся: велика матушка-Россия, сколько проехал, сколько прошёл — а ни конца, ни края этой беспредельной земле! Не хватало воображения, чтобы представить себе те края, куда плыли переселенцы, решившие сняться с насиженных мест в поисках счастья в далеком Приамурье.

В Амур вошли на рассвете. «Смотря на широкий поток, мирно струившийся прямо к востоку, многие из нас думали: там, где-то далеко, почти так же далеко, как от Москвы до Арарата, река эта вливается в море, и это море — Великий океан, единственный открытый путь из России не в Швецию, не в Турцию, не в Персию, а в Америку, в Австралию и Южную Азию»,— записывает в дневник Венюков.

В высших правительственных кругах далеко не все понимали важность освоения Амурского края. Бытовало мнение, что река Амур мелководна, узка и болотиста и не годится для судоходства. Зачем же вкладывать государственные средства в бесперспективное дело?

Эта точка зрения основывалась на слухах и домыслах. Еще никто не составил точной карты Амура, никто не описал его берегов. Только два года назад командир транспорта «Байкал» Невельской, используя шлюпки и вельботы, нашёл устье Амура, определил глубины и скорость течения. Но только устья. А что представляла собой река выше, оставалось загадкой. Генерал-губернатор Муравьёв с великим трудом добился разрешения и дотаций на освоение восточных окраин России, и ему нужны были точные сведения о водных транспортных магистралях.

С помощью буссоли Венюков определил ширину Амура недалеко от впадения в него Шилки — более 400 метров. Лот показал глубину около 8 метров. Это означало, что при правильно проложенном фарватере здесь могут проходить очень большие суда!

Плавание продолжается. Венюков регулярно замеряет глубины Амура. Вывод один — река судоходна.

С большими остановками для кормления скота пёстрый караван переселенцев медленно плывёт по течению. На левом берегу то и дело виднеются на скалах большие, тёмные деревянные кресты. Это могилы русских солдат, участвовавших год назад в таком же сплаве. Солдаты помогали новосёлам строить жилища, раскорчевывать лес, а когда наступила осень, пошли обратно в Шилкинский завод, ведя бечевой против течения лодки с припасами. Зима ударила внезапно — крепчали морозы, пошла шуга, лодки пришлось бросить, положив груз в заплечные мешки. Идти стало тяжелей. К тому же, выполняя приказ, приходилось рубить дрова для следующей навигации. И силы и продукты были на исходе. Охота оказалась неудачной. Голод косил людей десятками. Доходило до людоедства. Из 600 вышедших с низовий Амура солдат 270 остались лежать в холодной пустыне...

Постепенно скалистые берега отступили к горизонту, открывшееся устье Зеи лея-сало в просторных пойменных лугах с густой пахучей травой выше пояса. Место понравилось всем. Решили закладывать здесь поселок. Но вблизи не оказалось строевого леса, пришлось возводить жилища другим способом. Из свежесрубленного тальника вязали плетни, между ними засыпали землю, сверху ставили плоскую крышу — и временное прибежище для двух-трёх семей готово.

Земли вокруг лежали плодородные, рыбы в Амуре было так много, что временные неудобства никого не смущали, все надеялись на будущую удачу. Заготавливали сено, рубили дрова, ходили в дальние леса, примеряясь к зимней охоте на пушного зверя. Только бы благополучно пережить зиму, а там и землицы запахать можно сколько силы хватит, и хлебушка запасти впрок.

Генерал-губернатор Восточной Сибири тоже торопился с заселением этих мест. В 1854 году англо-французская эскадра бомбардировала Петропавловск-Камчатский, пыталась штурмом овладеть городом. Атаку интервентов местные жители и малочисленный гарнизон отбили с большими потерями для нападавших. Предприимчивые иностранные дельцы проникали на Чукотский полуостров, побережье Северного Ледовитого океана, спаивали «огненной водой» доверчивых чукчей и эскимосов, скупая за бесценок прекрасные меха. «Нужно заметить,— писал в дневнике Венюков,— что уже со второго года нашего пребывания на Амуре появились там и американцы, которые смотрели на Тихий океан как на Средиземное море будущего».

Потому и спешили русские первыми освоить просторы Приамурья.

Заканчивается июль. Организовано ещё несколько поселений вниз от устья Зеи. Муравьев уезжает в Иркутск — его ждут государственные дела, а Венюков получает приказ: сделать съёмку местности вниз от Бурей, составить планы 15 посёлков, возникших там в предыдущие годы.

Лёгкая лодка, путевой планшет под рукой, компас, буссоль, лот — всё находит своё применение. Венюков замеряет глубины, определяет ширину, исследует на стоянках местность. Амур ложится на карту голубой змейкой. Левый берег более равнинный, с богатыми заливными лугами, с жирными чернозёмными почвами. Близлежащие леса изобилуют дубом, берёзой, сосной, попадаются собранные в шар чёрные плоды элеутерококка, красно-оранжевые ягоды лимонника, синие — луносемянника. А вот невиданной конфигурации кувшинообразный цветок ариземы.

Даже рыбы в Амуре не такие, как в других водоёмах! Щука — пятниста, особенной расцветки, сомы, сазаны — вроде и похожи на европейских сородичей, да всё не такие. Необычный, щедрый край. Таких великолепных мест для хозяина-земледельца, как между Зеей и Хинганом, мало во всей России и Сибири. Вдвоём с солдатом в поисках кратчайшего пути между излучинами несколько суток Венюков буквально прорубался топором сквозь высокую, выше человеческого роста, траву вейник. Камыш в заводях — не достать до вершины рукой, такой же высоты осока.

Составляя карту местности, описывая расположение и внутреннее устройство поселений, исследователь замечает, что дела новосёлов далеко не блестящи. Не все станицы расположены удачно, некоторые стоят далеко от реки, в низких сырых местах, за прошедший год здесь так и не сумели построить деревянные избы, а зимовка во временных засыпных бараках приводит к большой смертности жильцов, из-за скученности и грязи возникает много болезней. Это результат нерадивости и нерасторопности атаманов. К тому же в верхнем течении Амура, где местность в основном гориста, организованы станицы конных казаков, хотя действия конницы здесь затруднительны, а в среднем течении живут пешие казаки, но именно здесь луга богаты и обширны и прокормить конное поголовье проще простого. Венюков делает заметки в черновом отчёте, вносит свои предложения.

В августе, с первыми холодами, повернули обратно. Лодку вели бечевой против течения. Ночи стали знобкими и длинными, костёр уже не спасает, а тёплой одежды не захватили. Но молодость и чувство долга помогают переносить лишения.

14 сентября 1857 года, прямо с дороги, Венюков докладывает генерал-губернатору Восточной Сибири о выполнении задания. Муравьёв благодарит своего адъютанта за своевременность и точность работы. Он озабочен тем, что на всём протяжении великой дальневосточной реки живёт только 6 тысяч человек, это очень мало для такого огромного пространства, нужна финансовая помощь для освоения благодатного края. За тем и уезжает в Петербург, увозя с собой новую карту почти тысячевёрстного участка Амура.

А в штабе встречают молодого исследователя настороженно и враждебно. Его успехам откровенно завидуют, стараясь сделать всё, чтобы помешать в работе. То со стола Венюкова пропадает материал о прохождении маршрута, то его фамилию «забывают» включить в пояснительную записку к составленной им же карте среднего течения Амура. Но трудится он много и плодотворно. Военно-стратегический обзор Забайкалья выполнен тщательно и в срок. Ему незамедлительно предлагают явиться в Петербург.

Снова ухабистый Сибирский тракт, звон бубенцов и томительное ожидание счастливого поворота судьбы. Столица встретила его декабрьскими морозами и радостным известием: он назначен начальником предстоящей экспедиции на реку Уссури!

Подготовка началась с изучения всей доступной литературы о тех местах. Сделаны подробные выписки из Лаперуза и Браутона, составлена примерная схема движения. Сам адмирал Невельской пришёл к Венюкову на квартиру, несколько вечеров рассказывал о Нижне-Амурском и Уссурийском краях. Собственной рукой начертил эскиз и сделал пояснительный текст к нему. Но в той местности, где не ступала нога цивилизованного человека, оставалось ещё много неизведанного. Предстояло побывать там.

Обратный путь в Иркутск был всё так же длинен и труден, но теперь курьерские тройки везли его значительно быстрее; через 17 дней штаб войск Восточной Сибири встретил начальника новой экспедиции. Встретил ещё более враждебно и отчужденно. Наступил апрель 1858 года. «...Я сделал с февраля 1857 г. по февраль 1858 г. 22 000 вёрст, из которых около 2600 вёрст водою, 18 000 на почтовых или курьерских и только 1 800 вёрст по железной дороге»,— подсчитал в дневнике Венюков.

Предстоящие исследования требовали тщательной подготовки и технической оснащённости. Но подполковник Будогоский и здесь сумел «удружить». Буссоли выделены с размагниченными стрелками, у компасов большие погрешности. Два топографа, положенных по смете, так и не были включены в состав экспедиции. Предстояло работать за троих.

В Шилкинский завод команда из 13 человек — унтер-офицер, переводчик тунгусского языка и 11 казаков — прибыла ещё до ледохода. Через две недели Шилка вскрылась и навигация началась. Спешили, путь предстоял неблизкий, но к устью Зеи прибыли только 24 мая, а до Уссури ещё плыть да плыть.

Только в начале июня оказались в исходной точке маршрута. Разложили поклажу в две лодки, привязали к ним длинные верёвки — таким образом против течения Уссури предстояло преодолеть около 750 вёрст.
«Не желая, чтобы составленная мной карта оставляла в недоумении тех, которые бы стали впоследствии руководствоваться ею, я не позволял себе определять расстояние на глаз и прошёл всё пространство от Уссурийского поста до устья Лифулэ пешком, ведя счёт шагам. Путь по высокой, густой траве на берегах, местами по грязи, крупным каменьям или лесной чаще очень утомлял меня, так что я иногда засыпал немедленно после окончания съёмочной работы»,— признаётся в дневниках Венюков.

Н.Н. Муравьёв-Амурский
Н.Н. Муравьёв-Амурский

Мелкий, нудный дождь не прекращался ни на час. Одежда быстро промокала, приходилось останавливаться, разводить большой костёр, в день проходили не более десяти вёрст. Вечером, прежде чем лечь спать в отсыревшие палатки, готовили ужин, ничем не отличавшийся от завтрака: каша с солониной да чай с сухарями. С рассветом снова впрягались в лямки и тащили лодки против течения. Точный счёт шагов, направление по компасу, прокладка курса на планшете и дождь, дождь, дождь. Пар поднимается от земли, влажный воздух не насыщает организм кислородом, люди тяжело дышат, быстро устают. Гниют ремни и верёвки, плесневеют продукты.

Утром, на двенадцатый день пути, Венюков проснулся от теснения в груди, суставы ломило и покалывало. Попробовал подняться — и рухнул на колени. Казаки сочувственно смотрели на него. Самый старший из них накинул на Венюкова шинель, согретую собственным теплом, и сказал: «Поспите маленько, ваше благородие, оно, глядишь, и полегчает...» Скрывая слёзы бессилия, он закрывает глаза. Ему становится грустно и одиноко. Вспоминается дом бабушки, жарко натопленная русская печь, от которой исходит тепло. Оно пронизывает его насквозь, волнами расходится по всему телу...

Проснулся он только в полдень. Сел в постели, огляделся и сразу понял, откуда это тепло — казак положил ему под одеяло нагретый в костре камень.

Через час Венюков уже шёл, пошатываясь от слабости, по топкому берегу реки. К ночи поставили палатки недалеко от селения местных жителей — орочей.

Переводчик безуспешно пытался завязать с ними разговор: испуганные, почти первобытные люди жались к своим покрытым корой хижинам и молчали, загораживая собой детей. Никаких продуктов купить не удалось. Венюков решает остановиться дня на два, чтобы подробней познакомиться с бытом и обычаями орочей, о которых в учёных кругах только и слышали, что есть, мол, такой народ, но ещё никто не описал их жизненного уклада.

Видя доброе отношение к ним русских, орочи стали доверчивей, показывают примитивные снасти для рыбной ловли, деревянных божков, которым поклоняются. Разрешили посмотреть даже ритуальную пляску шамана. В конце концов нашёлся проводник, отряд двинулся дальше.

Река мелела день ото дня. Большая лодка с основными запасами пороха, свинца и продовольствия часто садится на мель. Пришлось оставить её под охраной нескольких казаков.

И снова в путь. Вплотную к берегам Уссури подступают заросли грецкого ореха, на склонах гор больше дуба, в долинах — осина, берёза белая и чёрная, клён, ясень, липа, пробковое дерево. 5 июля сделали привал у плантации женьшеня. На 30 грядках, длиной по 20 метров каждая, росли тщательно ухоженные драгоценные корни. Специальные навесы защищали их от солнцепёка. Управляющий плантацией наотрез отказался продать хоть один корешок, рассчитывая заработать на них больше. Ведь о волшебных свойствах женьшеня ходили легенды, во всём мире он ценился очень высоко. Небольшая пачка его, отправленная императором Китая Ючженем папе Бенедикту в числе других богатых даров, стала самым дорогим подношением.

Ещё через пять дней трудного и медленного движения против течения отряд подошёл к устью Нынту. Стало ясно, что и со второй лодкой придётся расстаться. Разложили поклажу поровну в заплечные мешки — получилось по 30 килограммов — и продолжили путь в направлении хребта, едва видимого в тумане. Через день один казак не выдержал тяжести похода, сказался больным. Он еле держался на ногах, задыхался, часто хватал широко открытым ртом воздух и умоляюще смотрел на товарищей. Его оставили на попечение гольдов, чьё селение оказалось рядом.

12 июля подошли к глубокому броду через Фудзи. Проводник уверял, что это предпоследний брод, что дорогу он знает хорошо. После переправы по грудь в ледяной воде разложили костёр, высушили одежду, но тут выяснилось — впереди ещё река, а за ней ещё и ещё! Рискуя ежеминутно быть сбитыми стремительными потоками, преодолели и эти водные преграды, однако в пути их ждала такая стремительная и широкая река, что все растерялись — как же быть дальше? Венюков приказал строить плот. После нескольких часов спорой и дружной работы он был готов и принял на себя троих смельчаков. Они оттолкнулись шестами от берега, водовороты закружили их и моментально выбросили на маленький островок. Положение осложнилось, вода в реке стала прибывать, грозя затопить низменное пространство. Все промокли, давно ничего не ели, но товарищей надо было вызволять.

После многих неудачных попыток всё-таки удалось забросить к ним верёвку и по одному снять с исчезающего под водой клочка земли. Обратный путь из этой западни стал ещё опасней, последнюю речушку преодолели уже вплавь. Все облегченно вздохнули, когда почувствовали под ногами твёрдую почву.
Долго сушились, грелись у огня, а наутро снова взвалили на спины тяжеленные заплечные мешки и, цепляясь за выступы, медленно стали пробираться по крутому каменистому склону. Полторы версты прошли за пять часов. 15 июля благополучно преодолели перевал и начали спускаться в долину реки Лифулэ, текущей в море. Через три дня экспедиция разбила лагерь на морском берегу.

«Этот день был очень радостным для нас как потому, что мы увидели себя у давно желаемых берегов моря, так и потому, что наконец впервые с самого отбытия с Уссурийского поста мы не подвергались промоканию от дождя»,— записывает Венюков в походном журнале.

Отдыхали, чинили одежду. На невысоком холме установили дубовый крест, вырезали надпись: «18 июля 1858 года здесь проходил М.И. Венюков». До Владимирской гавани, конечной цели путешествия, оставалось несколько переходов, но проводник наотрез отказался идти дальше. Возможно, он не знал туда дороги. Пришлось возвращаться. Казак, оставленный по болезни у гольдов, поправился и с радостью присоединился к своим товарищам. Обратный путь складывался удачно, и 26 октября 1858 года Венюков прибыл в Иркутск. Начался кропотливый труд по составлению отчёта и обработке походных записей.

«Первым пионером обстоятельного географического исследования почти всего течения р. Уссури был М. И. Венюков. Результатом этого первого русского путешествия вдоль всего течения Уссури была съёмка реки и множество рас-спросных сведений о притоках реки, талантливо сгруппированных и изложенных путешественником в его интересной статье «Обозрение р. Уссури»,— признает вице-президент Русского географического общества выдающийся географ П.П. Семенов-Тян-Шанский.

А Венюков решает оставить Дальний Восток, хотя работы здесь непочатый край. Генерал-губернатор Муравьёв настойчиво предлагает остаться под его началом, говорит о перспективе и необходимости для России освоения этих пустынных мест. Всё так, но обстановка в штабе стала невыносимой. Мелкие интриги, сплетни, склоки — дня не проходит без «сюрприза». Нет, есть много других мест, где можно с пользой послужить отчизне, решено, выбор сделан.

Перед отъездом он заходит проститься с Михаилом Васильевичем Петрашевским, отбывающим ссылку в Иркутске. Бывший руководитель тайного общества, юрист по профессии, социалист по убеждениям и здесь не отказался от своей теории переустройства государства. «Ум многосторонний, резко аналитический и в то же время глубоко сочувствующий всему гуманному, без фальши, без экивоков»,— таким остаётся он в памяти Венюкова.

По первопутку лошади бежали легко и быстро, сверкающая снежная пыль вихрилась за возком. Как-то сложится служба дальше?

23 февраля 1859 года генерал-квартирмейстер Ливен объявил высочайшее повеление — отправляться начальником экспедиции на реку Чу, к пределам Коканда. Снова проработка маршрута, подготовка инструментов, закупка продовольствия. Путь небезопасен, конные отряды казахов нападают на обозы и небольшие соединения русской армии, которая планомерно движется к югу.

Но всё складывается благополучно, Венюков проводит топографическую и астрономическую съемку озера Иссык-Куль, описывает Заилийский край и Причуйские страны, быт киргизов и казахов, по опросным сведениям устанавливает нахождение озера Сон-Куль, до которого другие исследователи дойдут только четыре года спустя.

За работы по изучению Средней Азии Михаилу Ивановичу Венюкову присуждается серебряная медаль.

Но, проходя по казахским степям, он не только наносит на карту открывающиеся пространства, описывает традиции, обычаи местного населения, с которым всегда находил общий язык, а замечает мародёрское поведение царских вояк, посланных захватывать эти места. Из его дневника: «Знаете ли, как казак обходится с киргизом? До крайности просто. Вся его собственность кажется казаку его собственностью, и отнять у киргиза барана, украсть у него быка или лошадь считается молодечеством, и ничем больше». И дальше: «Под предлогом, что Кенисарк предводительствует конницею и что за ним по степи гоняться трудно, высылали несколько лет сряду целые полки казаков о двуконь, чтобы побольше требовать фуража, т. е. денег. Начальство наживалось страшным образом».

Он возмущён до глубины души, он негодует. Не видя другого способа предать огласке хамское поведение чиновников и генералов, пишет обличительную статью и через близкую знакомую сестры — Наталью Ржевскую, состоявшую в переписке с Герценом, отправляет её в «Колокол». Однако, опасаясь преследования, не подписывается своей фамилией, поэтому статья была опубликована в виде отрывков из писем к издателю.

А Венюков уже на Памире. Стала привычна бивачная жизнь, многокилометровые пешие переходы, ночёвки под открытым небом в дождь, мороз. Он молод — 26 лет, вынослив и азартен в работе. Нанося на карту северную часть Памира, высказывает предположение, что открытая англичанином Вудом самая высокая вершина ещё не крыша мира. И действительно, позже находят значительно более высокую гору.
Осенью 1861 года майор Венюков отправляется на Кавказ, к месту нового, несколько неожиданного назначения. Ему предстоит командовать батальоном. Что ж, в конце концов, он офицер, хотя в душе географ и путешественник.

Колеса экипажа гремят по мёрзлой земле. Снега ещё нет, а зима уже на дворе. Когда показались златоглавые соборы Рязани, ему страстно захотелось побывать дома, в родном Никитинском Сколько губерний проехал, на краю света побывал, всякой красоты насмотрелся, но вот здесь, в рязанских краях, берёзы белее, чем везде, и небо особенно голубое. Он не утерпел, свернул на знакомую дорогу, по которой не раз возвращался домой.
Ока уже встала. Лошади по льду ступали осторожно, оказавшись на берегу, пошли крупной размашистой рысью. Но вёрст через пять ломается задняя ось, часа три ушло на починку. В голом поле ветер пронизывает насквозь, шинель не спасает от холода. Из-за простуды вместо предполагаемых четырёх дней пришлось задержаться в Никитинском на четыре недели. Зато нашлось время потолковать с крестьянами, узнать о переменах в их жизни. В этом году вышел манифест об отмене крепостного права.

Уезжая из Никитинского, Венюков с тоской смотрел на давно знакомые деревни и сёла. Вон и домов обветшалых стало больше, и веселости в лицах селян поубавилось. Несладко живётся крестьянам, ох несладко!

31 декабря 1861 года Венюков прибыл в расположение русских войск на Кавказе и сразу же вступил в командование 4-м батальоном Севастопольского полка. Солдаты, выстроенные поротно, с интересом разглядывали нового командира. Обходя фронт, Венюков спросил: «Что это, братцы, у вас Георгиевских кавалеров маловато?» Молчали. Только в задних рядах кто-то тихо сказал: «Да некому нас водить на большие дела». Некому?

Число людей в ротах было меньше списочного состава более чем на треть. Знающие офицеры объяснили, что часть солдат работает на огородах, выращивая фрукты и овощи для высшего начальства, часть занята сезонными работами по станицам, принося в конце года определённый оброк, часть ещё где-нибудь добывает деньги «доблестным» генералам и полковникам. Сам царь, дабы бедный дворянин высокого звания ушёл в отставку с приличной суммой в кармане, назначает их командовать полками. Вот они и экономят на фураже, на питании солдат, на лазаретах, показывая в отчётах одни суммы, тратя же на самом деле гораздо меньше. И это в действующей армии!

Строевая служба после стольких путешествий, где каждый день — новые места, неожиданные встречи, показалась Венюкову нудной и однообразной. Но он ровно держится с офицерами, прислушивается к нуждам низших чинов. Иногда подсаживается на привале к солдатскому котлу, где сам собой возникает непринуждённый разговор о боевых действиях, о новостях из дома. Подчинённые всё чаще говорят о новом командире как о человеке справедливом, честном. В офицерском кругу отмечают его образованность, эрудицию, нестандартность мышления. И когда возникла необходимость назначить председателя военно-полевого суда над капитаном тверского драгунского полка фон Бахом, выбор пал на Венюкова, только что получившего звание подполковника.

Дело капитана фон Баха оказалось громким и сложным. Начальник Белореческой кордонной линии подполковник Есаков, невыдержанный, честолюбивый человек, наблюдая атаку драгунского эскадрона под командой фон Баха, презрительно сказал: «Дрянь тверцы, тьфу, испортили мне атаку!» Находившиеся рядом офицеры не согласились с мнением подполковника, ибо атака была успешной, и передали этот разговор драгунам. Те потребовали извинений, но Есаков стоял на своём. Тогда по возвращении в Майков, на место расквартировки, оскорблённые офицеры выстроили против дверей квартиры подполковника Есакова дивизион драгун и с нагайками через плечо без разрешения вошли к обидчику. У того были гости. Состоялось бурное объяснение, капитан фон Бах взмахнул нагайкой, Есаков обнажил саблю. До схватки дело не дошло, но Есаков написал рапорт о случившемся, мятежного капитана арестовали как бунтовщика, он должен был предстать перед военно-полевым судом. Ему грозила смертная казнь.

Венюков ранее не сталкивался с вопросами судопроизводства, пришлось ему заняться изучением основ военного законодательства. Как председателю суда, ему предстояло тщательно взвесить все факты, выслушать показания свидетелей, сформировать однозначное мнение членов суда по данному случаю. Его симпатии были на стороне капитана, он сам не раз сталкивался с высокомерием и спесью высшего офицерства, но суд должен руководствоваться параграфами закона, а не личными симпатиями. Потребовалось 27 заседаний — четыре месяца, чтобы вынести смелый приговор: разжаловать фон Баха в солдаты без лишения дворянства. Решение суда чётко аргументировано, так что даже в Петербурге его оставили без изменений.

Но чем бы ни занимался Венюков, какие бы обязанности ни выполнял, тяга к исследованиям не даёт покоя. Пользуясь документами штаба, на основании личных наблюдений и съёмок он описывает местность между реками Кубанью и Белой, собирает этнографические сведения. Его «Стратегический очерк Закубанья» признан Русским географическим обществом ценной научной работой.

В конце 1863 года он уже в Польше, где народные восстания вспыхивают то в одном, то в другом воеводстве. Его назначают начальником уездного управления. Недолго пришлось занимать ему эту должность, всего три месяца. Многим чиновникам такой начальник управления не по душе — слишком мягок, подследственным бунтарям разрешает жить в гостинице, хотя положено их арестовывать. Под честное слово выпускает из тюрьмы участника восстания. Последовал донос, да и сам он уже понял, что это место не для него.

Новая должность не менее хлопотна и ответственна — председатель Люблинской крестьянской комиссии. Время неспокойное, доведённые до крайности крестьяне волнуются, на дорогах казачьи разъезды, в городе патрули. Венюков разбирает жалобы, разбирает вопросы принципиально и справедливо, стараясь не допустить кровопролития и жестокости. Три года руководит он крестьянской комиссией, после чего обстановка в Люблинском воеводстве нормализуется.

А ему не сидится на месте, хочется посмотреть Европу поближе, побывать в странах Ближнего Востока.

В начале 1876 года он сдаёт дела в Польше и через Одессу едет в Турцию, потом в Испанию, Францию, Бельгию. Будучи в Женеве, отправляет в «Колокол» ещё одну статью — о злоупотреблениях царских вояк в Азии. Герцен посетил его, завязалось знакомство. В разговоре коснулись польского вопроса. Венюков, как очевидец, высказал своё мнение, отличающееся от взглядов издателя «Колокола». «Вы правы,— заметил Герцен,— и мы за эту ошибку в своё время заплатили значительным уменьшением числа читателей в России».

После этой встречи Венюков загорается идеей перевода на русский язык «Марсельезы» — революционного гимна французских рабочих, делает этот перевод, печатает его в типографии «Колокола», привозит в Петербург. Впервые «Марсельеза» звучит на русском языке.

Готовясь к новым путешествиям, он слушает лекции в университете, работает над завершением «Физической географии», начатой ещё в Польше. В 1868 году на свои деньги он едет через всю Россию в Приамурье, надеясь оттуда попасть в Пекин, Шанхай, Иокогаму. Для русской географической науки эти страны оставались белым пятном, к тому же политическая обстановка в них складывалась непредсказуемо. Сильные капиталистические державы вели жестокую борьбу за расширение сфер влияния, захватывали новые колонии. Англия и Франция прибирали к рукам Китай, США, Японию и тихоокеанские острова. Понять соотношение сил и потенциальные возможности вероятных противников, находиться в курсе событий — настоятельная государственная необходимость.

Но таможенные чиновники в городе Кяхта не сочли возможным пропустить Венюкова через границу, хотя документы в порядке и подорожная выписана до Пекина. Не хватало «особого» указания. Пришлось возвращаться обратно.

«Разрушительное для организма чувство бессильного негодования... на чиновничий мир наполняло мне душу в течение всей второй половины 1868 и в начале 1869 года. Более чем когда-либо я убедился, что в России «человек предполагает, а чиновник располагает». Этим господам было всё равно, тратил ли я для интересов науки и Родины свою жизнь и скудные средства или нет. Чужое горе, хотя ими причинённое, им было не горе, и они никогда в нём даже не извинялись»,— с горечью пишет он в дневнике.
Только заручившись поддержкой военного министра Милютина — за это пришлось обещать ему сбор военно-стратегических сведений,— удаётся осуществить задуманное.

28 апреля 1869 года он выезжает из Петербурга в Марсель, садится на пароход, идущий в Александрию, оттуда поездом в Суэц, где снова становится пассажиром парохода, следующего до Японии. В Красном море стояла страшная жара, полный штиль усугублял мучения. От солнечного удара умирает один пассажир. Зато Индийский океан встречает путешественников многодневным жестоким штормом. Делая поворот, судно круто ложится на борт, огромная волна прокатывается по палубе, четверо человек становятся её добычей. Венюкова едва не унесло той же волной, лишь в последнюю секунду ему удалось ухватиться за леер.
По ночам незнакомые созвездия всходили из-за горизонта. В одном из проливов он до рассвета наблюдал странное явление: непрерывные яркие молнии вспыхивали над судном, тогда как грома совершенно не было слышно. Непонятно, незнакомо, интересно!

П.П. Семёнов-Тян-Шанский. Художник А. Колесов
П.П. Семёнов-Тян-Шанский. Художник А. Колесов

По прибытии в Гонконг, используя суточную стоянку, Венюков едет осматривать Кантон, чтобы собрать как можно больше сведений о южной части Китайской империи. «В Кантоне мне впервые удалось увидеть образец плавучего города... Есть улицы и кварталы, есть своя полиция, своё право собственности не только на лодку со всем, что она содержит, но и на известное место на реке. Китайцы на своих лодках держат и живность, особенно уток и кур, яйца которых частью едят, частью употребляют на вывод цыплят. Да они и своих детей родят и воспитывают там же, из поколения в поколение».

Он замечает, что множество английских, американских и французских фирм имеют в Гонконге свои отделения. Процветает контрабанда. Кончилась монополия этого города в опиумной торговле, и памятниками прошлых времён сверкают роскошью огромные дома Дента, Джардиня, Росселя и других иностранных дельцов, отравлявших Китай наркотиками. Да, немало всяческих коммерсантов делает свой прибыльный бизнес в этой далекой стране.

Покидая рейд Гонконга, пароход часто гудел, медленно пробираясь среди пёстрой флотилии парусных лодок, снующих по бухте во всех направлениях. Через 44 дня после отплытия из Суэца открылся пик Горнера, а потом и берега Японии.

Поселившись в Иокогаме, где не было русской миссии, Венюков понимает непрочность своего положения и опасность, подстерегающую его. Японцы просто вырезали подозрительных иностранцев, которые казались им шпионами. Но он ухитрялся под разными предлогами бывать на пороховых заводах, осматривать казармы регулярной армии. У восточного соседа было чему поучиться в организации воинской службы.

Однако японская армия не отличается мобильностью, замечает он. Горные дороги, ведущие с юга на север страны, трудны и узки, годны разве что для передвижения пехоты, военно-морской флот практически отсутствовал. Западные страны выгодно продавали Японии старые пароходы и боевые корабли, отжившие свой век, покрасив для вида свежей краской. Японцы пока ничего не понимали в технике. Однажды они были вынуждены посадить на мель только что купленный корабль, так как никто не знал, каким образом его остановить.

Собрав большую коллекцию карт и планов городов, Венюков отправил всё в Генеральный штаб в Петербург, присовокупив таблицу расстояний между городами Нипона и Кюсю, над которой пришлось долго работать.
Прожив месяц в Иокогаме, он на пароходе «Нью-Йорк» едет в Нагасаки, оттуда в Пекин. Русский консул Скачков принял его холодно, но подорожную выдал. Можно ехать дальше, да только не на что. Жалованье из Генерального штаба ещё не прислали. Пришлось задержаться.

После нескольких дней жизни в Пекине Венюков понял, что англичане считают себя настоящими хозяевами в Китае. Однажды два английских миссионера попытались силой проникнуть в хижину китайца, тот воспротивился, позвал на помощь. Служители церкви пустили в ход палки, завязалась драка, непрошеных гостей с позором выдворили. Вернувшись в Шанхай, христианские нравоучители обратились к английскому посланнику Олкоку с жалобой на попытку убийства, грабежа и проч. И тот, недолго думая, приказал поставить поперёк реки военный корабль с заряженными пушками, грозя открыть огонь по городу и многочисленным джонкам, стоявшим у причала с грузом риса, и потребовал с китайских властей штраф в 100 тысяч ланов (200 тысяч рублей). Беззащитные китайцы вынуждены были уплатить огромную сумму.

Не дождавшись векселя из штаба, Венюков, распродав часть своих вещей, выехал в Тунчжоу. Дорогой производил инструментальную съёмку местности, делал зарисовки ландшафта. Через несколько дней он прибыл в Шанхай. Из-за скудости средств пришлось поселиться в дешёвом, холодном номере. Обострился ревматизм, хронически болело горло. Приходилось работать и спать не снимая шубы, декабрьский ветер свободно проникал через щели в комнату. Но, несмотря на это, обработка собранных сведений шла успешно, так что вся книжка изданных потом «Очерков Китая» была в первоначальном виде написана в Шанхае.

Необходимость заставила его выехать в Нагасаки, где зима значительно теплее. К этому времени он располагал большим количеством материала о племенном составе Китайской империи, о путях в Китай со стороны русской границы, о военном потенциале Японии и о многом другом, что представляло интерес для исследователя и географа. Ему хотелось проехать через всю Японию с юга на север, оттуда на Сахалин, затем в Маньчжурию или Монголию и хорошо знакомым путём — Сибирским трактом — вернуться в Петербург.

Но где взять на это деньги? Личных сбережений уже не осталось, казённого жалованья давно не высылали. Ощущая своё бессилие перед каменной стеной чиновничьего равнодушия, он вынужден вернуться в Россию обычным путем, так и не дойдя до конечной цели своего маршрута.

«Только тот, кто долго, многие и лучшие годы своей жизни мечтал об исполнении какого-нибудь серьёзного плана, кто не жалел ничего для его исполнения, начал уже это исполнение, презирал много препятствий и вдруг увидел, что все планы его разбиты, в состоянии понять, что происходило во мне»,— разочарованно запишет Венюков в свой дневник.

Петербург встретил Венюкова желтой листопадной метелью. Но ему не до красот природы. Предстояла кропотливая работа над составлением отчётов, уточнением черновиков. В следующем, 1871 году издаётся двухтомный энциклопедический труд «Обозрение Японского архипелага», в котором Венюков подробно рассказывал о географическом положении Страны восходящего солнца, религии, письменности и общественных институтах.

Русское географическое общество за исследования Японии и Китая присудило Михаилу Ивановичу Венюкову малую золотую медаль.

А он уже развил бурную деятельность по созданию этнографической карты России, не жалея ни сил, ни времени.

В 1873 году по предложению П.П.Семёнова, который впоследствии станет Семёновым-Тян-Шанским, Венюкова избирают учёным секретарём Русского географического общества. Он ведёт переписку с Пржевальским, Миклухо-Маклаем, другими видными учёными. В следующем году издается новый труд Венюкова — «Очерки современного Китая». Это подробный анализ структуры Китайской империи, основанный на богатых личных наблюдениях.

В 1875 году он вместе с Семеновым, Северцевым в числе семи русских делегатов участвует в работе Международного географического конгресса в Париже. Его карта русских путешествий по Азии выставлена как картографическая иллюстрация русского отдела во время работы конгресса.

В 1877 году он выпускает книгу «Россия и Восток», в которой резко выступает против существующего попустительства англо-американским дельцам, грабящим окраины России, В книге открыто осуждается бездеятельность, продажность царской администрации, заботящейся о личной выгоде вопреки общественным интересам. Венюков впервые предлагает создать специальные воинские подразделения для охраны границ — пограничные войска. Эта идея натолкнулась на глухую враждебность должностных лиц, настойчивость и прямолинейность учёного вызвали раздражение высокопоставленных особ.

Чтобы заставить замолчать неугомонного автора нашумевшей книги, ему, полковнику, который имеет много ценных научных работ, более сотни публикаций в периодической печати и который провёл свыше 37 тысяч вёрст в путешествиях, делают оскорбительное предложение — командовать казачьей сотней в Оренбурге или стать уездным начальником в Херсоне. Друзья предупредили: по личному указанию Александра II готовится замаскированная ссылка в Красноводск!

Положение становилось угрожающим. Что же делать? Оказаться в глуши, откуда уже никогда не возвратиться к путешествиям по новым странам, закончить дни в безвестности, когда сил ещё много, ведь ему 45 лет, только бы работать и работать? Друзья торопят, надо действовать, иначе в ссылку отправят под конвоем. На раздумья оставалась одна ночь.

Вечером Венюков вышел из дома. Сентябрь позолотил берёзы и клены, окна особняка напротив пылали предзакатным пламенем. Влажный ветер с Финского залива неясно коснулся лица. Столько лет знакомые, ставшие родными, прямые широкие улицы, скверы, кружево мостов над Невой... Оставить всё это? Уехать за границу? Там не достанут жандармы, но уже никогда более не придётся вернуться в отчий дом на Рязанщине, никогда не проложить нового маршрута по районам Дальнего Востока и пустынным берегам Ледовитого океана.

Вернувшись домой далеко за полночь, Венюков стал быстро складывать вещи. Всё решено. Приходится уезжать из России.

Он тяжело расставался с родиной. На маленьких полустанках выходил подышать свежим осенним воздухом, снова и снова обдумывая свой поступок... Решение принято окончательное: «Оставаясь русским, не возвращаться в Россию, иначе как на службу свободе!»

27 сентября 1877 года Венюков отправляет из Гельсингфорса гневное письмо царю Александру; «...можно лишить меня полученных в течение 26 лет внешних отличий, которых суетность мне всегда была совершенно ясна, можно вычеркнуть меня из списков русских граждан, но нет силы, которая могла бы меня исключить из числа преданных сынов русской земли».

Его уволили со службы генерал-майором с мундиром, намекая на возможность возвращения. Но хитрая уловка не удалась — ловушка не сработала.

В Париже, где поселился Венюков, было много русских эмигрантов, по тем или иным причинам оставившим родину. С ним поддерживает дружеские отношения первая русская женщина-математик Софья Ковалевская, изобретатель Голубицкий, географ Кропоткин. Его избирают членом Французского,Лондонского, Женевского географических обществ, его работы переводят на английский, французский, немецкий, итальянский языки. На чрезвычайном собрании VIII съезда русских естествоиспытателей зачитали послание Венюкова, встреченное дружными аплодисментами. В России его помнили и знали.

Участвуя в вольной русской бесцензурной печати, он издаёт в Женеве «Исторические очерки России со времён Крымской войны до Берлинского договора 1855—1878 гг.». Книга сразу же запрещается царской цензурой.

Кипучая энергия, фантазия путешественника зовут его в новые странствия. С научными целями он отправляется в Индокитай, пересекает с севера на юг Алжир, изучает горные цепи Испании. Африка поразила его огненными плясками, рокочущим басом там-тамов и кровоточащей судьбой континента. Он становится свидетелем захвата Англией Египта, Бельгией — Конго, Францией — Алжира.

«Разумеется, насаждение европейской цивилизации среди африканских туземцев только пустой предлог для наглой эксплуатации последних. У «цивилизаторов» одна лишь цель: выжать из местного населения как можно больше соков, если можно — даже стереть его с лица земли или сохранить его в виде рабочего быдла»,— с негодованием пишет он, а будучи в Америке, сочувствует тяжкой доле негритянского населения: «Южные штаты суть истинные негро-истребители».

В18 81 году Венюков узнаёт о том, что в Париже живёт бывший генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьёв, под началом которого он совершил свои первые путешествия по Дальнему Востоку. Вспомнилась юность, робкие шаги в науку. Захотелось встретиться, поговорить.

Встреча состоялась. Муравьёв стар и болен. Оказалось, что ему тоже пришлось покинуть Россию не по своей воле — кто-то донёс о его давней дружбе с декабристами. Вскоре Муравьёв умер.

Тогда Венюкову приходит мысль написать завещание, чтобы при жизни распорядиться по своему усмотрению имеющимся состоянием. Он решает так: все деньги, которые останутся на день смерти, разделить поровну между родным селом Никитинским, станицей Венюково, названной в его честь на реке Уссури, и Русским географическим обществом. Причём средства, предназначенные крестьянам, по условию завещания могли быть использованы только на покупку земель общественного пользования, а средства, поступившие в распоряжение Русского географического общества, должны были использоваться на выплату ежегодных премий за лучшую исследовательскую работу по Дальнему Востоку. Свою библиотеку, около 1 200 томов, он завещал Хабаровску, в основании которого принимал участие. Нотариус официально зарегистрировал его волю.

В 1882 году в России организуется подписка на постройку памятника Н.Н. Муравьёву. За большие заслуги по освоению Амура к его фамилии добавляют — Амурский. Сбором средств на общественных началах занимался М.С. Волконский — сын известного декабриста. Он пригласил Венюкова быть главным редактором биографии Муравьёва-Амурского, но для работы над биографией требовалось хоть на короткий срок вернуться в Россию.

Страстно захотелось Михаилу Ивановичу вновь вдохнуть знакомый до боли горячий запах ржаного поля, посидеть на крыльце родного дома, послушать ночью звучную песню рязанского соловья. Он почти согласился, не в силах устоять перед искушением, и всё-таки нашёл в себе мужество отказаться, ибо всегда оставался верен своему слову: вернуться в Россию только на службу свободе...

Всю оставшуюся жизнь Михаил Иванович Венюков провёл в путешествиях. Он ещё успел побывать в Марокко, Занзибаре, на островах Корсика, Мадагаскар, Маскаренских, Антильских, Болеарских — почти во всех странах мира. В 1901 году в Амстердаме вышел последний, третий том его «Воспоминаний».

Ему многое удалось сделать в науке, у него было всё — прижизненная слава, почёт и уважение, приличное состояние. Только одного ему недоставало — родины!

Он умер в Париже 17 июля 1901 года.
Блестящая, накатанная лента шоссе, причудливо изгибаясь, все выше поднимается в горы. На самом верху, где трасса становится почти горизонтальной, высокий светлый обелиск острой вершиной вонзается в небо. Золотом выведены на нём строгие строки:

Михаил Иванович Венюков.
Николай Михайлович Пржевальский.
Владимир Клавдиевич Арсеньев.

Это перевал Венюкова. Он был здесь первым.

Николай Молотков

Насельники рязанских усадеб, 2007.

Перевал Венюкова
Метки: Разделы: 


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама