Рязанский барин и его петербургский крепостной

Версия для печатиВерсия для печати

Отставной генерал-лейтенант и кавалер ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия, Лев Дмитриевич Измайлов страдал подагрой. Или, говоря по-простому,— костоломом. При этой пакостной хвори кости становятся пористыми, как губка, рыхлыми, и ноги не в состоянии удержать тело в подобающем ему положении. И потому Измайлова челядь дворовая носила на руках. Несла и дрожала со страху. Попробуй замешкайся или — не дай Бог! — оступись на какой-нибудь неприметной глазу кочке. Вмиг угодишь на конюшню: под розги и плети. Хотя стар и болезнен был генерал, но свиреп и безудержен, как в молодые лета. И плотские страсти ещё не совсем в нём остыли. Нет-нет да и приводили в опочивальню к барину одну из тех девок, что томились во флигеле, под замком. Насытившись любовью, Лев Дмитриевич впадал в состояние слёзного умиления и по обыкновению предавался воспоминаниям.

Исаакиевский собор, Санкт-Петербург
Исаакиевский собор, Санкт-Петербург

Вот и теперь в ранний утренний час, при дуновении свежего ветерка, сидел он на голубой веранде в атласном халате и в ночном колпаке с игривой кисточкой на затылке и, покачиваясь в кресле, вздыхал потихоньку по минувшему и невозвратному. Что ни говори, а годы — ах, да, годы! — не красят. То ли раньше было, когда силы кипели в нём необузданным вулканом. Холодный ветер бил в лицо, а песнь охотничьего рожка заставляла сладостно вздрагивать сердце.

В отъезжих полях со сворой борзых любил Измайлов до помрачения ума травить зайцев и лис. Кафтаны егерей блистали не какими-нибудь дешёвыми побрякушками — неподдельным серебром. Собачьи спины обтягивали изукрашенные тонкой вышивкой епанчи. В уезде, да и в самой губернии поговаривали чаще с долей осуждения, что псы у Измайлова живут лучше людей. Прослышав про такие пересуды, Лев Дмитриевич презрительно вздёргивал плечом. Мелют языками? Пускай их! Плеватъ он на это хотел. Да, верно, все семь сотен его собак (это в одной Хитровщине Епифанского уезда) в холе содержатся и в довольстве. В теплых уютных конурках на сене спят и едят не какую-нибудь дрянь несусветную, а сытное варево из мяса и овса отборного: 1 600 четвертей оного отпускает им Измайлов на прокорм, чтоб лучше ушастых ловили. Сорок псарей — генералы в своём деле — следят за его любимцами.

...Однажды собаки Измайлова жарко травили матёрую лисицу. Совсем уж было выбилась из сил, рыжая. Вот-вот станет добычей. Но тут неизвестная карета, запряжённая четвериком, некстати пересекла дорогу. Лошади на скаку встали, у гончих пропал кураж, и они сбились в кучу. Прощай, охота!.. Измайлов огрел с досады арапником подвернувшегося под руку псаря. Велел своим холопам задержать злосчастный экипаж. Потом приказал распахнуть настежь двери, и вся его орава, гремя сапожищами, с заливавшимися лаем собаками на поводках с гиком и присвистом протопала через карету. Сидевшая в ней дама, из тех благородных, что вечно суют свой нос в политику и посещают литературные салоны, упала в обморок, не оценив тонкого генеральского юмора. Придя же в себя, поспешила с жалобой к губернатору. Неизвестно, что уж ей там обещал губернатор, Измайлова же при встрече слегка пожурил. Не забыл, видать, какие неприятности были у его предшественника, имевшего неосторожность сделать Льву Дмитриевичу выговор за оскорбление чести одного дворянина. А чем он, собственно, оскорбил этого мелкотравчатого? Ну, привязал к ветряку, ну, поднял в небо и прокатил разок-другой... Но ведь опустил в конце концов. Сбил гонор, с каким он ступил на его заповедную землю. А тот, дурашка, обиделся. Экие, право, нежности!

Да, весело он жил, со вкусом. Все при Дворе ему завидовали. А теперь... Сиди в постылой качалке, баюкай свою грусть-тоску...

Отставной генерал-лейтенант Лев Дмитриевич был не последней веточкой на раскидистом древе старинного и весьма почитаемого в обществе рода Измайловых. Хотя и питал Лев Дмитриевич большую любовь к собачьему племени и позволял себе бесшабашные выходки, свою родословную он всё-таки знал в той степени, в какой положено знать её человеку благородного происхождения.

Краеугольный камень в род Измайловых заложил татарский мурза по имени Шей, незадолго до Батыева нашествия переметнувшись со своим табором на Русь, к князю Олегу Игоревичу, кого за лик кроткий и нрав добрый прозвали Красным. Кончилась его молодая жизнь на стенах горящей Рязани, а Шея (в крещении — Иоанн) имел счастье уцелеть в этой буче и наплодить детишек, а те внучат ему принесли целым табунком. А правнучек, Артемий Иванович Измаилов, удостоился чести состоять при первом русском государе из рода Романовых — Михаиле Фёдоровиче — и был им направлен великим послом в Литву и Польшу. За службу усердную пожаловал его самодержец Животворящим Крестом. Равным образом и прочие потомки принявшего на себя обет служения русским государям Шеи ревностно этот обет исполняли, состоя при августейших особах стольниками, комнатными окольничими, наместниками по разным городам и весям, дьяками и послами. За что по воле царя-батюшки прикапливали себе в достаток, впрок для будущих чад поместья и имения. И к концу XVIII века, при всех разделах с братьями и сородичами, у Льва Дмитриевича, бывшего тогда капитаном лейб-гвардии Семёновского полка, собралось следующее: в селе Дединове Зарайского уезда — 2 867 душ крестьянских; на Хитровшине Епифанского уезда (это уже в Тульской губернии) 1 500 душ; в Спасском Бронницкого уезда — 280; да ещё всякие мелкие, хозяйства, с коих хоть шерсти клок, да всё пользу приносит.

Вступив в службу сержантом того же Семёновского полка, смолоду не раз дырявя штыком шведские и прусские мундиры, ушёл Лев Дмитриевич на покой с Кинбургского драгунского полка в зрелом, полнокровном возрасте. Жил припеваючи, по-холостяцки беспечно и щедро, с азартом охотился в тронутых изморозью полях. Но по военной диспозиции всё ж скучал. Тут Наполеон двинулся на Россию. Измайлова скоренько произвели в генерал-майоры и поставили командовать Рязанским ополчением, которое поступило в личное распоряжение М.И. Кутузова.

Сначала роль ополчения была довольно скромной — прикрывать дорогу, ведущую от Москвы на Рязань и на Касимов. Но после изгнания французов и их пособников из России рязанцы здорово преуспели в географии, дойдя с русской армией аж до Парижа.
За границей, в просвещённой Европе, Измайлов тоже ни в чём себя не ущемлял. Возил с собой «багаж», состоящий из красивых барышень, поваров, камердинеров, конюхов и главное — псарей, опекающих борзых и гончих, коим генерал не брезговал кричать «ату!» в чужедальних полях.

Хлебосольство Измайлова не знало меры, распространяясь на подчинённых ему офицеров. Они дневали у него и ночевали, обедали и ужинали, разъезжали на тройках с дамами сердца, а деньги у своего предводителя брали взаймы, без отдачи.

К «шалостям» Измайлова относили и балы, которые он устраивал для немецких бюргеров. Бал начинался с традиционным приличием, когда ободрённые гостеприимством хозяина бюргеры входили в раж и совершали ногами форменные пируэты, музыканты вдруг оставляли свои дудки и свирели, высовывали языки и обеими руками делали «носы» танцующим. Добропорядочным немцам, возмущённым такой выходкой, генерал повелевал принести корзины с вином и цветами, и те, польщённые таким знаком внимания, успокаивались. В другой раз на одном из балов вдруг вспыхнули чепчики у пожилых дам, те в ужасе схватились за головы, а невозмутимый капельмейстер одним взмахом дирижёрской палочки устранил этот казус, обратив его в шутку.

Но все эти шалости остались только в воспоминаниях. Генерал пребывал в захолустных Горках, в своём небольшом уютном поместье на берегу Оки, где на склоне лет любил проводить время. И в состоянии некой прострации не сразу понял, что от него хочет лакей, а когда дошёл до него смысл сказанного, разозлился: пришли мужики из Дединова с какой-то просьбой. Немало насолили ему дединовские крестьяне, затеяв тяжбу о праве владения общинными лугами. Третий год она длилась. И потому первым побуждением Измайлова было прогнать назойливых ходоков, пусть топают назад без отдыха тридцать с гаком вёрст. Потом решил всё-таки их выслушать. Однако дело было не в тяжбе: трое мужиков просили отпустить их на оброк в Петербург. И генерал неожиданно для них легко согласился — на него порою ни с того, ни с сего находило великодушие. И случилось так, что эти ничего не значащим для него поступком Измайлов открыл дорогу в архитектуру своему крепостному, которого прежде и знать не знал, Максиму Салину.

Теперь о том, как я узнал о крепостном крестьянине Максиме Тихоновиче Салине, отпущенном вместе со своими товарищами на оброк в Санкт-Петербург. В течение ряда лет по характеру своей работы, связанной с ремонтом и наладкой энергетического оборудования, мне часто приходилось быть «на колёсах». То есть ездить по стране. От Москвы до самых до окраин, в буквальном смысле этих хрестоматийных слов. Дело, прямо сказать, было непростое, хлопотное, но интересное. Однажды выписали командировку в северную нашу столицу, тогда она еще называлась Ленинградом. Попал я в самый разгар белых ночей. Дни стояли длинные, а работы, по стечению обстоятельств, было мало. Не привыкший попусту терять время, я бродил по улицам, посещал музеи, галереи, выставки, а они в Питере на каждом шагу. Пришёл черёд и Исаакиевского собора. Под его внушительными сводами, вызывающими трепет в душе, столько было всего интересного, что глаза разбегались. Дивные росписи по потолку и по стенам привораживали: век бы смотрел. А маятник Фуко... Казалось, своей металлической стрелой он не из-под купола, а прямо с небес свисает, и это сама вечность ведёт неумолимый отсчёт времени. Помню, девушка-экскурсовод ставила на мраморный пол спичечный коробок, чуть подальше от хода маятника и говорила немного таинственным голосом: «Засеките время на ваших часах. Через... минут, — называла цифру, — маятник своим остриём собьёт коробок, что является наглядным доказательством вращения нашей Земли вокруг своей оси».

До сих пор благодарен я этой милой девушке. Так она интересно рассказывала! С таким увлечением! С таким знанием предмета!

— В 1958 году исполнилось сто лет со дня окончания строительства собора. А строился он сорок лет. Представляете... — поводила восторженными глазами. — Сорок лет русского искусства — зодчества, живописи, ваяния. Сорок лет тяжкого труда тысяч и тысяч работных людей, крепостных: землекопов, каменщиков, плотников, кузнецов, литейщиков, позолотчиков, который воплотился в этих величавых стенах. Склоним головы перед их волей и упорством.

И девушка действительно чуть поникла головой. И все мы невольно поддались её искреннему чувству.

— А вот ещё... — будто спохватилась она. — Пройдёмте, пройдёмте сюда. Подвела нас к нише, образованной двумя массивными колоннами. Там на высокой подставке стоял... собор, по которому мы сейчас вольно расхаживали. Был он деревянный и очень крохотный., в сотни раз уменьшенный по сравнению с подлинным. Но, как и в большом, настоящем, колонны подпирали ярусы, купола горделиво вырастали из стен, окна-малютки украшены были тончайшей резьбой.

— Эту модель по заказу архитектора Огюста Монферрана выполнил в 20-е годы XIX столетия Михаил Тихонович Салин, крепостной рязанского помещика Измайлова,— голосом взволнованным и торжественным произнесла экскурсовод.

— Это какого Измайлова? — не очень вежливо перебил я вопросом. — Не Льва ли Дмитриевича?

— Право, не могу сказать, — слегка смутилась девушка. — Кажется, был он генералом. Принимал участие в войне 1812 года...

— Ну да! Он самый, — обрадовался я, хотя, казалось бы, что мне до этого сумасбродного помещика. Но коль сказал «а», решил до конца использовать шанс: — А про этого мастера, Салина, что ещё известно?

Экскурсия, разбрелась по сторонам, и мы с девушкой остались с глазу на глаз.

— Что известно? — повторила она, наморщив лоб. — Не знаю, как вы к этому отнесётесь, но для меня лично удивителен тот факт, что имя этого простого, совсем незнатного человека сохранилось для истории. Ведь крепостные мастера, возводившие дворцы и храмы в Санкт-Петербурге или в других городах, обычно оставались безымянными. Но здесь особый случай.

Жизнь этого человека была до того самобытна, а талант до такой степени ярок, что имя его не кануло в Лету,— и, немного подумав, добавила: — Спросим себя: разве бесталанного, к тому же далеко не юного, вдобавок ещё крепостного, приняли бы учеником в Академию художеств?

.. .Вот такой примерно разговор состоялся у нас под золочёными куполами, возле сказочной... игрушки не игрушки, а произведения искусства, и имя мастера запало мне в душу. В Ленинграде я был не в первый раз, когда-то писал здесь диплом и потому по старой проторённой дорожке отправился в «Салтыковку», знаменитую, очень богатую фондами библиотеку имени М.Е. Салтыкова-Щедрина. Пересмотрел кое-какую литературу по искусству, но о Салине ничего не нашёл. Зато натолкнулся на некоторые сведения об Огюсте Монферране и не преминул зафиксировать их на бумагу.

Бывший наполеоновский солдат, навсегда распрощавшись с мундиром после роковой для французской армии битвы под Лейпцигом, вспомнив прежние пристрастия, он занялся рисованием и немало в том преуспел. По натуре самолюбивый и горячий, Огюст втайне лелеял мечту: возвести храм, который мог бы соперничать с собором Парижской Богоматери. Заручившись рекомендательными письмами, среди которых было письмо знаменитого часовщика Брегета, недавний солдат приехал в Петербург и не без труда, после долгих чиновничьих проволочек получил место заурядного чертежника.
Вскоре Александр I, названный после победы над Наполеоном Благословенным, надумал отстроить собор во имя Исаакия Далматского. Вернее, перестроить старый, давно пришедший в негодность, сооружённый ещё при Екатерине II. Многие архитекторы, прослышав о таком намерении русского императорского двора, бросились предлагать свои проекты. Тут и Огюст решил попытать счастья. Затворившись в библиотеке, которая хранила в себе летопись архитектуры чуть ли не всего мира, выполнил 24 рисунка. Их переплели в пышный, в обложке золотого тиснения альбом и отправили во дворец. Александру рисунки понравились. Он пожелал видеть автора. В единый миг фортуна вознесла простого чертёжника до звания императорского архитектора, с тремя тысячами рублей жалования в год.

Сидя в читальном зале, вернувшись мыслями на площадь, где вздымается в небо грандиозный собор (раньше её называли Сенатской, а во время моего пребывания в Ленинграде — площадью Декабристов), я подумал: чтобы увидеть свой замысел в полной мере, оценить соразмерность различных частей, и деталей, возможно, и просчёты выявить при проектировании, Монферрану нужна была модель. Плоские рисунки, как бы искусно ни были они выполнены, не позволяют архитектору произвести анализ задуманного. Возможно, Монферран, прослышав о таком замечательном мастере, своего рода Левше, заказал ему модель? По доброму его согласию или же по приказу, через начальство Академии. Да, но где факты, что Салин имел к ней отношение?

На сей раз у меня, увы, ничего не сладилось. В следующий свой приезд, взяв письмо в Ленинградский государственный исторический архив (сейчас он называется Российский Государственный исторический архив Санкт-Петербурга — РГИА СПб.), я плотно в нём засел. Тот, кто работал в архивах, знает: иной документ можно месяц, а то и год искать, «выуживать» из пухлых прошнурованных томов с пожелтелыми страницами. А в другой раз по прихоти случая быстро его находишь. Здесь уж как повезёт.

Мне определённо повезло. В Журнале Совета Академии художеств за 1822 год я обнаружил такую запись: «Причисленного к ведомству Академии крестьянина Максима Салина, не помещая вместе с учениками, так как он человек семейный, допустить ходить в рисовальные, а потом и в художественные классы, поручив его в главное ведение г. старшего профессора архитектуры Михайлова, с тем, чтобы он по усмотрению своему употребил его на практике при строениях как в академии, так и в других местах».

Сразу цепочка у меня в голове стала складываться. Вспомнил: президентом Академии худоясеств в то время был действительный статский советник и кавалер многих российских орденов А.Н. Оленин, археолог, историк, собиратель древностей «тысячеискусник», как назвал его император Александр I. Не он ли, Алексей Николаевич, кому от предков досталось село Салаур в Рязанской губернии, содействовал определению даровитого рязанца в Академию, скорее всего на правах вольнослушателя? А профессор Михайлов? Если звать его величать Андреем Алексеевичем, то он также имел некоторую причастность к Рязани. Как считают архитекторы. Е. Михайловский и И. Ильенко, авторы книги «Рязань. Касимов», Михайлов составил проект здания семинарии, придав ему «черты монументальности, которые присущи столичной архитектуре позднего русского классицизма».

Новая моя находка в архивных фондах добавила новые вопросы. Это был аттестат.

«АТТЕСТАТ.
Из императорской Академии художеств бывшему ученику её Максиму Салину в том, что он во внимание к отличной способности его в исполнении в дереве архитектурных моделей с самою отчётистою резьбой, по журналу академического Совета от 10 августа 1835 года возведён в звание свободного (неклассного) художника»
.

Как я понял, передо мной была копия. Ведь Аттестат по обыкновению выдавался на руки человеку, и обязательно с гербовой печатью. Разница в датировке первого и второго документа — 22-й год и 35-й — меня смущала. Не мог лее Салин кряду тринадцать лет учиться. Возможно, обременённый семьёй, которая приехала к нему из рязанских весей, вынужденный заботиться о хлебе насущном, он покинул стены Академии. А Михайлов, опекавший Салина, принял живое участие в его судьбе и, говоря по-современному, трудоустроил... На строительство того же Исаакиевского собора, в качестве, к примеру, десятника. И это, надо полагать, помогло семье выжить в большом столичном городе. А потом тот же Михайлов, ввиду особых заслуг Максима Тихоновича, выхлопотал ему Аттестат.

Но вот что самое замечательное: после слов «возведён в звание свободного (неклассного) художника» буковками помельче следует приписках «С правом пользоваться с его потомством вечною и совершенною свободой и вольностью».

Измученный подагрой, стоящий на пороге смерти, генерал и кавалер Лев Дмитриевич Измайлов лишился таким образом своего крепостного.

Впрочем, что значила для него эта потеря в чисто количественном измерении, если, распоряжаясь жизнями сотен людей (а всего у Измайлова было одиннадцать тысяч крепостных), он, случалось, насмерть забивал розгами безропотного мужичка, имевшего несчастье ступить лаптишками на барский луг, а дворовых своих с недрогнувшим сердцем обменивал на приглянувшихся ему борзых щенков.

Человек крутого нрава, самодур и к тому же повеса, Измаилов, как зернышко горчичное, выскакивал из-под жерновов. Все многочисленные жалобы на него оседали под сукном, в Сенате. И всё-таки одна дошла до Его Императорского Величества. Император Николай, усмотрев в поведении Измайлова «разрушение основ» семейного быта, распорядился провести следствие, чему особы высшего света подвергались крайне редко. Тульский губернатор и предводитель дворянства, производившие дознание, писали министру внутренних дел: «Генерал Измайлов действовал на многих чиновников интересом и страхом: одни из них боялись запальчивого и дерзкого нрава, а другие — богатства и связей, соседи же дворяне... искали связи этой из-за корысти, за что позволяли Измайлову делать с ними всё, что ему угодно».

Наверное, из-за этих связей рязанские дворяне не раз выбирали его своим предводителем. Но в 1815 году за избиение какого-то дворянина его забаллотировали. И в конце концов учинили над ним опеку. Ему предписали жить в своём имении, не выезжая в столицы. Местным же властям «за послабление» грозил выговор.

Кстати, дело о праве владения общинными лугами, затеянное дединовскими крестьянами, из-за медлительности Сената, этого огромного маховика, так ничем и не завершилось, и Лев Дмитриевич с полным сознанием своей правоты упокоился за алтарём соборного храма.

Если вам доведётся побывать на берегах Невы и вас повлечёт под своды Исаакиевского собора, который давно уже стал народным памятником-музеем, не смотрите только по верхам, на красочные росписи и громадный маятник Фуко. Обратите внимание и на небольшую в сравнении с великолепным архитектурным пространством модель. И помяните добрым словом талантливого мастера Максима Тихоновича Салина, который из простых деревяшек сотворил такое чудо.

Валерий Яковлев

Насельники рязанских усадеб, 2007.

Метки: Разделы: 


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама