Ветер в паруса

Аватар пользователя admin
Версия для печатиВерсия для печати

Александр Павлович Авинов родился 18 марта 1786 года неподалеку от старинного города Касимова, в небольшой деревне Василёво, именуемой в бумагах того времени сельцом.

А.П. Авинов
А.П. Авинов

В деревеньке, насчитывающей «82 ревизских души», находилось родовое имение дворян Авиновых, ведущих свой род от новгородского боярина XVI в. Ионна Овина. Василёво было дано во владение прадеду Александра согласно указу Петра I в 1702 году, а затем передавалось по наследству. Александру оно досталось едва ли не сразу после рождения. «Я после своего родителя остался малолетним,— писал Авинов предводителю рязанского дворянства,— то имение... взято было в опеку в 1786 г.». Конечно, не просто малолетним, а младенцем. Тогда же, видимо, его увезли из Василёва, но, может быть, и позднее — уж очень расплывчато определение возраста «в малолетстве», к которому Авинов прибегает ещё в одном письме: «Оставив отеческий дом в малолетстве, я впоследствии, по смерти родителя моего, не мог отыскать в его бумагах грамоты на дворянство...».

Итак, Авинов в раннем детстве покинул Василёво, а вот когда именно и где жил в первые 10 лет жизни, неизвестно. Современников Авинова этот период его биографии, наверное, не интересовал. В его жизнеописании они сообщают, что в 10-летнем возрасте, то есть в 1796 году, он был определён в Морской кадетский корпус по протекции его дяди вице-адмирала Н.С. Скуратова, который до 1799 года служил на Балтийском флоте.

Первый малый морской вояж Александр Авинов сделал, добираясь из Петербурга в Кронштадт, куда был переведён после пожара 1771 года Морской кадетский корпус. Помещался корпус в большом, но малопримечательном здании. Это было старейшее учебное заведение России. Именоваться Морским корпусом стало с 1752 года, организовалось же в 1701 году в Москве как Навигационная школа, которая через 14 лет была переведена в Петербург под наименованием Академии морской гвардии.
Академия морской гвардии пользовалась большим вниманием Петра I. Он часто бывал в классах, знал всех выпускников, собственноручно составил план преподавания и требовал строжайшей дисциплины от учеников и преподавателей, даже сделал приписку, утверждая инструкцию для академии: «Для унятия крика и бесчинства выбрать из гвардии отставных добрых солдат, и быть им по человеку во всякой каморе во время учения, и иметь хлыст в руках, и буде кто из учеников станет бесчинствовать, оных бить, несмотря какой бы он фамилии ни был...».

Последний наказ неукоснительно соблюдался при всех последующих правителях, особенно при правнуке Петра I Павле. При нём бывшая академия перестала считаться привилегированным учебным заведением, и в корпус определяли своих детей только люди, очень преданные флоту. Император Павел (Екатерина II умерла в год поступления Авинова в корпус) не разделял мнения своего великого прадеда, что Россия должна быть морской державой. Он делал ставку на сухопутные войска, а основой любой военной подготовки считал, как известно, непременные экзерцизы — плац-парадную шагистику. Для экзерцизов он не пожалел даже прелестной лужайки перед своим загородным домом в Гатчине, превратив её в плац, а саму романтическую Гатчину в военный городок, чтобы без помех наслаждаться зрелищами военных парадов, звуками барабанной дроби, воинских команд и слаженным топотом марширующих. Увлечённость императора военной муштрой не могла не коснуться Морского кадетского корпуса. Будущие морские офицеры занимались шагистикой в ущерб обязательным морским дисциплинам.

Учебная же программа в корпусе была обширной и включала такие предметы: арифметику, геометрию, астрономию, морскую тактику, навигацию, артиллерию, корабельную архитектуру, механику, фортификацию, грамматику, риторику, философию, генеалогию, право, историю, географию, рисование, такелажное дело, фехтование, танцы, английский, французский, датский, шведский, итальянский языки. Иностранным языкам уделялось особое внимание, ибо, как считал адмирал Н.П. Голенищев-Кутузов, почти 40 лет,— до 1802 года, возглавлявший Морской корпус, «морской офицер в своей службе имеет частые сношения с иностранцами и, кроме того, для достижения совершенства в своем искусстве должен читать иностранные книги о мореплавании, каких книг на русском языке, кроме самого малого числа их, вовсе нет».

Почти пять лет изводила шагистика Александра Авинова, и лишь после смерти императора Павла учебная программа была изменена: упразднена шагистика, введены новые дисциплины — всеобщая и русская история, физика; расширены специальные курсы — теория морского искусства, кораблевождение.

Заслуга в этих переменах принадлежала Голенищеву-Кутузову, преподавателям, морским офицерам, придерживающимся передовых взглядов и старавшимся эти взгляды отстаивать при любой возможности.

Известно, что первый в мире труд по теории кораблестроения и кораблевождения — «Морская наука» — вышел в Петербурге и был написан выдающимся математиком и физиком Леонардом Эйлером, многие годы работавшим в Петербургской Академии наук. Эйлер был увлечен морским делом, серьёзно занимался оснасткой кораблей и даже намеревался стать лейтенантом русского флота.

Во время учебы Авинова книга Эйлера уже не была единственным учебным пособием по кораблевождению. Инспектор классов Морского корпуса, опытный моряк и педагог П.Я. Гамалея написал несколько учебников, наиболее значительные из которых «Теория морского искусства» и «Теория и практика кораблевождения».

Теория и практика, занятия в классах, вакации, мальчишеские шалости, юношеские споры — жизнь шла своим чередом. Семь лет учёбы прошли на фоне многих исторических событий. Смерть Екатерины П. Увольнение из армии и ссылка Суворова. Возвращение Суворова из ссылки и назначение его, по просьбе союзников, главнокомандующим русскими войсками в Италии. Итальянские походы русской армии. Государственный переворот во Франции. Сенсационные новости: Наполеон — первый консул, пожизненный консул, наконец — император. Государственный переворот в России. Жуткая кончина Павла, о которой кадеты шепчутся в дортуарах. Восшествие на престол Александра I. И, наконец, первое в истории русского флота кругосветное путешествие Ивана Федоровича Крузенштерна.

Об этом путешествии было много разговоров в корпусе. Говорили, что проект плавания Крузенштерн разработал ещё четыре года назад и подавал правительству, но проект попал к самому императору Павлу, который прочёл его и воскликнул: «Что за чушь!» Говорили, что, узнав мнение императора, Крузенштерн, однако, не отчаялся и сказал друзьям: «Ничего, я подожду и дождусь». И вот — дождался. Проект утверждён. Но одобрен лишь потому, что руководители Российско-Американской компании подсунули императору Александру хитро замаскированную взятку: предложили ему и его приспешникам стать членами компании, убедив, как выгодно предприятие. Компания же, наладившая со многими странами торговлю американской пушниной (в Америке её якобы видимо-невидимо), больше всех в России заинтересована, чтобы между русскими колониями и Петербургом было освоено прямое сообщение.

Вспоминались и военные заслуги Крузенштерна: 17-летним мичманом участвовал он в Гогландском бою и, когда на «Мстиславле» погибли почти все офицеры, стал помощником капитана. Гордились, что Крузенштерн — выпускник их корпуса. Примеряли его морскую судьбу на себя — и они не посрамят славы отечества, славы русского флота — скорее бы выпуск! Отчаянно завидовали совсем молодым участникам экспедиции мичманам Фаддею Беллинсгаузену и Отто Коцебу.

7 августа 1803 года Кронштадт провожал первую русскую кругосветную экспедицию, два построенных в Англии шлюпа — «Надежда» и «Нева». «Надеждой» командовал Крузенштерн, капитаном на «Неве» был его друг ещё по корпусу Ю.Ф. Лисянский.

А 18 сентября, провожаемые лишь близкими, покидали родину, отправляясь в Англию на долгих пять лет, юные мореплаватели Авинов, Дохтуров, Лазарев, Станюкович, Унковский. Трое из них впоследствии станут адмиралами.

Авинов к тому времени имел уже чин унтер-офицера. Его морская карьера начиналась стремительно: в 1801 году как лучший ученик, который «приобрёл общее расположение начальства успехами в науках и отличным поведением», он был произведён в гардемарины, а через год — в унтер-офицеры. Участвовал в трёх кампаниях, ходил по Балтийскому морю до Копенгагена и до Любека.

Самый младший в этой пятерке, 15-летний Михаил Лазарев, ближайший друг Авинова, ещё не успел привыкнуть к чину гардемарина. Этот первый морской чин М. Лазарев получил в знаменательную неделю празднования 100-летия Санкт-Петербурга.

С волнением наблюдали друзья церемонию чествования на празднике старого ботика Петра I. Того самого ботика, на котором Пётр обучался на Яузе азам морского искусства и сделал символом рождения русского флота. «От него,— сказал Петр,— при помощи божеской флот, на юге и севере, страх неприятелям, польза и оборона государству!» И, отдавая честь легендарному ботику, ни Лазарев, ни Авинов не думали, что и в их эпоху подобное малое судно возможно использовать для похода через неспокойное море и что одному из них именно на боте суждено совершить беспримерный морской переход.

Михаил Лазарев и Александр Авинов — в такой последовательности стоят эти имена рядом в истории русского флота. Единомышленники, соратники, друзья. Возможно, их дружба в какой-то мере повлияла на судьбу Авинова-мо-реплавателя. «Из незабвенных заслуг отечеству Михаила Петровича,— писал о Лазареве его современник капитан-лейтенант Лихачев,— самая великая и поистине бессмертная заслуга состояла, конечно, в том, что он умел передать дух, живший в нём, людям, избранным им, что он образовал целую семью людей, составляющих честь и славу нашего флота...» Авинов принадлежал к их числу.

Англия имела в то время лучший в мире флот. Иначе и быть не могло — море связывало островное государство с другими странами. С моря вторгались враги. Море открывало дорогу торговле. На нём обогащались, пиратствуя и захватывая новые земли.

Английские колонии появились в Америке, английским владением было объявлено восточное побережье Австралии, открытое Джеймсом Куком в 1770 году и ставшее двумя десятилетиями позднее местом ссылки. Райски теплая Австралия, адски холодная Сибирь — и то и другое одинаково пугало, но, кажется, английским ссыльным приходилось труднее: отрезаны от родины не верстами, не милями — бездной, стихией. Настоящих «морских волков» бездна не страшила. Недаром в Англии морякам поклонялись: и тем, кто плавал под флагом родины, и стоящим вне закона — пиратство поощрялось, если было выгодно государству. Пиратскими вылазками являлись, по существу, налёты английских судов на Копенгаген, которые официально определялись как славные успехи английского флота.

И едва ли не самым почитаемым человеком в Англии был тогда адмирал Нельсон. О подвигах его знали и будущие русские мореплаватели: в 1797 году в сражении при Сан-Висенте взял на абордаж два испанских корабля, через год, командуя эскадрой в Средиземном море, разгромил французский флот, отрезав армию Наполеона в Египте, изгнал французов из Неаполя. Юные русские гардемарины знали и о личной храбрости адмирала — в сражениях он лишился глаза и руки.


Шлюп "Диана"

В эскадру этого легендарного флотоводца и попал Александр Авинов.
Совершенствоваться в морском деле ему предстояло не в экспедициях к неведомым землям — в военных действиях против Франции и ее союзницы Испании. К этому времени Англия, Россия, Австрия и Турция объединились в очередную, третью коалицию для борьбы с общим врагом, и эскадра Нельсона устрашала его в Средиземном море.
Судьбе Авинова было угодно, чтобы он стал участником последнего боя прославленного адмирала.

Трафальгарское сражение, унёсшее за пять с половиной часов почти 9 тысяч жизней, стало для англичан нарицательным.

В августе 1805 года английская эскадра, в которую входило 27 линейных кораблей, закрыла франко-испанской эскадре выход из бухты города Кадиса, расположенного на атлантическом побережье Испании. 33 корабля противника были обречены на бездействие в течение двух месяцев, пока не получили приказа Наполеона любой ценой выйти из бухты и прорваться в Средиземное море. Повинуясь приказу, корабли покинули бухту и — встретили эскадру Нельсона.

В бою Нельсон использовал маневренную тактику, разработанную и впервые применённую адмиралом Ф.Ф. Ушаковым,— и у русских флотоводцев было чему поучиться.

Английская эскадра полностью разгромила франко-испанскую, которая потеряла 18 кораблей и около 7 тысяч моряков. Англичане понесли значительно меньшие потери, но лишились своего адмирала. На этот раз Нельсон получил в бою смертельную рану.

Большие, трагические потери Трафальгарского сражения предотвратили, может быть, ещё большие: лишившись эскадры, Наполеон не смог осуществить запланированную высадку французской экспедиционной армии на побережье Великобритании.

Как вёл себя в историческом сражении Авинов, что делал? Увы, можно призывать на помощь только фантазию. Мемуары писать ему было недосуг, да и в том возрасте, когда их пишут, у него стало плохо со зрением. Документов нет, воспоминаний очевидцев — тоже. О мирной же деятельности английских мичманов (Авинов произведён в мичманы Англии в июле 1804 года) английский писатель Г.Е. Меллерш в книге «Фицрой — капитан "Бигла"» рассказывает:

«Жизнь мичмана, как известно, нелегка, а в первые десятилетия XIX века она была особенно тяжкой. Как для тренировки, так и в наказание мальчиков отправляли на ванты — среди парусного вооружения мичман должен был чувствовать себя как дома, на любой высоте, в штиль и шторм. Каюта, где жили мичманы, была низкая, тёмная и тесная, пища — грубая и скудная. Они почти всё время страдали от голода, смягчаемого изредка обедами за капитанским столом и несколько чаще ночными походами, называемыми «фуржировка», которые, хотя и не поощрялись, допускались, по-видимому, для развития инициативы».

К этому следует добавить, что юный мичман Авинов надолго был оторван от родины и соотечественников. В общем, его практика проходила в экстремальных условиях. Так готовили русских моряков со времен Петра I. Подобным же образом стажировался и Крузенштерн. А годом ранее Авинова в Англию были направлены 12 лучших морских офицеров, и среди них земляк его, уроженец Рязанской губернии В.М. Головнин. 6 марта 1806 года они окажутся рядом в море: фрегат «Сигорс», на котором служил Головнин, соединится на время с английской эскадрой под командованием адмирала Коллингвуда, где находился Авинов.

Правда, не все стажёры побывали в таких переделках, как Авинов, который, счастливо избежав участи погибших в Трафальгарском сражении, вскоре попал в плен к испанцам.

Отказавшись от высадки десанта в Англии, Наполеон прибег к иным средствам: лишил возможности англичан торговать со странами, зависимыми от Франции, закрыв для них, таким образом, европейский рынок. Для английских торговых кораблей были закрыты порты. Суда подвергались нападению в море. Однако купцы, несмотря на блокаду, все же находили возможности для торговли: налаженные многовековые связи невыгодно было обрывать и их торговым партнёрам. Правительство Великобритании поддерживало инициативу, выделяло для сопровождения военные суда. Кроме того, английским военным судам вменялось в обязанность останавливать торговые корабли дружественных Франции стран и конфисковывать грузы. Единичные столкновения противников в море участились при переменном успехе.

Однажды ранним и не очень ясным утром с английского фрегата «Фиби», крейсирующего у Балеарских островов, заметили купеческое испанское судно. Тут же с «Фиби» на воду был спущен баркас. Капитан приказал Авинову остановить испанцев и овладеть кораблём. Однако выполнить приказ не удалось — корабль неприятеля при ближайшем рассмотрении оказался военным. При обстреле баркаса несколько матросов погибли, остальные были взяты в плен.

Авинова отправили на остров Мальорка, в Пальму — древний городок на юго-западном побережье.

В плену он провёл несколько месяцев. Потом состоялся обмен пленными, и в октябре того же 1806 года он опять был в английском флоте, участвовал в бомбардировке Булони. На родину вернулся 23 марта 1808 года, отметив своё 22-летие в море, под парусами.

От английских капитанов он привёз такую аттестацию: «Поведения хорошего, в должности усерден и оную отправляет с усердием». В том же году он получил ещё одну аттестацию: «В поведении хорош, должность свою знает, расторопен и рачителен, коего за особое удовольствие в команде своей иметь желаю». Это написал капитан Калинов, под командой которого Авинов ходил по Балтийскому морю до острова Гогланд на люгере «Великий князь».

Эта характеристика не раз ещё будет интерпретироваться другими капитанами в формулярном списке о службе и достоинствах Александра Авинова. Какая неформальная, живая оценка деятельности!

Однако не всегда высшее начальство удовлетворяло искреннее желание капитанов. За 11 лет, до своего кругосветного путешествия, Авинов сменил несколько судов: служил на люгерах «Великий князь» и «Ганимед», на фрегатах «Свеаборг» и «Амфитрита», на кораблях «Гамбург», «Быстрый» и «Орёл». Несколько самых значительных кампаний он совершил на фрегате «Свеаборг» под командованием Быченского.

В 1814 году, участвуя в опасной военно-морской операции, «Свеаборг» превратился в брандер, судно для сожжения вражеских кораблей. Наполненный горючими материалами, при малейшей оплошности он мог сам запылать гигантским костром. Пассивно стоять на вахте Авинову тоже не пришлось: фрегат-брандер участвовал в сражении, шёл под огнём Флиссингенской крепости и Брескенских батарей в устье реки Шельды, куда направлялся, чтобы защитить с моря находившиеся в Голландии русские войска. С Быченским же, уже на «Орле», после окончания войны, доставлял Авинов из Франции на родину русских солдат.

А вскоре Авинов стал участником полярной экспедиции. Было ему тогда 33 года, в официальных бумагах он именовался уже «лейтенант и кавалер», в 1816 году за 18 шестимесячных кампаний на Балтийском море получил первую свою награду — орден св. Георгия 4-го класса.

Успешно завершившаяся в 1806 году экспедиция Крузенштерна положила начало эпохе русских кругосветных плаваний. В следующем же году в дальний вояж отправился шлюп «Диана» под командованием В.М. Головнина. После него в кругосветном путешествии побывали в 1813—1816 годах М.П. Лазарев на «Суворове», в 1815—1818 годах О.Е. Коцебу на «Рюрике», в 1816-м отправился к берегам Америки Л. А. Гагемейстер на «Кутузове», а в 1817-м опять пошёл вокруг света на шлюпе «Камчатка» Головнин.
Растущие русские колонии, а они простирались от северных берегов Аляски до колонии Росс близ бухты Сан-Франциско, требовали прочных связей с метрополией. Эти связи можно было наладить только с помощью морского транспорта. К этому времени парусный флот достиг своего наивысшего расцвета, но и самые быстроходные корабли находились в плавании до Русской Америки и обратно не меньше трёх лет.

Следовало искать более короткий путь между Атлантическим и Тихим океанами. Предполагалось, что Азия не соединяется с Америкой (только предполагалось, доказательств ещё не было) и между океанами существует два пути — северо-западный и северо-восточный, то есть один проходит вдоль северных берегов России, другой — вдоль северных берегов Америки.

Предпринятые ещё в XVIII в. русскими мореплавателями (Берингом, Чириковым, Чичаговым, Сарычевым) попытки отыскать северо-восточный проход не были успешными. Не достигли цели Джеймс Кук и Чарлз Кларк, пытавшиеся обогнуть Америку со стороны Берингова пролива. Экспедиции Кука удалось дойти до 70° 13' северной широты. Кларк, уже без Кука, добрался, идя вдоль западного побережья Америки, до 69° и решил, что пролива, соединяющего океаны, вообще не существует. Эта экспедиция для обоих путешественников окончилась трагически. Как известно, Кука убили туземцы на Гавайских островах, а Кларк умер на корабле у берегов Китая, уже возвращаясь, и был похоронен в Петропавловске-на-Камчатке.

Оба английских исследователя были достаточно авторитетны, чтобы не считаться с их выводами и принять их неудачи как частный случай. Поэтому сложилось мнение, что Северный путь непригоден для судоходства и нет смысла снаряжать на поиски несуществующего прохода дорогие экспедиции.
Этого мнения не разделяли многие видные русские мореплаватели, и в частности Крузенштерн, который считал поиски Северного морского прохода «важнейшей задачей нынешней географии». По его инициативе была организована первая специальная экспедиция под командованием О.Е. Коцебу, того самого бывшего мичмана, которому посчастливилось пойти в первое кругосветное плавание.

Правительство отказалось отпустить деньги на бесперспективное предприятие, и деньги для экспедиции из личных средств дал бывший министр коммерции граф Н. П. Румянцев. Увы, из-за непроходимых льдов в Чукотском море, из-за болезни Коцебу она тоже цели не достигла. Но сделанные ею открытия (острова Румянцева, Сарычева, Шамиссо, заливы Шишмарёва и Коцебу) превзошли все оясидания и имели международное значение. Интерес к ним был так велик, что опубликованный отчёт о плавании сразу лее перевели на английский, немецкий и голландский языки. Но прежде чем он стал достоянием читателей, в Петербурге началась подготовка к новому путешествию в Арктику. Видимо, Крузенштерну и Сарычеву удалось убедить правительство в необходимости исследования и изучения полярных областей в обоих полушариях и добиться необходимых для этого ассигнований. И основным, убеждающим аргументом на сей раз были не интересы Российско-Американской компании, а усиливающееся английское соперничество, то есть соображения внешнеполитические. Англичане стремились ослабить влияние России на Американском континенте, ограничить, а лучше вообще исключить возможность русского арктического мореплавания, особенно у северных берегов Америки, С этой целью английскими политиками поддерживалась версия о непроходимости Северного морского пути и поощрялись попытки своих мореплавателей. В 1818 году в Англии на поиски «бесперспективного» пути были снаряжены две экспедиции, в 1819-м — ещё одна, под командованием Э. Парри, на судах «Грайнер» и «Гекла».

Новая русская экспедиция, подготовка которой активно началась в 1819 году, масштабами и целями превосходила английские, да и все предыдущие арктические. Она состояла из двух дивизий — Южной и Северной. Южной поручалось изучить районы южных широт и, если представится случай, сделать «открытия в возможной близости Антарктического полюса». Задача Северной дивизии конкретнее — продолжить поиски Северного морского прохода.

Кроме этого, дивизии должны были вести общегеографические наблюдения и исследования по единой программе. Нужно было также выяснить природу возникновения морских смерчей, причины образования льдов и айсбергов, изучить температуру и солёность воды на разных глубинах и в разных районах, приливоотливные явления.

Каждой дивизии выделялось по два судна. Южной — шлюпы «Восток» и «Мирный», Северной — «Открытие» и «Благонамеренный». Все шлюпы, в отличие от брига «Рюрик» Коцебу, построенного в Финляндии, отечественного производства. «Открытие» строилось в Санкт-Петербурге на Охтинской верфи. Его длина 32,46 метра, ширина 8,9 метра, водоизмещение примерно 580 тонн, экипаж 74 человека. «Благонамеренный» проектировался и первоначально строился на Охте как военный транспорт и назывался тогда «Свирью». Для экспедиции судно переоборудовали в Кронштадте и дали ему новое название. Бывший транспорт имел такие характеристики: длину 43,3 метра, ширину 9,14 метра, водоизмещение 885 тонн, экипаж: 81 человек.

Суда были деревянными, с обшитой медью подводной частью, и для плавания во льдах им добавили крепления.

Шлюпы переоборудовались, снаряжались, комплектовались экипажи, а руководителей экспедиции назначили, что называется, в последнюю минуту.
Крузенштерн в записке морскому министру предлагал назначить начальником Северной дивизии О.Е. Коцебу, а Южной Ф.Ф. Беллинсгаузена. Но у начальства свои соображения — в Южную дивизию назначается Ратманов, который в первом кругосветном плавании был старшим офицером на «Надежде».

Видимо, благодаря рекомендации Ратманова Авинов был зачислен в экспедицию. Одно время он служил под командой Ратманова на Балтике. Мог, конечно, и друг Авинова Михаил Лазарев, снискавший уже славу опытного морского путешественника, замолвить словечко. Желающих отправиться вокруг света было много. Участников отбирали из добровольцев, имеющих солидные рекомендации.

Своеобразный конкурс существовал и для матросов, «служителей», как их тогда называли. Адмиралтейств-коллегия предписывала главному командиру Кронштадтского порта: «Избрать служителей самых здоровых и не старше 35-ти лет, как более могущих перенести труды на море, а притом знающих сверх своей должности некоторые мастерства».

Неожиданно от участия в экспедиции отказался Ратманов, сославшись на здоровье. С Чёрного моря спешно отозвали Беллинсгаузена. Он прибыл в Петербург 23 мая. Надо сказать, что Беллинсгаузен, как, должно быть, и Ратманов, сомневался в успехе предприятия и своими сомнениями не побоялся поделиться с императором уже перед самым отплытием, на что якобы император ответил: «Посмотрим». Наконец был назначен и командир Северной дивизии — им стал Михаил Николаевич Васильев, которому в то время уже исполнилось 49 лет. Боевой офицер, он служил в отряде канонерских лодок, сражался с французами в районе Митавы (Елгавы), но опыта дальних плаваний не имел — дальше Средиземного моря не плавал.

Начальники дивизий одновременно являлись и капитанами шлюпов: Беллинсгаузен — «Востока», Васильев — «Открытия». Капитаном «Мирного» назначили М.П. Лазарева, «Благонамеренного» — Г.С. Шишмарёва, который в предыдущей полярной экспедиции был старшим офицером.

Случайно или преднамеренно друзья Лазарев и Авинов оказываются в разных экспедициях. Авинов утверждается старшим офицером на «Открытие». В одну с ним дивизию попадает младший брат Лазарева Алексей. В эту экспедицию Алексей Лазарев попал не столько из-за брата, сколько по ходатайству Шишмарёва, с которым дружил. В экипаж Шишмарёва его зачислили старшим офицером. Ему мы обязаны подробностями Северной экспедиции. На «Благонамеренном» он вёл личный дневник, на основе которого позднее написал книгу. Называлась она несколько громоздко: «Записки о плавании Военного шлюпа Благонамеренного в Берингов пролив и вокруг света для открытий в 1819,1820, 1821 и 1822 годах. Веденные Гвардейского экипажа лейтенантом, ныне Его Императорского Величества Флигель-Адъютантом и капитаном

2 ранга А.П. Лазаревым». Лишь через сто с лишним лет, в 1950 году, эта книга увидела свет.

Экспедиция снаряжалась в чрезвычайно короткий срок, всего за три месяца, март — май. Подготовительными работами в Северной дивизии руководили Шишмарёв, А. Лазарев, Зеленой и Авинов.

Наваринское сражение 8 октября  1827 года. Художник Л. Блинов
Наваринское сражение 8 октября 1827 года. Художник Л. Блинов

М.Н. Васильев особо отмечал деятельность Авинова: «Как я по обязанности начальника имел часто надобность отлучаться от приготовления шлюпа в С.-Петербурге по другим предметам, то приготовление шлюпа «Открытие» положено было совершенно во всём на лейтенанта... Авинова, и ему я обязан как за прочее вооружение шлюпа, так и всю отделку и размещение груза».

Кроме Авинова, на «Открытии» было ещё два лейтенанта — Павел Зеленой и Роман Бойль. В дивизию входил астроном Павел Тарханов, натуралист Фёдор Штейн и живописец Емельян Карнеев.

Снаряжением шлюпов занимались не только их команды: им помогали ежедневно три флотских экипажа. Работы было много: доставка продовольствия, одежды, астрономических приборов, боеприпасов (шлюпы были укомплектованы как военные суда: на «Открытии» поставлено шесть 12-фунтовых коронад и шесть трёхфунтовых пушек).

Большую часть груза поместили на «Благонамеренный». Но места и там едва хватило — в кладовые были превращены и кают-компания, и каюта капитана. А продовольствие бралось самое необходимое: сухари, мука, солонина, капуста квашеная — как зарекомендовавшее себя противоцинготное средство, масло, горох, питьевая вода. Запасы пищи предполагалось пополнять в пути. В инструкции Адмиралтейств-коллегий это подчёркивается особо: «Всевозможную также долженствует иметь заботу о доставлении вообще людям пищи и питья, для чего не упускать и малейшего случая, и во время пребывания при берегах снабжать экипажи лучшими съестными припасами посредством покупки наличными, а во время плавания в море ловом рыбы...».

Эта проникнутая заботой об участниках экспедиции инструкция скорее похожа на семейную записку-памятку, чем на официальный документ, и содержит наряду с рекомендациями даже кулинарные рецепты, к примеру: «Солонину прежде выварить паром в котле, наполненном морской водой, для отделения через то от неё всяких нечистот и жирных частиц, способствующих к скорейшему зарождению цинготной болезни; не совсем вываренная таким образом солонина, и положенная в кашицу, делает оную свежее и довольно вкусной». А все подобные приказы на кораблях отдавал старший офицер, он же следил за провиантом и его пополнением: для закупки продовольствия во время плавания экспедиции было выделено 100 тысяч рублей.

Кроме инструкции Адмиралтейств-коллегий, капитаны получили инструкции адмиралтейского департамента и морского министерства, открытый лист министерства иностранных дел к русским послам и консулам в разных странах, изложенные в специальном документе указания генерал штаб-лекаря, которые касались обеспечения экипажей необходимой одеждой (три комплекта зимней и летней одежды каждому участнику экспедиции), состояние гигиены на судах. Так, генерал-штаб-лекарь рекомендовал «стараться сколько возможно чаще очищать в судах воздух сквозным ветром... Снабжать сколько возможно более химическими аппаратами с нужными материалами, для очищения воздуха употребляемыми, в то время, когда сырая погода не позволяет делать проветривание». Предписывалось также два раза в неделю менять бельё, чаще проветривать постели.

Когда читаешь все эти советы и наставления, чувствуешь, что составлялись они не «штабными крысами», а людьми, хорошо знающими вкус кашицы с солониной, коварство южного солнца, гибельную сырость туманов. Много было говорено и написано о непосредственных участниках этого грандиозного научно-исследовательского предприятия, особенно о тех, кто входил в Южную дивизию, а те, кто готовил экспедицию за письменными столами, разрабатывал её план, выходил с ним к правительству, убеждал, доказывал, кто считал, наконец, сколько потребуется на шесть месяцев плавания пшена, риса, питьевой воды, кто рассчитывал, сколько денег выделить на подарки туземцам,— о тех история умалчивает. Сейчас не установить уже, кто рассчитывал сумму на подарки и определил их ассортимент, известно только, что на эти цели было отпущено 25 808 рублей. И чего только на них не накупили! Было и железо болтовое, и медь листовая, и проволока, и ткани, и топоры, и бусы, и стёкла от старых люстр, и каски драгунские, и даже пуговицы — всё с учётом спроса на Гавайских и прочих дальних островах.

Наконец все подготовительные работы в Северной дивизии закончились. Начальник дивизии Васильев получил приказ командира Кронштадтского порта А. В. Моллера: «Как шлюпы готовы и всем уже снабжены, то морской министр поручил мне предписать вам при первом благоприятном ветре сняться вверенному вам отряду шлюпов с якоря и следовать в назначенный путь. А как ветер стоит теперь благополучный, то предоставляю вам с отрядом шлюпов «Открытие» и «Благонамеренный» отправиться непременно сего же 2 июня».

Но в этот день суда не покинули рейда: ждали вторичного посещения морского министра маркиза де Траверсе. Снялись с якоря 3 июля вечером. Первыми двинулись «Восток» и «Мирный». У «Открытия» произошла досадная заминка: никак не удавалось поднять якоря, пришлось вызывать на помощь катер. Двинувшиеся суда провожал морской министр на яхте «Торнео». Вообще проводы были необычайно торжественными: масса провожающих на бастионе Купеческой гавани, музыка, пушечная пальба, цветы, флаги — и всё не стихийно, не экспромтом, торжества организовывал флотский начальник Кронштадтского порта контр-адмирал М П. Коробка, будущий тесть Авинова.

«Открытие» ответило на приветствие прощальным салютом. И вот уже славный город Кронштадт, щит Петербурга, как его называли, остался позади. Праздник кончился — на шлюпах начались обычные морские будни, которыми живут «люди, видящие перед собой одни необозримые пространства воды и неба, отделённые многими тысячами вёрст от любезного Отечества и только одной доской от бездны...».

11 июля шлюпы Северной дивизии прибыли в хорошо знакомый почти всем участниками экспедиции Копенгаген. Через сутки появились на рейде «Восток» и «Мирный». Восемь дней отдыха, во время которого офицеры экспедиции посещали русского посланника П.И. Николаи в его загородном доме, побывали в театре и зверинце. Восемь дней работы — приобретение карт и лоций у датского контр-адмирала Левенорна, более удобное размещение груза на судах — и снова в путь.

Погода отличная, ясная, с умеренным северо-восточным ветром. Через десять дней достигли английского города Портсмута. Шлюп «Открытие» бросил якорь близ острова Байта, остальные прошли на Спитгедский рейд, где стоял возвращающийся на родину после кругосветного путешествия шлюп «Камчатка», которым командовал В.М. Головнин.

В Портсмуте произошла еще одна встреча. Вскоре после ухода «Камчатки» на рейд пришло также возвращающееся из кругосветного плавания судно Российско-Американской компании «Кутузов» под командованием Л.А. Гагемейстера. Гагемейстер рассказал, что в его экипаже, уже на обратном пути, умерло 11 человек и направлявшийся в Петербург бывший главный правитель русских поселений в Америке Александр Андреевич Баранов, двадцать пять лет прослуживший в Русской Америке. В последние годы из-за болезни и преклонных годов он не раз просил об увольнении. Дважды ему посылали замену, но заместители умирали в дороге. Наконец, Гагемейстер, назначенный третьим преемником, доставил долгожданный приказ, но домой Баранов не вернулся. Не родная северная земля приняла тело его — воды Индийского океана.

Вспоминали в связи с этим о горестной участи и одного из организаторов и участников первого кругосветного путешествия главного ревизора американских владений Николая Резанова, умершего по дороге из Америки в Петербург, в Красноярске...

В Лондоне экипажи приобрели недостающие астрономические приборы, метеорологический и физический инструмент, закупили консервов, запаслись сосновой эссенцией, суслом и патокой для противоцинготного пива, набрали свежей воды, тщательно осмотрели шлюпы, сделали кое-какой ремонт и проверку навигационных приборов, а затем распрощались с Англией.

1 сентября миновали Лизардские маяки. Вот тут только и произошло их настоящее прощание с родиной, с земной твердью. «У многих из нас показались слёзы благодарности и привязанности к отечеству...» — записал А. Лазарев в дневнике.

В океане пути дивизий разошлись. Южная направилась к Канарским островам, оттуда потом должна была двинуться к Бразилии. Северная взяла курс к мысу Доброй Надежды — посещение Бразилии первоначально в планы Васильева не входило, затем, однако, он передумал, объяснив своё решение необходимостью пополнить запасы риса и воды.

В течение двух месяцев шлюпы находились в центре пустынного водяного круга. Как бы ни менялась их скорость, сколько бы ни удавалось за сутки пройти, круг оставался неизменным и замкнутым. Порой казалось, что шлюп раскачивается на одном месте, и, спотыкаясь о него, движутся лишь волны, да в высоком небе плывут облака — единственные и постоянные спутники.

Океан встретил путешественников штормом, продолжавшимся пять дней. Чтобы не потерять друг друга в кромешной тьме, когда дня не отличишь от ночи, на шлюпах жгли фальшфейеры. И всё-таки разминулись. В полном неведении о судьбе «Благонамеренного» экипаж «Открытия» добрался до экватора.

1 ноября Северная дивизия прибыла в Рио-де-Жанейро. Первая встреча с экзотическим городом, с новым материком — её ждали с нетерпением.

«Только что село солнце, на западе показались высокие синие горы, и мы, подгоняемые попутным ветром, быстро приближались к земле. Море было совершенно спокойным, и, так как ветер дул в корму, мы делали тринадцать узлов. Наступила ночь, и, как всегда в тропиках, когда небо покрыто облаками и ни луна, ни звёзды не рассеивают густой мрак, всё поглотила тьма; за кормой тянулась длинная и абсолютная ровная сверкающая дорожка — след быстрого движения корабля, а вокруг носа до самого конца бушприта взметалась искрящаяся пена, при свете которой можно было читать»,— так поэтично описывает приход в Рио-де-Жанейро английский капитан Фицрой, на судне которого «Бигль» плавал начинающим натуралистом Чарлз Дарвин.

Фицрой, впервые побывавший в Бразилии несколькими годами позже Северной экспедиции, в восторге от Рио-де-Жанейро и его окрестностей и, подчеркивая экзотику бразильской гавани, описывает остров, «похожий на гигантскую оранжерею, так великолепны и душисты были там кусты, такие экзотические росли там цветы и деревья».

На русских офицеров ни город, ни его окрестности такого впечатления не произвели. Город показался тесным, был он уже достаточно крупным — 145 тысяч жителей, грязным — из-за привычки горожан лить нечистоты прямо на улицу, под ноги прохожим. И дышалось в этом чужом городе трудно: воздух был спёрт и неприятен. Островки и сады близ него не предстали райскими уголками, и запомнились не великолепные бабочки, а болезнетворные песчаные блохи.

Такая разница во впечатлениях объясняется отчасти тем, что в Рио-де-Жанейро русские моряки стали свидетелями жуткого зрелища — торговли неграми, которых доставляли судами, в основном английскими, из Африки. Привыкшие к крепостному праву в России, многие и сами имевшие крепостных, русские офицеры не могли, тем не менее, без сострадания видеть, в каких нечеловеческих условиях содержится живой товар. А. Лазарев описывает эти условия очень подробно, вот несколько строк этого описания:

«На судах, приходивших в Рио-де-Жанейро с невольниками, сделаны были в трюме, к борту клетками нары из которых в каждую влезал негр через узкое четвероугольное отверстие, и там лежал он, запертый вьюшкой и запором. Таким образом нагружали их иногда вместе до 900 человек... негров из трюма во время плавания не выпускали ни для каких нужд и надобностей... умершие лежат в своей норе по два и три дня сряду. На том из судов, бывших при нас у Рио-де-Жанейро, где находилось 747 негров, умерло 150, на другом из 850 — 217, а в третьем из 450 — 45.

Присматривающие за ними и их порядком не выпускают из рук ни на минуту жёсткого кнута».

В этом рабовладельческом порту в последний раз участники Южной дивизии и Северной были вместе. За три недели стоянки пополнены запасы провизии: рис, сахар, мясо, ром. Взяты дрова и вода, осмотрены и отремонтированы шлюпы, поверены хронометры. Они поверялись на специально отведённом для астрономических наблюдений острове. На нём поставили палатки, где жили астрономы и штурманы всех четырёх шлюпов.

Безостановочный переход через два океана, от Рио-де-Жанейро до порта Джексон (Сидней), длился 87 суток. Подобный по продолжительности рейс, от бухты Столовой до Петропавловска-на-Камчатке, совершил прежде лишь экипаж «Дианы» под командованием В.М. Головнина. И не раз за эти 87 дней обрушивались на моряков шквалы, а под новый год пришлось сражаться с настоящим ураганом — «стоя против ветра, нельзя было ни глядеть, ни дышать свободно. Визг и треск такелажа и рангоута был ужасен. Новый год... встретили сильной грозой и дождём. Часто находили шквалы, и за одним из них, весьма жестоким, последовал град, продолжавшийся около часа...».

Были в этом походе и приятные события — большое удовольствие путешественникам доставила встреча с китами. Их увидели, когда спустились от мыса Доброй Надежды к югу, ко льдам. А вообще-то океаны знакомить со своими обитателями не спешили. Птичка на рее была редкой и желанной гостьей.

Кронштадский рейд. Художник А. Боголюбов
Кронштадский рейд. Художник А. Боголюбов

Тоску по живой природе, по земной тверди утоляли в Сиднее, куда «Открытие» пришло 18 февраля, а «Благонамеренный» тремя днями раньше. И опять отдых чередуется с работой. Ремонтируются и красятся шлюпы, заготавливаются дрова — их приходится рубить самим, как и доставлять воду, которой в Сиднее мало, вновь поверяются хронометры. Кроме того, ведутся и исследовательские работы. Описывается природа, население, порт и гавань, осматриваются ближайшие города, делаются даже открытия. Натуралист Штейн находит большую пещеру и называет её Левсонова — в честь коменданта Сиднея Левсона, штаб-лекарь Заозерский обнаружил в бухте порта скелеты доисторических животных.

Васильев составляет подробный отчёт о пребывании в Австралии и, в частности, пишет:

«32 года как колония сия восприняла своё начало под названием Новая Южная Валисская земля, командор Филипс был в 1788 году первый основатель
её. Им начат город Сидней и некоторые ещё селения. Привозимые из Англии преступники обоего пола умножают ежегодно население области. Миновавший срок (своего) заточения свободен возвратиться в Англию только на свой счёт, и как на это требуются значительные издержки, кои многие не в состоянии сделать, то и поселяются тут же, однако приезжают селиться и по собственной воле». И ещё заметки о населении, которого с аборигенами в 1820 году стало 31 571 человек: «...все старания губернатора образовать диких, привязать к европейцам остаются тщетными: они с семейством кочуют, ходят совершенно нагие... питаются рыбой и черепокожими, у разведённого огня проводят ночи в лесу». Не забывает Васильев сообщить и об экономике Австралии: «Из Валисской земли вывозят шерсть и китовый жир, который достают у берегов Новой Зеландии. При нас было десять купеческих судов». Сведения эти будут позднее включены в пособия по географии и зарубежной истории.

Месяц в Австралии пролетел незаметно. В северном полушарии начиналась весна, надо было спешить к Камчатке, чтобы в этом же году приступить к выполнению главной задачи экспедиции. 15 марта шлюпы вышли из Сиднея и направились сначала на северо-восток, а потом, пройдя западнее архипелага Фиджи,— на север, причем было решено двигаться порознь. «Открытие» взяло курс на Камчатку, а «Благонамеренный» — на Калифорнию.

Свой 34-й день рождения Авинов отмечал в Тихом океане, опять на судне — в который раз.

В начале апреля разошедшиеся суда неожиданно встретились и ещё месяц шли по Тихому океану вместе. Путь проходил по той его части, где много различных островов. Не все они были известны европейцам. 16 апреля с «Благонамеренного» просигналили «Открытию», что видят острова. Первым их обнаружил Фелист Потапов, находившийся в то время на салинге. Расположенные на южной широте 8° и восточной долготе 178° 20', острова эти не значились на карте. Оказалось, что они населены. Суда легли в дрейф, чтобы познакомиться с островитянами, которые вышли им навстречу на четырёх лодках. Подняться на «Благонамеренный», который оказался ближе к берегу, островитяне не решились, и для знакомства с ними и вручения подарков была спущена на воду шлюпка. В качестве парламентера отправился лейтенант Игнатьев. Островитяне приняли его доброжелательно и в знак расположения потерлись с ним носами. О дружелюбии можно было судить и по зелёной ветви, которую как символ мира держал один из прибывших.

Вот как описывает островитян капитан «Благонамеренного» Шишмарёв в своем рапорте Васильеву:

«...росту все среднего, а некоторые большого, дородны и довольно красивы, цвета тёмно-бурого, имеют на поясе повязку из кокосовых волокон, украшенную красными лентами из своей материи... тело их, лоснящееся от кокосового масла, которым они мажутся, казалось, совсем не расписано... головной убор состоял из волос, собранных к темю в пучок и украшенных цветами... повыше локтя, на руках, почти все имели привязанные белые раковины. Женщины ни одной в лодках не было... лодки у них, противу многих островитян южного моря, сделаны гораздо хуже.

...Орудие их состояло в деревянных пиках с зубцами, весьма дурно обработанных, из чего судить можно, что народ сей весьма миролюбив и мало орудия употребляет...».

К железу островитяне не проявили никакого интереса — оно не было им известно.

Рассчитывая, что, не рискнув подняться на «Благонамеренный», островитяне — их было 16 человек, может быть, посетят «Открытие», Шишмарёв снялся с дрейфа. Но те так и не отважились.

Суда спешили продолжить движение к цели и не стали задерживаться у островов. По предложению Васильева открытые острова были названы Группой «Благонамеренного». Карнеев зарисовал их, и этот рисунок позднее Васильев направил морскому министру: «Снятый вид при сём... имею честь препроводить».

6 мая пути шлюпов опять расходятся. «Благонамеренный» направляется к острову Уналашка, где должен взять переводчиков для предстоящего общения с народами севера и купить байдарки из шкур морских животных, которые удобны на морском прибрежном мелководье. «Открытие» идёт к Петропавловску-на-Камчатке. Встречу капитаны шлюпов назначают в заливе Коцебу, у берегов Северной Америки.

Начиная от 30-й параллели до Камчатки «Открытию» сопутствует ненастная погода. Появляются туманы. По ходу судна попадаются плывущие стволы деревьев, столкновение с которыми чревато неприятностями. На воде возникают какие-то странные красные пятна, оказывающиеся при ближайшем рассмотрении скопищем насекомых. Встречается масса птиц.

3 июня, проплавав 11 месяцев, экипаж «Открытия» вновь прибыл к берегам России, к городу, возникновением и названием своим обязанному экспедиции Беринга. «Святой апостол Пётр», «Святой апостол Павел» — так назывались пакетботы Беринга и Чирикова, направившиеся 4 июня 1741 года к неизведанным берегам Америки из гавани, названной ими Петропавловской.

Принимал офицеров «Открытия» Петр Иванович Рикорд, три года уже пребывающий на посту начальника Камчатской области, в прошлом выпускник Морского кадетского корпуса, участник кругосветного плавания на шлюпе «Диана». Путешественники доставили ему из Петербурга книжные новинки, и среди них первые восемь томов «Истории государства Российского» Карамзина. Надо сказать, что на шлюпах были скомплектованы довольно приличные библиотеки: преисполненные чувством патриотизма, книготорговцы отпускали свой товар по сниженным ценам.

В Петропавловске не задержались, поспешили в залив Коцебу, к отправной точке, откуда следовало теперь проявить «всемерное старание к решению великого вопроса касательно направления берегов и прохода в сей части нашего полушария».

Встреча шлюпов состоялась у острова Шамиссо. Вместе пошли на север, вдоль американского берега, взяв курс к мысу Крузенштерна, и почти достигли его — видели, а потом погода внезапно переменилась: возник густой туман, скрыл берег, скрыл друг от друга шлюпы. На «Открытии» палили из пушек, чтобы показать своё местонахождение, но ответных выстрелов не слышали. К вечеру появились первые льды. Туман усиливался. Услышанные наконец выстрелы «Благонамеренного» показали, что он где-то недалеко, но где — определить было невозможно, А между тем льды становились всё более сплошными. Был момент, когда «Открытие» едва не затёрло ими. Ветер прекратился, и течение понесло шлюп во льды, пришлось спускать гребные суда и отбуксироваться.

Но это происшествие не остановило моряков. Они продолжали продвигаться на север, пока, как явствует из судового журнала, не «увидели лёд, а во втором часу пополудни подошли к самим льдам... сколько зрение с салинга могло простираться, вперёд по горизонту был всё лёд неразделённый; тогда мы находились на широте 710 6'». То есть «Открытие» продвинулось выше Ледяного мыса, определённого Д. Куком. Васильев хотел его осмотреть — существовало предположение, что от Ледяного мыса берег Америки тянется далеко на восток и, возможно, соединяется с Гренландией, да и вообще относительно направления берегов Америки не было ясности. Но высадиться на мыс, даже близко подойти к нему из-за льдов не удалось. Пришлось возвращаться.

Так далеко на север прежде не забиралось ни одно судно. Васильев со своим экипажем превзошел достижения Кука — продвинулся севернее на 65 километров. Эта удача обнадёживала, воодушевляла — решили, что препятствия временны и на следующий год удастся пройти ещё дальше, а может быть, и найти Северный проход.

У Ледяного мыса живописец сделал несколько пейзажей. «Льды, омываясь волнениями, представляли из себя разные фигуры: иные были высотой над водою до 15 футов...» — записано в судовом журнале.

Благополучно встретившись у мыса Лисбурн, экипажи шлюпов исследовали свободный ото льда берег, нанесли на карту побережье Аляски от мыса Лисбурн до мыса Крузенштерна, провели океанографические исследования, наблюдали за льдами и определили то, чего раньше никто не замечал,— льды всё время движутся, существуют довольно сильные течения, направленные к востоку. Наличие этих течений и их направленность, по мнению Крузенштерна, как раз и могли служить доказательством свободного сообщения между океанами. Таким образом, было установлено, что никакого перешейка, соединяющего Азию и Америку подо льдом,— нет.

Начинающаяся ранняя северная осень заставила исследователей прекратить работы и направиться на зимовку. Её планировали провести в Сан-Франциско, но вначале мореплаватели побывали на острове Уналашка, где сделали кое-какие перемещения провизии с одного шлюпа на другой, собрали и заквасили конский щавель, который также считался действенным средством против цинги.

21 сентября прибыли на остров Ситха, в Новоархангельск, бывший центром Российско-Американской компании, столицей Русской Америки. Здесь в большой деревне с крепостью и судостроительной верфью, с казармами и складами, жило примерно полторы тысячи человек русских и туземцев. При выборе места для поселения основатель его, Баранов, прежде всего руководствовался дешевизной и обилием строительного материала и многого не учёл.

«Весь остров покрыт горами и каменными холмами, нет нигде ровного места. Леса непроходимы. Деревья по каменному грунту, не имея достаточной глубины для распространения кореньев, стоят нетвердо и уступают первому сильному порыву ветра. На разрушении их вырастают другие, и часто ветви их, образуя новое дерево, той лее участи подвергаются, и таким образом они, падая одно на другое, высокие холмы образовали. Нельзя ступить ни шагу, чтобы не провалиться. Расчищать такие леса требует много времени и много людей, огнём истребить невозможно. Разрушительная сила сия не имеет действия над лесами Ситхи, вечная сырость напитала их...» — так описывал леса острова лейтенант флота, позднее известный декабрист Д.И. Завалишин, несколько раз побывавший в тех местах. Есть строки о лесах близ Новоархангельска и у А Лазарева: «Ситха весьма изобилует лесом: все горы, долины и островки оным покрыты, состоит же он по большей части из ели, лиственницы...».

Завалишин считал, что место для главного поселения в Русской Америке выбрано неудачно — Новоархангельск очень удалён от остальных русских деревень на американском побережье, что в оборонительном отношении крайне невыгодно. Замечания эти справедливы. Уязвимость крепости в военном отношении обнаружилась ещё в 1804 году, когда подверглась нападению индейцев и была занята ими. Оборонявшие крепость (тогда она называлась Архангельской) погибли. Нападение было спровоцировано моряками Соединенных Штатов. Во всяком случае, Лисянский, прибывший на «Неве» к острову Кадьяк через два года после нападения и принявший затем участие в военных действиях по возвращению Ситхи России, свидетельствует, что во главе индейцев стояли «три матроса, принадлелеащих к Соединенным американским областям. Они, оставя суда свои, сперва вступили в службу компании, а потом перешли к нашим неприятелям».

Лазутчики и шпионы не успокоились, хотя и получили достойный отпор. Впрочем, отпор получили индейцы: американцы покинули их в трудную минуту. Корабли Соединенных Штатов постоянно крейсировали у русских берегов Америки, купцы, минуя посредничество компании, за бесценок скупали на побережье меха и продавали их в Китае. Один такой забредший с неясными целями в российские воды корабль видели с «Открытия». Случай этот имел немалое политическое значение, поэтому о нем тут же рапортовал морскому министру начальник Камчатки капитан 1-го ранга П. И. Рикорд:
«Американское... судно встретилось... 20 июля в Беринговом проливе с фрегатом «Открытие», при прекрасной, совершенно летней погоде, на просторном и чистом горизонте Старого и Нового Света, берега были в виду. Американец не без изумления увидел прекрасное военное судно, салютовал развевающемуся российскому флагу. Эхо, разнося ответные выстрелы с фрегата «Открытие» по горам видных берегов, повторяло в первый ещё раз россиянами ознаменованное владычество на водах несчастным, но по заслугам бессмертным Берингом открытых...».

Разрушенная в 1804 году крепость была вскоре отстроена русскими колонистами, руководимыми Барановым. Стала она называться Новоархангельской и сделалась административным центром края, быть может, как раз «назло надменному соседу». Завалишин предлагал перенести центр Главного правления Русской Америки на остров Кадьяк, в гавань Св. Павла. Это предложение будет высказано несколькими годами позже пребывания Северной дивизии на Ситхе. Пока же, иллюстрируя экономическую нецелесообразность того, чтобы крупный посёлок, город находился на острове Ситха, наши путешественники по очень высокой цене закупили на нём продукты. «В Ситхе,— пишет Лазарев,— купили коров, по 200 рублей за каждую, кур покупали по 8 рублей за штуку». Для сравнения — жалованье Авинова составляло тогда 65 рублей в месяц, так что восьмирублевая курица была ему явно не по карману, не говоря уже о тех, кто не получал жалованья старшего офицера...

В Новоархангельске экспедиции нужно было собрать мореходный бот, части которого были погружены еще в Кронштадте на шлюп «Благонамеренный». Дубовый, с медной обшивкой бот со всеми принадлежностями весил около 2 тысяч пудов. Предполагалось использовать его как основное средство передвижения по мелководью при описании побережья.

Сборка бота в Новоархангельске началась сразу же. Работами руководил лейтенант «Благонамеренного» Игнатьев. Он был весьма сведущ в инженерных делах, да и те, кто собирал бот, не занимались чем-то непривычным: из Петербурга специально для сборки отрядили в дивизию адмиралтейских плотников и тиммермана. Кроме того, чтобы ускорить работу, к ней ежедневно привлекалось 10—15 матросов с «Открытия». И всё-таки до отхода шлюпов на зимовку бот собрать не удалось. Игнатьеву с его бригадой пришлось остаться в Новоархангельске.

В Сан-Франциско шлюпы пришли 6 ноября, и опять отдых представлял собой лишь смену занятий, лишь пребывание на твёрдой почве, о которой рано или поздно начинает мечтать даже самый преданный морю человек, и опять никто не сидел сложа руки. Вновь были разбиты палатки-обсерватории, вновь очень тщательно ремонтировались шлюпы, исправлялся такелаж и рангоут, заменялись паруса. Велись и исследовательские работы, в которые входили опись залива и геодезическая съёмка. Заготавливались продукты, для сушки сухарей сложили даже специальную печь.

Новый год встречали при совершенно летней погоде. «Климат в Калифорнии так хорош, что тамошний скот имеет во все времена года подножный корм, только в генваре и феврале бывает тощ от голоду. Впрочем, сие происходит от лености испанцев, ибо ни один из них не вздумал запасти сена»,— заметил А. Лазарев.

«Проведя в порте Св. Франциска три месяца и восстановя изнуренные силы команд, вышел я оттуда 12 февраля и поплыл для отыскания островов Рико-де-Оро и Рико-де-Плата. Прошед по параллелям 35 до 28° широты и сделав разности долготы на 32°, не нашёл я ни малейшего существования оных... Поелику в марте месяце рано ещё было плыть на север, то решился я провести несколько дней у Сандвичевых островов, откуда апреля 7-го направил я путь свой в Ново-Архангельск»,— из рапорта Васильева.

16 мая 1821 года «Открытие» вернулось в Новоархангельск. Бот был уже готов. На следующий же день на нём отслужили молебен, на котором присутствовали команды обоих шлюпов, после чего новое судно спустили на воду. В ознаменование этого события крепость и стоявший в порту бриг Соединенных Штатов салютовали семью выстрелами. Через две недели экспедиция уже на трёх судах покинула остров Ситху. Причём бот шёл не только самостоятельно, но и выводил на буксире из гавани «Открытие». Командиром нового судна был назначен Авинов.

У каждого судна была теперь своя конкретная задача. «Благонамеренный» держал курс на мыс Шелагского, открытый Дежнёвым, чтобы искать проход вдоль берегов Азии. «Открытие» вновь направлялось к берегам Северной Америки, чтобы попытаться отыскать проход там. Бот в поисках не участвовал. Во льды ему не идти, и цели его на первый взгляд кажутся достижимыми. Они чётко сформулированы в предписании Васильева Авинову:

«Поручая вам опись берега на мореходном боте от мыса Невенгама Бристольской губы до мыса Дарби Нортон-Зунда, предлагаю следующее: с получением сего предписания немедленно отправиться для исполнения порученной вам описи. Я буду вас ожидать до семнадцатого числа сего месяца у острова Стуарда либо у мыса Дарби в Нортон-Зунде для соединения.

Главный предмет предстоит вам тот, чтобы вы осмотрели весь сей берег и определили его положение, как до сих пор никем из путешественников не был ещё за мелководьем описан».

Помимо этого предписания Авинов получил ещё записку Васильева, в которой тот даёт ему понять, что не сомневается в успехе поручаемого предприятия и в которой не боится лишний раз похвалить Авинова, понимая, что похвалой, выданной даже авансом, добьёшься большего, чем административной угрозой «в случае невыполнения...». В записке Васильева говорилось: «20-летняя опытность ваша на море, всегда с отличной похвалой продолжая свою службу, удостоверяет меня, что вы все усердие приложите к исполнению предписания, вам данного, и как искусный офицер флота сбережёте порученных вам чинов и служителей и вверенный мореходный бот».

О том, как выполнялось предписание и с какими трудностями пришлось столкнуться команде бота, мы узнаем сегодня из рапорта Авинова Васильеву:

«С порученным мне ботом 6-го числа июля вышел из Бристольской губы, взял курс к мысу Невенгаму, 8-го числа ветер NW усилился, развело большое волнение, не могли держаться, спустились за мыс Невенгам и в проливе Гагемейстера стали на якорь. Исправив бот, что было нужно, 10-го числа вышли из пролива, пользуясь хорошей погодой, описывали берег до мыса Невенгама и от оного к северу. В залив Добрых Вестей пришли 11-го числа июля, по 10-му пункту данного мне предписания, собрал достоверные сведения от тамошних жителей, что по всему американскому берегу к северу, сколько им известно было, обитает един народ. Показания же бывшей в сих местах береговой экспедиции 1818и1819 годов, предпринятой Американской компанией из Кадьяка, будто к северу от реки Кускохан по матёрому берегу живёт какой-то европейский народ, оказались совершенно ложны. 13 июля вышел из залива Добрых Вестей, промеривая по тракту своему глубину, придерживаясь к северу, находил во многих местах мелководные банки, а некоторые должны в малую воду обсыхать. Бывши в заливе Добрых Вестей, заметил между возвышением и понижением воды разность до 13 футов. 15-го числа ветер сделался от О крепкий, потом отошёл к S; погода была пасмурная с дождём, развело большое волнение, между банок легли на якорь, постояли 16 и 17-го числа. Находя плавание поблизости банок опасно, бот в грузу ходит 4 фута, при боковых ветрах и с малым волнением не может удержаться на ветру, грунт неудобный для якорного места в открытом море. От серых погод и тесноты на боте у служителей стали оказываться признаки цинготной болезни. Во избежание худых последствий решился 18 июля оставить опись, взяли курс к Камчатке...».

В своем рапорте Авинов упускает кое-какие подробности и по-военному смягчает краски, умаляя из скромности свои заслуги. Рапорт — только констатация фактов, без всяких эмоциональных оттенков. А между тем бот приставал к острову, который не значился на картах. Оказалось, что на нём уже поднят русский флаг. Незадолго до прихода бота там побывал шлюп «Открытие». Васильев нанёс остров на карту и назвал его именем своего судна. Авинов описал остров и его население. Вероятно, и наблюдения Авинова вошли затем в отчёт, подписанный Васильевым.

Об острове в официальном документе сказано: «...в широте 59° 54', долготе 193° 17' нашли остров длиной 40 миль, и хотя жители оного никогда не видели европейцев, но были так смелы, что приезжали к нам на судно. Через толмачей узнали мы, что обитаемый ими остров называется Нуний-Вак... Жители Нуний-Вак... среднего росту, телом стройны, видом похожи на жителей прочих частей Северной Америки, весьма миролюбивы... носят платье одинакового с ними покроя, из оленьих и птичьих кож; главный промысел их составляют олени, лисицы, песцы, зайцы, киты и рыба разного рода».

В первые дни плавания вдоль побережья бот встретился с бригом «Головнин» Российско-Американской компании. Лейтенант Хромченко, капитан брига, производил опись восточного берега Берингова моря. Именно в то время В. С. Хромченко открыл мыс на берегу Северо-Американского материка, к западу от залива Кускоквим. Этому мысу по предложению Васильева было дано имя Авинова.

Какое-то время бот и бриг шли вместе. Хромченко отметил в судовом журнале: «Условясь с Авиновым держаться до залива Нортон-Зунда, в 5 часов вступили под паруса и вскоре в густой пасмурности потеряли из виду мореходный бот». Это произошло, видимо, до того «волнения», о котором вскользь упоминает Авинов. Он пишет лаконично «волнение» — на самом же деле, по утверждению натуралиста экспедиции Штейна, «вытерпело сие столь малое и мелкое судно такой шторм, который бы и большего размера (судну) угрожал опасностью и гибелью».

Заканчивая свой рапорт, Авинов пишет: «...в Петропавловский порт прибыли 19-го, о чём вашему высокоблагородию честь имею доложить. Выбранный из журнала экстракт и карту описи от острова Гагемейстера до залива Добрых Вестей с означенными на оной банками при сём препровождаю. Лейтенант Авинов». А переход до Петропавловска занял месяц. И это была не увеселительная прогулка под парусами — неспокойное море, скудная пища, голод и холод, и нет возможности обогреться, высушить одежду, больные в команде — того и гляди, не окажется ни одного способного держаться на ногах. Этот беспримерный для малого судна переход Авинов был вынужден предпринять (на встречу с «Открытием» он опоздал), чтобы сберечь людей. Можно, наверное, было бы дождаться, когда за ними придут, когда их разыщут, но промедление порой смерти подобно. Из двух зол он выбрал худшее и — выиграл. «Совершено плавание неслыханное малого мореходного, длины не более 46 с 1/2 футов имеющего, бота поперёк всего Камчатского моря, от берегов Америки до Петропавловской гавани на полуострове Камчатке, известным флотским офицером, капитан-лейтенантом, что ныне капитан 2-го ранга, Авиновым»,— так писал, перечисляя успехи Северной дивизии, Штейн.

Экипаж Авинова пришёл к месту сбора в Петропавловск первым, не потеряв в плавании ни одного человека. Всего же за путешествие в Северной дивизии умерло девять человек, трое — на «Открытии», в том числе мичман Галл, плававший с Авиновым на боте. Он умер в Рио-де-Жанейро, по дороге на родину, на восьмой день болезни, которую определили как нервную горячку.

Все суда Северной дивизии собрались в Петропавловском порту 21 сентября.
Выяснилось, что и на этот раз шлюпы не нашли Северного прохода. «Открытию» удалось продвинуться до 70° 40' северной широты и 161° 27' восточной долготы, и то шлюп едва не был затёрт льдами. «Благонамеренный» смог добраться до мыса Сердце-Камень — дальше его тоже не пустили льды...

В Петропавловске бот передали начальнику Камчатки Рикорду. Везти его назад в собранном виде не было возможности, да и смысла: свою роль он уже сыграл. Рикорд назвал бот «Александром», видимо в честь императора, но ведь и Авинова так звали. И, как главное место действия, бот принимал участие в торжествах по случаю 100-летия издания в России морского устава — на нём был отслужен торжественный молебен, после которого все стоящие в гавани суда и крепость произвели салют.

Петропавловская гавань, Камчатка
Петропавловская гавань, Камчатка

15 октября Северная дивизия двинулась в обратный путь: мимо Сандвичевых островов, острова Суворова, вокруг мыса Горн, к Рио-де-Жанейро, далее как прежде, и прибыла на малый Кронштадтский рейд 1 августа 1822 года, в полдень, проведя в кругосветном плавании три года и четыре недели.

Шлюпы «Восток» и «Мирный» вернулись к родным берегам двумя годами ранее, сделав величайшее открытие века, обнаружив шестую часть света — Антарктиду. И на фоне этого открытия успехи Северной дивизии казались более чем скромными. Заявление же Васильева: «Дальнейшее преследование к северу было остановлено непреодолимым оплотом льдов, может быть, современных миру» — одними было воспринято как капитуляция перед встретившимися трудностями, другие склонны были видеть в нём утверждение — прохода нет, льды монолитны и, возможно, вообще покрывают перешеек между Азией и Америкой, не напрасно же Васильев писал — «современных миру». А слова эти были просто гиперболой: моряки того времени не скупились на образность.

Таким образом, роль экспедиции Васильева в освоении Арктики была умалена, и не случайно поэтому в «Отечественных записках» в защиту дивизии выступил некто, скрывающийся под псевдонимом «Кронштадтский житель», со статьёй «Об успехах Северной экспедиции под командою капитан-лейтенанта Васильева», а в записках Штейна «Краткое начертание успехов Северной дивизии 1818—1822» содержится и явный упрек в адрес не желавших заметить эти успехи: «Легко рассуждать о плавании кругом света и к полюсам, Северному и Южному, в тёплых покоях среди семейств, приятелей, знакомых, но чувствовать десятикратную смерть, зияющею пастью глядящую на без того заживо во гроб погруженных мореходцев, едва ли с тою живостью себе тот представит, кто не бывал в море между ужасными ледяными колоссами, превышающими вышину мачт...».

Успехи экспедиции подчеркивали Литке, Корнилович, Крузенштерн, считавший, что ей впервые удалось доказать существование Северного морского прохода, установив сильные течения к востоку.

Так что же было проделано Северной дивизией, одним из самых активных участников которой являлся Авинов? Она дальше всех предыдущих экспедиций продвинулась на север; обследовала и нанесла на карту побережье Русской Америки от мыса Лисбурн до мыса Крузенштерна и участок северо-западного берега Бристольского залива и залива Добрых Вестей; одновременно с экспедицией Хромченко фактически открыла полуостров Аляска, выступающий на 150 миль к западу, и начала его исследование, которое позднее завершит однокашник Авинова М.Н. Станюкович на шлюпе «Моллер»; описала острова Св. Павла и Св. Георгия, пролив Гагемейстера; исследовала берега Чукотки от мыса Сердце-Камень до мыса Дежнёва и описала в её районе остров Св. Лаврентия; открыла остров Унивак и группу островов «Благонамеренного»; опровергла несколько географических заблуждений. Совсем не мало!

Что же касается освоения Северного прохода и Северного морского пути, который почти в два раза короче других морских путей из Европы до Чукотки, то впервые плавание по нему с запада на восток совершила шведская экспедиция под командованием Н. А. Норденшельда в 1878—1879 годах на пароходе «Вега». И шла «Вега» этим коротким путем до Берингова пролива два года — пришлось зимовать у побережья Чукотки, так как сомкнувшиеся льды преградили путь к проливу. Первой экспедицией, прошедшей Северным морским путем из Архангельска до Петропавловска-на-Камчатке за одну навигацию (1932 год) стала экспедиция во главе с О. Ю. Шмидтом. В её распоряжение был предоставлен ледокольный пароход «Сибиряков», которым командовал капитан Воронин. Поход «Сибирякова» длился два месяца и пять дней. Такого короткого срока, конечно, не могли далее вообразить мореплаватели XIX века. Мечта, владевшая моряками несколько столетий, наконец осуществилась.

Интересно, что в конце похода «Сибирякова» стихия севера как бы перебросила мост из настоящего в прошлое: льды обломали лопасти корабельного винта, потом повредили гребной вал, и пароходу в последние дни путешествия пришлось идти под парусами: их спешно сшили из брезента, которым был накрыт уголь в трюме. Так, под чёрными парусами, и подошёл «Сибиряков» к Петропавловску...

Члены Северной экспедиции были представлены к наградам и различным поощрениям. Всем им назначили прибавку к жалованью в размере оклада, получаемого во время путешествия, «пока на службе находиться будут». Таким образом, кроме денег, получаемых по чину, до конца дней своих получал Авинов ещё 780 лейтенантских рублей в год. Получил он и повышение в 1823 году. А вот ордена не получил. Не получил ордена и капитан «Благонамеренного» Шишмарёв, и лейтенант «Открытия» Стогов, хотя в рапорте начальнику Морского штаба контр-адмиралу А. В. Моллеру о заслугах участников экспедиции и представления их к наградам Васильев заслуги этих троих отмечает особо... Об Авинове он, в частности, пишет: «...капитан-лейтенант Авинов службой своей, отличными способностями... заслуживает особого внимания начальства».

Так — радостями и огорчениями — закончилось кругосветное путешествие Александра Павловича Авинова.

Пять следующих лет Авинов служит в Кронштадте, на берегу, получив назначение в 23-й флотский экипаж под начало капитан-командора Кандлера. На Балтийском флоте было 27 таких экипажей, в каждом примерно 800 человек. Вскоре Авинов и сам стал командиром одного из них — 1-го — и отличился на этом посту как решительный и отважный организатор при тушении сильного пожара в городе в июне 1826 года.

Береговая жизнь не обходила Авинова значительными событиями, причём в этот период многие из них носили сугубо личный характер. В 1824 году он сделал предложение дочери вице-адмирала Коробки Елизавете Максимовне и получил согласие. Брак оказался не только долгим, но и, как утверждали современники Авинова, счастливым. Через год у Авиновых родился сын, Василий.

В июне 1825 года Авинов наконец вышел в Балтийское море в качестве командира судна. Рейс — от Кронштадта до острова Гогланд и обратно. Всего два с половиной месяца плавания, но проведено оно так, что адмирал Крон с восторгом отметил: «Истинно искусный и неутомимый морской офицер, должность командира исполняет к совершенному удовольствию, и всегда счастливым почитаю быть начальником столь отличного капитана».

Фрегат, на котором выполнялся этот рейс, назывался «Лёгким», но каким непростым оказался для его командира путь к капитанскому мостику... Первый капитанский выход в 39 лет — даже по нынешним временам очень зрелый возраст. Что-то всё-таки было в жизни Авинова со знаком минус. Что-то, задержавшее на 11 лет в лейтенантах, заставившее вычеркнуть его фамилию из списка представленных Васильевым к наградам... Политические взгляды, неблагонадёжность — вот первое, что приходит в голову, когда думаешь об этом.

Но 14 декабря 1825 года, когда на Сенатскую площадь вышло более тысячи матросов и офицеров, Авинов не присоединился к выступившим, хотя и находился в это время в Кронштадте. И этот поступок или напротив — отсутствие поступка правительство, по-видимому, засчитывает Авинову уже со знаком плюс — он получает новый 84-пушечный линейный корабль «Гангут». Одна за другой сыплются на командира «Гангута» монаршие милости — благодарность, благоволение (существовала такая форма поощрения — «монаршее благоволение»). Разумеется, эти отличия Авинов получает не только за то, что оказался вне подозрений. Хотя, окажись он под подозрением, милости и поощрения не последовали бы, ведь попал же в опалу после 14 декабря блестящий придворный моряк Алексей Лазарев.

Авинова отмечают за образцовый порядок на «Гангуте», чистоту — сверхчистоту, надо понимать, так как чистота на корабле — норма; отмечают за безупречное выполнение командирских обязанностей, за отличное искусство управления кораблём и экипажем, проявленное в манёврах, которые были генеральной репетицией перед ожидавшимися военными действиями. Манёвры проходили в мае, а уже в октябре того лее 1827 года состоялось сражение в Наваринской бухте, у юго-западного побережья полуострова Пелопоннес.

В 1821 году в Греции началось национально-освободительное движение против турецкого ига, длившегося почти 300 лет. Европейские страны-союзницы — Россия, Англия и Франция — по разным политическим соображениям поддерживали Грецию.

Заинтересованная в обладании Чёрным морем и свободным выходе в Средиземное, Россия больше своих союзниц нуждалась в ослаблении Османской империи, а потому и решительнее всех поддерживала греков. К этому примешивались ещё и религиозные соображения — интересы православной церкви.

В выступлениях Англии против контрреволюционной турецкой интервенции было больше демагогии, чем истинной государственной заинтересованности. Министр иностранных дел Каннинг, лицемерно провозглашавший, что все народы должны пользоваться свободами, подобными тем, какие установлены-де в Англии, на самом деле преследовал корыстную личную цель — прослыть либералом в расчёте на поддержку в либеральных кругах Англии и Европы. Однако речи министра, произносимые в официальных кругах, воспринимались как точка зрения правительства и благодаря этому оно выглядело в глазах недальновидных соседей весьма демократичным. Выгоду в политике Каннинга усматривала и нелиберальная буржуазия: ослабление Османской империи перераспределяло силы на мировом рынке и сулило укрепить позиции Англии. Правда, только сулило, ибо при усилении влияния России на Чёрном море эти надежды могли и не осуществиться.

Франция желала ослабления Турции, потому что мечтала упрочиться в Египте, однако её пугала возможность возрастания влияния России на Балканах и Ближнем Востоке.

Но, несмотря на противоречия в истинных целях союзников, в 1827 году в Лондоне была заключена конвенция, требующая предоставить Греции независимость.

К этому времени в Греции, кроме турок, находились и египтяне. Турецкий султан, будучи не в состоянии собственными силами подавить движение повстанцев, призвал на помощь своего египетского вассала, и тот направил к Пелопоннесу свыше 50 судов, оснащённых 2 220 орудиями, и большой десантный отряд.

Россия настаивала на решительных действиях и была готова, если союзники откажутся от поддержки, выступить самостоятельно. На Балтике готовилась к походу в Средиземное море военная эскадра. В неё входило девять линейных кораблей, восемь фрегатов, три корвета, всего — 20 судов. Весь же русский флот тогда насчитывал примерно 120 боевых единиц. Командовать эскадрой назначили ученика и сподвижника Ф.Ф. Ушакова адмирала Д.Н. Сенявина, который в конце царствования Александра I попал в опалу и значился в отставке.

«Гангут» включился в эскадру Сенявина. 10 июня 1827 года эскадра вышла из Кронштадта и взяла курс на Портсмут. Оттуда, убедившись в поддержке союзников, Сенявин направил к берегам Греции только восемь судов — четыре линейных корабля и четыре фрегата. Эту новую, самостоятельную эскадру возглавил контр-адмирал Л.П. Гейден. Флагманом её стал линейный 74-пушечный корабль «Азов», капитаном которого был М.П. Лазарев. Среди экипажа «Азова» находились будущие прославленные морские командиры ПС Нахимов, ВА. Корнилов, В.И. Истомин. Нахимов следил за управлением парусов и командовал орудиями на баке, мичман Корнилов распоряжался тремя пушками нижнего дека, обязанности гардемарина Истомина не были определёнными.

На 84-пушечном «Гангуте», самом мощном в огневом отношении судне эскадры, артиллерией командовал П.Ф. Анжу, известный исследователь новых земель, возглавлявший вместе с ФП. Врангелем в 1820—1823 годах арктическую экспедицию на северо-восток Сибири и участвовавший в Военной экспедиции по описи северо-восточного берега Каспийского моря. Во время Наваринского сражения он будет контужен, но не уйдет от орудий, не передаст командования — один из подвигов русских моряков во время этого исторического боя. Началом им послужил поступок молоденького мичмана Александра Домашенко, совершённый на пути к Пелопоннесу.

В шторм, когда русские суда проходили у берегов Сицилии, с «Азова» упал за борт матрос. И тотчас же ему на помощь бросился Домашенко — он читал в это время в кают-компании и несчастье увидел случайно, из окна. Смалодушничай он, состорожничай — некому было бы упрекнуть, как некому было и удержать от опрометчивости. Спасти моряков команде не удалось. Сообщая об этом геройском и трагическом случае другу, Нахимов писал: «О, любезный друг, какой великодушный поступок! Какая готовность жертвовать собой для пользы ближнего! Жаль, очень жаль, если этот поступок не будет помещён в историю нашего флота...».

Опасения Нахимова оказались напрасными. У чугунной стелы, воздвигнутой в 1828 году в Летнем саду Кронштадта, и сегодня останавливаются прохожие, отдавая почести человеку, вошедшему в историю не только флота — Отечества за один миг своей короткой жизни.

Это был первый подвиг в эскадре, и его от всех последующих отделял лишь месяц.

1 октября суда союзников встретились в Ионическом море, близ острова Занта (Закинф). Командование объединенной эскадрой принял бывший сподвижник Нельсона английский вице-адмирал Кодрингтон, как старший по званию.

Английских судов было 11 — три линейных корабля, четыре фрегата, корвет и три брига. Французы вступили в эскадру семью судами — три линейных корабля, два фрегата, два корвета. Флот противника состоял из трёх линейных кораблей, 23 фрегатов, 42 корветов, 15 бригов, 8 брандеров. Кроме того, в Наваринской бухте находилось более 50 транспортов и купеческих судов, оснащённых орудиями. К тому же стоящий в бухте на якоре, в три линии в виде полумесяца, неприятельский флот поддерживали с флангов Наваринская крепость и батареи острова Сфактория.

Несмотря на превосходящие силы противника, командование союзной объединённой эскадры направило командующему турецко-египетским флотом и войсками Ибрагиму-паше ультиматум о прекращении военных действий в Греции. Турки ответили убийством парламентёра. Союзники приняли решение войти в бухту.

В приказе о наступлении Кодрингтон указал диспозицию судов таким образом, что русские оказались в самом невыгодном положении — в центре бухты, против 66 турецких — самых активных — судов. И скорее всего, не случайно Кодрингтон нарушил порядок следования в бухту, хотя и поступал он в данном случае подобно тому, кто рубит сук, на котором сидит. Объединенная эскадра должна была входить в бухту двумя кильватерными колоннами, правой и левой одновременно. Кодрингтон повёл за собой английские и французские суда, не дождавшись русских, составлявших левую колонну. Вот по ней-то, когда она входила в бухту, турки и открыли перекрёстный огонь, перед тем пропустив правую колонну без единого выстрела. Стреляли из крепости, с острова, со стоящих в первой линии турецко-египетских кораблей. Ядра, бомбы, книпели, картечь, огонь брандеров, закрывавший небо пороховой дым — так были встречены русские суда.

Вот как эта «оплошность» вице-адмирала комментируется в Историческом журнале русской эскадры: «Трудно угадать, почему адмирал Кодрингтон, решивший единодушно и нераздельно действовать с союзниками, не дождавшись левой колонны, пошёл в порт одной только правой, тогда когда бы ему надлежало вступать туда с обеими. Английский адмирал, сего не соблюдавший, подверг русскую эскадру всему огню неприятельской канонады и поставил тем представителя оной в великое затруднение тем, что он во мраке густого дыма, под сильным перекрёстным огнем неприятеля должен был вводить и устраивать оную».

Несмотря на сложность обстановки, русские суда заняли места точно по диспозиции, бросили якоря, убрали паруса, причём, как отмечается в журнале, выполнили всё это «с таким искусством и точностью, что оное принесло бы честь и тогда, если бы это делали в обыкновенное время при всех для сего благоприятных обстоятельствах».

Правда, описывая в частном письме начало сражения, Нахимов сообщает, что не всем судам удалось одновременно занять назначенные места: «Надобно тебе сказать, что «Гангут» в дыму немного оттянул линию, потом заштилил и целым часом опоздал прийти на своё место. В это время мы выдержали огонь шести судов, и именно всех тех, которых должны были занять наши корабли. О, любезный друг! Казалось, весь ад разверзся перед нами! Когда же «Гангут», «Иезекииль» и «Александр Невский» заняли свои места, тогда нам сделалось несравненно легче».

Как только флагман подал сигнал: «Открыть огонь!» — с «Гангута», стоявшего левее его, полетели ядра в флагманский фрегат тунисского адмирала Тахир-паши, в турецко-египетские бриги и корветы. «За сим,— вспоминает один из участников сражения,— капитан Авинов, заняв место, ему назначенное, и действуя по фрегату Тахир-паши, произведя в то же время сильную пальбу по корветам и бригам... много вспомоществовал к истреблению врага».

Исход боя решился за четыре часа, к вечеру 8 октября, но обстановка в бухте продолжала оставаться опасной. Сознавая поражение, турки и египтяне сжигали свои оставшиеся на воде суда, превращали некоторые из них в брандеры и, как смертельно раненные звери, бросались на победителей. «Гангуту» пришлось отразить два таких нападения.
Правда, фрегат египетского адмирала, начинённый горючими веществами, столкнулся с кораблем Авинова случайно. Глубокой ночью его отнесло переменившимся ветром на середину бухты и повалило на «Гангут». По приказу Авинова фрегат тут же взяли на абордаж. Египтяне безуспешно пытались поджечь «Гангут» и, отчаявшись, подожгли свой фрегат, рассчитывая такой ценой погубить и самый большой русский корабль, и суда, стоявшие поблизости от него.

Чтобы предотвратить их гибель, Авинов приказал сняться с якоря. Рискуя каждую минуту взлететь на воздух, команда «Гангута» отбуксировала горящий фрегат к берегу, освободилась от него и, прорубив ему дно, потопила. При этом пришлось ещё гасить на своём корабле переметнувшийся всё-таки огонь. Второй турецкий фрегат-брандер, пытавшийся столкнуться с «Гангутом» уже намеренно, удалось потопить, не дав ему приблизиться. Всего экипаж под командованием Авинова уничтожил самостоятельно четыре вражеских судна.

60 судов, 7 тысяч человек — таковы потери турок и египтян в этом сражении. Союзная эскадра сохранила все свои суда, хотя многие из них получили значительные повреждения. А убитых и раненых у неё было почти в 10 раз меньше. В русской эскадре погибло 59 человек и 198 было ранено, и среди них контр-адмирал Гейден, получивший контузию в голову.

«Кровопролитнее и губительнее этого сражения,— пишет Нахимов,— едва ли когда флот имел. Сами англичане признаются, что ни при Абукире, ни при Трафальгаре ничего подобного не видали».

Ново-Архангельск. Рисунок И. Вознесенского
Ново-Архангельск. Рисунок И. Вознесенского

Потери союзников не были напрасными — вскоре после Наваринского сражения Османская империя признала независимость Греции.

За этот бой, «в честь достохвальных деяний», флагман эскадры «Азов», команда которого потопила пять судов противника, получил высшее боевое отличие — кормовой Георгиевский флаг — и стал называться гвардейским кораблём. До него ни одному судну такое отличие не присваивалось.

Отмечая заслуги участников сражения, Гейден в своей докладной царю пишет: «Не нахожу достаточно выражений, дабы изъяснить в. в-ву храбрость, присутствие духа и усердие капитанов, офицеров и нижних чинов, оказанные ими во время кровопролитного сего сражения, они дрались, как львы, против сильного и упорного неприятеля, а в особенности отличились капитаны Лазарев, Авинов, Свинкин, Богданович и Хрущёв».

Признавая заслуги Авинова, командующие английской и французской эскадрами представили капитана «Гангута» к наградам своих стран. Французский орден св. Людовика с бантом он получил уже 3 декабря 1827 года, англичане наградили его орденом Бани, командорский крест от короля Греции был вручён Авинову только через восемь лет после сражения. На сей раз и на родине не обошли с наградой: он получил орден св. Владимира III степени, чин капитана 1-го ранга, а вскоре был назначен командиром 5-го флотского экипажа в Кронштадте и линейного 110-пушечного корабля «Император Пётр Первый», не сошедшего ещё со стапелей.

Говорят, капитаны мечтают о назначении на строящийся корабль. Молено как-то влиять на ход строительства, что-то менять в конструкции, заводить на новом корабле свои порядки, не ломая прежних.

Однако плавать Авинову на новом корабле не пришлось. И вообще его капитанская деятельность этим назначением завершилась. У правительства изменились планы: он был послан в Америку для знакомства с тамошним судостроением и покупки корабля, оснащённого новейшими приборами.

Морские державы к этому времени накопили некоторый опыт строительства колёсных пароходов. Появились пароходы и в России. В основном пассажирские, и первые четыре из них, начиная с 1820 года, курсировали меледу Петербургом и Кронштадтом, а с 1828 года появился ещё один — из Одессы в Евпаторию. Строились и военные пароходы. К концу первой четверти XIX века в русском флоте было пять пароходов с двигателями от 32 до 80 лошадиных сил. Не зависящие от силы и направления ветра, эти суда, однако, уступали парусным в остойчивости и были более уязвимыми в военном отношении, так как колёсный вал их и часть колеса находились выше ватерлинии. Так что морские державы, признавая, что будущее за пароходами, продолжали совершенствовать парусные суда.

Надо сказать, что по количеству судов и их оснащению Россия в то время уступала своим союзницам, и это положение не могло не волновать правящие круги во главе с Николаем I, который считал, что «Россия должна быть третья по силе морская держава после Англии и Франции и должна быть сильнее союза второстепенных морских держав». Для улучшения создавшегося положения был организован «Комитет образования флота», в который вошли Моллер, Сенявин, Пустошкин, Грейг, Ролеков, Крузенштерн, Беллинсгаузен и Ратманов.

Комитет разработал программу дальнейшего развития флота. В соответствии с ней были составлены в 1826 году последние штаты парусного флота — 446 судов. «Это число судов будет... без отягощения государству в рассуждении содержания... весьма достаточно не токмо к обороне... но и для нападательных, военных действий в случае надобности в оных»,— пояснял глава комитета Моллер.

Поездка Авинова в Америку тоже была частью этой программы. Блестяще выполнив задание, он вернулся в октябре 1830 года на родину, уже контр-адмиралом. И вскоре получил новое назначение — в Севастополь, командиром 3-й флотской бригады, получив под командование около 2 тысяч человек.

Севастополь к этому времени уже сделался главной базой Черноморского флота, крупным военным и торговым портом. Но оставался ещё очень неустроенным городом, плохо укреплённым с моря и суши, и состоял в основном из крытых соломой и камышом белёных мазанок, да к тому же и не имел в достаточном количестве пресной воды. Её доставляли из колодцев, расположенных в отдалённых от города балках. Плохо было и с продовольствием.

Незадолго до приезда Авинова в Севастополе произошло восстание, так называемый холерный бунт, поводом к которому послужил введённый в связи с возможной эпидемией карантин, а причиной явились притеснения властей, произвол купцов, взвинтивших цены на самые необходимые продукты. Восстание подняли мастеровые флотских экипажей. К ним присоединились вооруженные матросы и солдаты, городская беднота. Восставшим удалось захватить город и удерживать его пять дней. После подавления восстания более 1500 его участников предстало перед военным судом. Многих из них затем прогнали через строй, семерых расстреляли.

Командовать бригадой, экипажи которой были свидетелями, если не участниками восстания, было нелегко. И вряд ли можно было добиться успехов палочной дисциплиной. А успехи имелись.

Три года прослужил Авинов в бригаде и за будничную службу в мирное, в общем-то, время получил орден св. Станислава I степени.

И еще одно знаменательное событие произошло в этот период его службы и жизни. В феврале 1832 года он получил отпуск на целый год.

Авинов провёл его в Рязанской и Тамбовской губерниях. Состоялось, пожалуй, единственное его большое сухопутное странствие вместе с семьей — годовалым Серёжей, трехлетней Александрой и семилетним Василием. И мелькали перед ними полосатые вёрсты, один постоялый двор сменялся другим. Радость сухопутного путешествия во время отпуска вскоре сменилась заботой: Авинову предстояло отыскать доказательства своего потомственного дворянского происхождения. Человек прожил дворянином 44 года, и вдруг кто-то где-то высказал подозрение, что благородный по всяческим служебным аттестациям морской офицер, контр-адмирал — не имеет благородного происхождения, самозванец, столько лет вводивший благородных людей в заблуждение. Служебное положение Авинова уже давало ему право на дворянство, но речь шла о том, что дворянином он числился задолго до этого, будучи гардемарином и даже простым кадетом. Подозрение надо было немедленно снять.

Итак, перед ним была Рязань 1832 года, уже перешагнувшая строениями неширокую, в обрамлении ракит и огородов, речушку Лыбедь. Город был разбит на кварталы, как Петербург, с прямыми центральными улицами, со зданиями в стиле классицизма, с прекрасным старинным кремлём и величественным Успенским собором, с больницей, театром, типографией.

И хоть нет документов, отмечавших визиты Авинова к губернатору и предводителю дворянства, визиты он всё-таки делал и произвёл приятное впечатление на губернскую знать, и потому было дано указание — внести фамилию контр-адмирала в шестую часть Дворянской родословной книги (в неё записывались только потомственные дворяне, непотомственные должны были довольствоваться третьей). Правда, внесли временно, пока он не представит документа, подтверждающего родство с Никитой Игнатьевичем Авиновым, прадедом.

Авинов искал документы в старом отцовском бюро в Василёве, листал метрические книги и исповедальные в Василёве и Касимове и ничего не смог найти. Однако жив был его родной дядя, брат отца — Андрей Павлович, живы были двоюродные братья — касимовские помещики, и все они значились в этой пресловутой шестой части, и, конечно, готовы были подтвердить родство. Успокоенный, он покинул Касимов.

Авинов был уверен, что приедет ещё в этот город: возьмёт опять отпуск или когда выйдет в отставку. И, убеждая себя в этом, по дороге к Тамбову рассказывал сыну Василию слышанные в детстве от матери, от василёвской няньки предания о касимовском хане Симоне Бекбулатовиче, которого Иван Грозный венчал царским венцом, и тот «царствовал» два года; о необыкновенной красавице Фиме Всеволжской, выросшей в Касимове дворянской дочке, что стала вдруг царской невестой, да не сумела сделаться царицей, ясеной царя Алексея Михайловича, потеряв под венцом сознание, и за эту оплошность была выслана с домочадцами в Сибирь; о знаменитом шуте царицы Анны — Балакиреве, который нашёл в Касимове последнее пристанище. Рассказывал и не думал, что сам будет причислен к касимовским знаменитостям и станет одним из тех, кого потомки назовут гордостью земли Рязанской.

Побывать в Рязани и Касимове Авинову больше не довелось. До рязанских краёв добирались лишь его письма. Не раз пришлось писать предводителю дворянства Рязанской губернии Н.Н. Реткину — запись в шестой части Дворянской родословной книги, не подтвержденная документом, потеряла силу.

Казалось бы, в чём загвоздка — брат его двоюродный имеет прадедом этого самого Никиту Игнатьевича, стало быть... Ан нет! Началась бюрократическая волокита, затянувшаяся на долгие годы. Благодаря ей, однако, в Рязанском областном государственном архиве собрались интересные документы об Авинове — его письма, письма сына, который продолжал тяжбу о дворянстве и через 50 лет после смерти отца.

Прислал Авинов в Рязанское дворянское депутатское собрание и свой формулярный список. В этом документе, на фоне каллиграфического почерка какого-то писаря, особенно бросается в глаза сделанная чёрной тушью малоразборчивая приписка непосредственного начальника Авинова. Прежде чем подписать формуляр, начальник торопливо прибавил несколько коротеньких строчек: «При весьма благородном поведении, должность начальника штаба Черноморского флота и портов исполняет с особенным усердием и деятельностью». И в этой оценке, данной наспех, нет дружеского преувеличения. Дружеского — потому, что формуляр подписан М.П. Лазаревым, который занимал тогда должность главного командира Черноморского флота и портов Чёрного моря.

На Чёрном море Лазарев оказался несколько позднее Авинова. В 1832 году его назначили начальником недавно созданного штаба Черноморского флота. В этой должности Лазарев прослужил год, а затем сменил переведённого в Петербург А.С. Грейга, который долгое время был бессменным главным командиром Черноморского флота, военным губернатором Николаева и Севастополя. Заняв новый пост, на освободившуюся должность Лазарев рекомендовал Авинова. Правительство утвердило представление. Авинов стал начальником штаба Черноморского флота и переехал с большой семьёй в Николаев, где находилось в те годы Черноморское адмиралтейство.

Штабная работа не заперла Авинова в стенах служебного кабинета. Он часто выходил в море. Осматривал порты, посты брандвахты в Керчи и Феодосии, длительное время командовал 2-й практической эскадрой Черноморского флота, крейсируя по Чёрному морю на корабле «Анапа», на котором имел свой флаг. Под его руководством в 1837 году успешно прошли всеобщие манёвры Черноморского флота, высоко оценённые правительством. За их проведение Авинов получил четвёртую правительственную награду — орден св. Владимира II степени. Эти манёвры стали завершающим эпизодом его деятельности в должности начальника штаба. В том же году он вернулся в Севастополь, теперь уже в качестве командира Севастопольского порта, в новом чине — вице-адмирала.

При увеличивающейся мощи Черноморского флота, который по штатам 1826 года должен был состоять из 181 судна (позднее Лазарев попросил это число ещё несколько увеличить), при усилении роста Севастополя, когда международная обстановка требовала быстрейшего и основательного его укрепления прежде всего с моря, Главный командир уже просто физически не мог совмещать руководство Черноморским флотом и его основным портом. Ввели новую должность, на которую назначили Авинова.

Начальник штаба Черноморского флота и портов, а затем командир одного порта — это воспринимается как понижение в должности, а между тем Авинова повышают в чине. Значит, новая должность влечёт за собой новую, большую ответственность, и обязанностей у него не меньше, чем прежде. А что до полномочий — то не ими в конце концов славен человек, да и не тщеславием руководствовались собравшиеся в те годы на Черноморском флоте офицеры. Для пользы отечеству отстраивался и укреплялся Севастополь.

Проект строительства укреплений в городе был разработан в 18 34 году, но до Авинова практически не осуществлялся. С конца же 30-х годов до конца 40-х Севастополь превратился в мощную, сильно укреплённую с моря крепость. Одна за другой поднялись в нём пять батарей, две из которых, Константиновскую и Михайловскую, можно видеть и в наши дни.

В бытность Авинова начальником порта (кроме того, он являлся одновременно председателем комитета по строительству Адмиралтейства, а с 1841 года — и военным губернатором Севастополя) в городе были построены казармы, каменные склады, сухие доки, эллинг. Помимо оборонительных и портовых сооружений в Севастополе в это десятилетие появилось несколько зданий общественного назначения, в их числе здания офицерского собрания и новой библиотеки, которое считалось самым красивым. Украсились колоннадой и мраморными фигурами львов, выписанными из Италии, парадные ворота города — так называемая Графская пристань.

Нельзя, конечно, считать, что эти перемены — заслуга лишь Авинова, как не следует приписывать их, что порой делается, и одному М.П. Лазареву. На Черноморском побережье трудились многие тысячи людей, а возглавляли их те, кто составил славу нашей родины. Да, Лазарев умел подбирать кадры, сплачивать их. Сослуживцами Авинова на Чёрном море были ПС. Нахимов, В А. Корнилов, В.И. Истомин, М.Н. Станюкович, тот самый, что стажировался в одно время с Авиновым в Англии. В 1852—1855 годах Станюкович станет командиром Севастопольского порта и военным губернатором Севастополя. Кстати, он тоже был участником кругосветного путешествия — плавал под командованием Литке в 1826-1829 годах.

Корнилов и Нахимов командовали линейными кораблями и под руководством Авинова, когда он был начальником штаба Черноморского флота и портов, участвовали в упоминавшихся манёврах. Сохранился рапорт Корнилова Николаю I, иллюстрирующий прямую служебную связь Авинова с Корниловым: «По предписанию начальника штаба Черноморского флота и портов контр-адмирала и кавалера Авинова 28-го числа прошлого апреля месяца за № 14003 с вверенным мне бригом сего числа с Николаевского рейда отправился в Севастопольский порт в распоряжение командира корвета «Ифигения» капитан-лейтенанта Путятина для практического плавания с гардемаринами».

В 40-х годах Корнилов руководил действиями десанта, а Нахимов доставлял десант к кавказским берегам. При подготовке десантных операций Авинов — командир порта играл видную роль, и это отмечал Лазарев.

В письмах Корнилова Лазареву командир Севастопольского порта упоминается не раз. И неизменно Корнилов называет его по имени и отчеству. Только его, если не считать родственников переписывающихся. И это свидетельствует не столько о том, что Корнилов уважал Авинова, безусловно близкого Лазареву, сколько о том, что видел в начальнике порта старшего друга. Вот несколько выдержек из писем, написанных в 1843—1844 годах:

«Утверждение вашим превосходительством преобразований управления библиотеки было, кажется, скрыто писарями по наущению Шпаковского. На почте отыскана расписка, что бумага эта принята канонистом из библиотеки 7 января, впрочем, дело это лучше знает Александр Павлович. Он желал исследовать и, вероятно, нарядил кого-нибудь».
«С особым удовольствием беру перо, чтобы известить ваше высокопревосходительство об открытии библиотеки. Оно совершилось 2 апреля в полдень в присутствии Александра Павловича, многих адмиралов и других чинов...».

А вот в литературе, посвященной истории славного города у моря, нет упоминания об Авинове. Называются неизменно Нахимов, Корнилов, Истомин, реже Станюкович, в основном в связи с рождением в его семье будущего известного писателя К.М. Станюковича.

Не бездеятельность Авинова на посту командира порта причиной такому странному забвению: Лазарев не потерпел бы никчёмного помощника, Авинов же его устраивал. «Я должен сказать, что в продолжении всего управлениям им Севастопольским портом,— писал Лазарев,— не случалось ни разу, чтобы назначенные для какой-нибудь надобности суда немедленно не выходили по своему назначению и не выполняли бы предписания в точности».

За успехи по службе, за чистоту и порядок в городе Авинова награждают в 1842 и 1845 годах ещё двумя орденами — св. Анны I степени и орденом Белого Орла. Нет, не потерпел бы Лазарев бездеятельного сослуживца, далее если бы тот был фаворитом царя, да и Авинов не стал бы занимать места, не соответствующего его способностям и физическим возможностям. В 1849 году, поняв, что не может с прежней энергией исполнить служебные обязанности, он попросил отстранить его от должности командира Севастопольского порта и военного губернатора Севастополя.

К этому времени Черноморский флот стал лучшим флотом России и одним из лучших парусных флотов мира. Старые корабли, «грейговская ветошь Черного моря», как их называл капитан 1-го ранга Истомин, были заменены новыми, более совершенной конструкции, с улучшенными обводами, рангоутом и такелалсем, оснащёнными более мощной артиллерией, «таких пятнадцать кораблей, как теперь в Чёрном море находятся, не представит ни одна из морских держав...» — писал Истомин Лазареву. Сошедшие со стапелей Николаева в 1841 и 1849 годах линейные корабли «Двенадцать апостолов» (командир корабля Корнилов) и «Париж» (командир Истомин) имели кроме обычных пушек еще 68-фунтовые бомбические орудия, изобретённые русским артиллеристом Лехнером. Выпускаемые из них бомбы, взрываясь от ударов, вызывали большие разрушения и пожары на кораблях.

«Двенадцать апостолов» был и мощным в огневом отношении, и весьма быстроходным кораблём, развивающим скорость до 10 узлов. Своей внешней красотой он привлекал внимание даже неспециалистов. Его изображения можно видеть сегодня на полотнах Айвазовского, который жил тогда в Феодосии и часто бывал в Севастополе, посещая корабли и принимая участие в морских походах. «Мне весьма желательно увидеть картины Айвазовского, особенно Одессу, где изображён «Двенадцать апостолов»...» — писал Корнилов Лазареву...

А Авинов готовился сдавать дела. Он прощался с морем, носящим мрачное, траурное название и, словно вопреки ему, обладающим дразняще-яркой, праздничной красотой.

Он не мог больше оставаться в городе, где так много стало красок и света, где так безудержно солнце и празднично море: у него болели глаза. Он слеп — привычные изображения вдруг на время исчезали, и в незрячих глазах плескался пересыпанный золотистыми блёстками ультрамарин. Болело сердце — в Севастополе его постиг самый сильный удар: весть о гибели старшего сына Василия, морского офицера, утонувшего в походе, у чужих берегов.

Авинов покинул Севастополь. А последующие грозные и героические годы вычеркнули из памяти севастопольцев почти всех, кто миновал его бастионы. После Крымской войны история города была переписана заново. И стала начинаться со славной страницы его обороны. Предшествующие ей 71 год описали несколькими строками, и фамилия Авинова в них не уместилась.

И опять была милая его сердцу Балтика.

Авинов не поселился на склоне лет в одном из своих родовых имений, не ушёл в отставку. Большая семья — жена, пятеро сыновей, две дочери — требовала больших средств. Он не мог лишить их вице-адмиральского жалованья, капитан-лейтенантской надбавки, полагающейся ему, «доколе служить будет», не мог лишить близких привычного положения в обществе. А главное — не мог лишить себя привычного дела.

Правительство, ценя заслуги Авинова, не настаивало на отставке. Ему дали в Петербурге почётную и не очень обременительную должность члена Адмиралтейств-совета, был он и членом Думы орденов Георгия и Владимира, как один из старейших их кавалеров. А в 1852 году его произвели в полные адмиралы.

Авинов прошёл через тревоги, волнения и радости своего 50-летнего юбилея службы. Его чествовали 10 июня 1854 года в Петербурге. В ответной речи Авинов вспомнил своих славных учителей, незабвенного друга Лазарева, его всемирно известную школу.

А через четыре месяца его не стало. Он умер от обыкновенной, не сулившей ничего страшного простуды, умер месяц спустя после начала героической обороны Севастополя. Судьба пощадила его, и он не узнал о смерти любимых сослуживцев и соратников — Корнилова, Нахимова, Истомина, о гибели Черноморского флота, падении Севастополя...
16 октября 1854 года с должными почестями его погребли в Воскресенском девичьем монастыре в Петербурге.

Ирина Красногорская

Насельники рязанских усадеб, 2007.

Метки: Разделы: 


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама