«Отблеск славного былого...»

Версия для печатиВерсия для печати

В рязанской глубинке есть село, которое в древности носило название Угол, впоследствии же стало именоваться по фамилии своих владельцев Протасьев Угол.

Многочисленные представители рода Протасьевых, близкого Протасовым, были служилыми дворянами, недаром на их гербе красовался серебряный грифон — символ верного стража, охранителя — держащий в лапах масличную ветвь и меч. Эта фамилия упоминалась еще в XV веке, когда Василий Тёмный пожаловал Протасьевым наделы в Мещёрском крае «в кормление». С тех пор их имена постоянно связывались с этими местами.

Д.М. Протасьев Художник Б. Тропинин
Д.М. Протасьев Художник Б. Тропинин

В 1558 году при царе Иване Грозном Пётр Протасьев был назначен в Темников в помощники наместнику князю Еникею Тенишеву. А в 1576—1577 годах стал осадным головой в Касимове. С1594 года при царе Федоре Иоанновиче несколько лет служил осадным головой в Темникове Протасьев по прозвищу Келарь, а в Мценске эту должность исправлял Борис Протасьев. Один из сыновей Бориса Михаил вместе с ратниками, верными присяге, принесённой юному царю Михаилу Романову, был в московском «осадном сидении». После того, как провалилась попытка поляков во главе с королевичем Владиславом захватить Москву и в селе Деулино подписали перемирие, государь всея Руси в 1619 году среди прочих наградил и Михаила Борисовича — «за его к нам и ко всему Московскому государству прямую службу». В жалованной грамоте говорилось, что тот против неприятеля «стоял крепко и мужественно и на боех и на приступах бился не щадя головы своей».

Царь наделил Протасьева землями в Мещёрском уезде, там, где и прежде находились поместья его предков,— «сельцом Ирцыным на высокой горе» в Борисоглебском стане и в Подлесском стане селом Простое (Острое) Пластиково. Они давались «в вотчину со всеми угодьями», с полным правом потомственного владения. В 1626 году Михаил Борисович воеводствовал в Пронске, а в 1636 значился уже «дворянином московским». По писцовым книгам Шацкого уезда 1647—1648 годов за Михаилом и его сыном Василием кроме прежних рязанских имений числилось также село Угол.

Сыновья и наследники Василия Михайловича Фёдор и Иван Васильевичи ревностно служили царю Алексею Михайловичу. Во время восстания Степана Разина Федор, дворянин московский, и стряпчий Иван находились в полках князя ЮА. Долгорукова, направленных на борьбу с мятежниками. Братья доставили князю «языка» — мордвина из Кадомского уезда, принимавшего участие в погромах местных помещичьих усадеб. Впоследствии Иван Васильевич Протасьев был на русско-турецкой войне 1676—1681 годов, отличился под Чигириным, стал стольником и в 1682 году от соправителей Ивана и Петра получил в потомственное владение наделы «в Шацком уезде в Полесском стану в селе Угле да в Ряжском уезде в Пехлецком стану что ему отмежевано из Дикого поля на речке на Кобелше». В грамоте отмечалось, что царское жалование должно послуясить назиданием Ивановым потомкам: «чтобы впредь, на его службы смотря, дети его и внучата и правнучата, и кто по нём роду будет, так лее за веру христианскую, и за святые Божий церкви, и за нас, великих государей, и за свое отечество стояли крепко и мужественно». Дополнением к этому явилась очередная земельная награда Ивану в 1690 году «за его многую службу», за то, что он оказался среди тех, кто поддержал Петра в борьбе с царевной Софьей за престол. Кроме половины Угла, он владел теперь ещё частью села Любутского и несколькими пустошами.

Затем наследниками части Ивана Васильевича в Угле стали его дети Фёдор и Артемий. Вот как по окладным книгам выглядел Угол в конце XVII века: «2 двора боярских, 4 двора боярских задворных слуг, 62 двора крестьянских, 9 дворов бобыльских, 2 двора вдовьих». В селе стояла деревянная церковь Архистратига Михаила, не случайно посвященная предводителю небесного воинства. Протасьевы, военная династия, считали его своим покровителем, и имя Михаил стало одним из их родовых имен. Часто встречалось в их роду и имя Фёдор, связанное с памятью о Фёдоре Стратилате.

У Фёдора Ивановича не было потомства. У Артемия, дослужившегося до стольника, старший сын Лука скончался бездетным. И вся доля отцовского и дядиного наследства, за исключением небольшой части, выделенной вдове Луки, досталась младшему сыну Артемия Ивановича Михаилу, капралу лейб-гвардии Семёновского полка. После его кончины последовал в 1764 году новый раздел имения. Земли в Протасьеве Угле и 130 крепостных душ полюбовно поделили вдова Михаила Артемиевича Прасковья Дмитриевна и сыновья — солдаты лейб-гвардии Измайловского полка Василий и Фёдор и отставной поручик Пётр.

Пётр Михайлович вступил в военную службу в 1754 году. Хотя ему довелось побывать и в военных походах (в Померании, Силезии и т.д.), и в сражениях, карьера его не задалась. Может, потому он и поспешил в 1762 году в возрасте 23 лет выйти в отставку по собственному прошению «за болезнями». И лишь тогда от снисходительной императрицы Екатерины II получил чин поручика. В указе об отставке говорилось, что крепостных «за ним не имеется» и что он «отпущен в дом на его пропитание». Однако благодаря отцовскому наследству он стал помещиком, и за ним к 1782 году в селе Угле числилось 74 души мужского пола. Часть состояния он выделил детям Никанору, Степану, Аристарху и Анне, которые в совокупности владели 17 душами в селе Телятники. Пётр Михайлович почти безвыездно жил в Угле, занимаясь сельским хозяйством и винокуренным заводиком, приносившим ему хорошую прибыль. Лишь в старости к 1808 году он перебрался на жительство в Рязань.

О детях Петра Михайловича известно мало. Старший сын Павел в 1790 был в чине поручика, но собственности в Рязанской губернии не имел. Никанор Петрович начал службу в 178 5 году в Санкт-Петербургском Гренадерском полку, став через год сержантом. Воевать ему не довелось, заслужить благосклонность начальства не посчастливилось и, повторяя судьбу отца, в 1794 году он вышел в отставку в возрасте 26 лет — также «за болезнью». Несмотря на выслуженный чин секунд-майора, Никанор относился к тем дворянам, которых в народе называли «мелкотравчатыми». Отец выделил ему еще 19 душ в селе Угле. Никанор женился поздно и поселился в деревне Малышево, где у него в 1818 году родился сын Григорий. О дальнейшей судьбе Григория ничего не известно.

Аристарх Петрович, числившийся унтер-офицером гвардии, в 1812 году, когда формировалось рязанское ополчение, перевёлся во Второй Казачий пехотный полк и на следующий год получил чин прапорщика. Вместе с полком он побывал в заграничных походах. В формуляре его записано: «В продолжение сей его Протасьева службы вёл себя добропорядочно как прилично званию благородного человека и возложенные на него должности исправлял с желаемым успехом, особенно был как заслуживающий от всех прочих внимания в разных командировках и при построении нижним чинам амуниции, что всё то и исполнял с отличною деятельностью». Но в то время, когда на полях сражений решалась участь Европы, одна лишь аккуратность в исполнении хозяйственных поручений не давала никаких шансов на успешное продвижение по службе. С роспуском ополчения в 1815 году Аристарх вернулся под отеческий кров.

Наиболее известен из этой семьи их брат Степан Петрович, оставивший интересные мемуары. По пятой ревизии (1795) за ним ещё значилось 9 душ в Угле и столько же в Телятниках. Но к шестой ревизии (1811) имя его из списков рязанских помещиков исчезает. Он предпочёл перебраться в соседнюю Тамбовскую губернию. Поместье в Угле становилось слишком тесным для постоянно разраставшегося семейного клана: при очередном разделе в конце 1840 годов собственность в селе пришлось делить на 39 долей.

В мемуарах, которые писал Степан Петрович в конце жизни, он рассказывал: «Я родился в смутную эпоху, когда злодей Пугачёв громил в соседней губернии. Родители мои со старшими детьми уехали в Москву, оставив меня у крестьянки, кормилицы моей, под именем сына её». В соседних с Рязанью губерниях пугачёвцы вели активные действия в 1774 году, их посланцы появились и на рязанских юго-восточных окраинах, что вызвало панику среди местных землевладельцев. Но скорее временем рождения Степана следует считать 1771—1772 годы, так как в одном из вариантов записок он свидетельствует, что к январю 1792 года ему исполнилось 19 лет. Этому соответствуют и поданные в 1808 году сапожковским предводителем дворянства сведения, согласно которым Степану было 37 лет.

Детство Степана безмятежно протекало среди приволья сельской природы. Он вспоминал, как приезжал к ним в усадьбу поверенный по винным откупам, молодой мещанин Г.В. Рюмин, которому отец Степана сбывал продукцию винокуренного завода. Рюмин, войдя в барские покои «в простом тулупе, покрытом китайкою», скромно останавливался у притолоки. А Пётр Михайлович, наскоро переговорив с ним и не предлагая пройти в комнату или присесть, небрежно отдавал распоряжение приказчику: «Федька! Накорми поверенного и сдай ему вино». Кто б мог тогда подумать, что этот мужичок, которого барин не удостаивал пригласить к своему столу, по сословному положению вскоре сравняется с Протасьевыми, сумев выхлопотать дворянство, и станет куда богаче их, оставив наследникам «более десяти тысяч душ крестьян, огромные капиталы, дома, дачи и проч.»

Однажды Пётр Михайлович вдруг спохватился, что его недоросли понятия не имеют ни о каких науках, тем более — об иностранных языках, что в дворянском обществе почиталось большим неприличием. Степан рассказывал: «Он отправил старосту Ивана в Москву с пшеницей и просом, приказав ему нанять немца-учителя не дороже ста пятидесяти рублей в год». Староста вернулся довольный тем, что не только исполнил ответственное барское поручение и привёз с собой «немчуру», но ещё и сумел сторговаться с ним на червонец дешевле. Однако оценить его профессиональные качества Иван был не в состоянии, и вскоре обнаружилось, что немец — хороший переплётчик и «великий мастер делать бумажные коробки», но о каких-либо науках и сам не ведает. На следующий год наняли другого, уже не поскупившись на плату: «этот был великий охотник играть на флейте». Умел он также делать домашний сыр, но кое-что смыслил и в математике. И Степан с большим запозданием начал осваивать азы арифметики и немецкого языка. Однако вскоре учитель, решив обзавестись семьёй, уехал в Москву. Третий, пожилой господин, любитель крепкого пива и пунша, некогда служил в прусской армии: «Человек грубый, далее жестокий, дозволял себе бить нас линейкой по рукам, щипать за уши, одним словом, был солдат и обращался по-солдатски». Отец на жалобы сыновей не обращал внимания. Он и сам, по свидетельству Степана, был строг до деспотизма и требовал от детей рабской покорности наравне с крепостными. Мать лее их к тому времени скончалась. Однажды, когда отец был в отъезде, немец так больно прибил Степана, которому было уже около 15 лет, что тот не выдержал унижения: «Я, выскочив из-за стола, вцепился ему в волосы, повалил и избил так, что он не мог ходить». Тут уж Пётр Михайлович вынужден был вмешаться: немцу отказали. Но и своего буйного отрока он поспешил отправить на военную службу. Юный сержант гвардии, оказавшись в Петербурге один, без строгого отцовского надзора, с таким упоением закружился в вихре столичной жизни, что позлее сам удивлялся: «Не знаю, как уцелела голова моя на плечах...»

Когда ему исполнилось девятнадцать лет, в январе 1792 года на Невском проспекте Степан встретился с наследником-цесаревичем Павлом Петровичем, совершавшим верховую прогулку. Молоденький офицерик, бойко отдавший честь, привлёк внимание Павла. Тот осведомился о его имени, расспросил о службе и, узнав, что Степан подал рапорт о переводе из гвардии в армию, спросил, не желает ли он остаться в Петербурге. Протасьев понимал, что это могло означать, но не захотел воспользоваться счастливым случаем и промолчал, о чём впоследствии очень жалел. По всему чувствовалось, что Павел охотно принял бы его в свою свиту. И кто лее мог предвидеть, что до его воцарения осталось около пяти лет? Слулеа у Павла, Степан, возможно, сделал бы блестящую карьеру. Но в то время ему хотелось изведать романтику боевой жизни, носить гремящую саблю, к тому же его переводили в Санкт-Петербургский Гренадёрский полк капитаном. Его самолюбию льстило, что он в своей карьере обгонит отца.

С 1792 года Степан находился с полком в Польше. Там он сдружился с майором М.Б.Барклаем-де-Толли и на всю жизнь запомнил, как тот заступился за товарища, когда горячий и несдержанный полковой командир П.Д. Цицианов, не разобравшись, приказал отправить Протасьева под арест и потребовал, чтобы тот сдал саблю. «Вы, господин полковник, поступаете несправедливо,— сказал Барклай. С сим вместе снял он с крючков саблю свою, поставил у стола и сказал: Пусть и моя сабля будет вместе с капитанской»,— и, не дожидаясь ответа, вышел». Остальные офицеры встали на их сторону. И Цицианову в конце концов пришлось публично принести извинение и вернуть оружие: «М.Б.Барклай-де-Толли взял обе сабли, подошёл ко мне и, отдавая мою, сказал «Товарищ! Мы вместе были арестованы, сабли наши лежали на одном стуле. Желаю, чтобы в первом деле с неприятелем мы вместе и отличились». Полковник сказал Барклаю: «Присоедините и мою к вашим, чтобы все они свыклись и действовали совокупно»». Но с тех пор Цицианов всё же не мог скрыть неприязни к Протасьеву, что вынудило того просить перевода по службе, а потом и уйти в отставку с чином секунд-майора. Степан какое-то время жил в отцовской усадьбе, потом переселился в Тамбов. Впоследствии, когда Барклай был уже фельдмаршалом, в Тамбов по делам приехал его адъютант Николев. Познакомившись со Степаном Петровичем, он в следующий приезд остановился в его доме и передал письмо от фельдмаршала. Барклай называл Протасьева «старым товарищем» и предлагал: «Если у вас есть сын и в таком возрасте, что может вступить на службу, пришлите его ко мне». Но сыну Протасьева Александру было тогда 7 лет, а через год Барклай скончался.

В Тамбове Степан Петрович вступил в статскую службу, но выше чина коллежского асессора так и не поднялся. Нравом он обладал пылким и влюбчивым. Ещё в Варшаве, когда ему было двадцать лет, его обворожила разведённая полька Климанская. Бурный роман закончился дуэлью, но осторожности это Степана не научило. Он сам признавался: «Женщины, эти кумиры наши, радости и горести жизни нашей, большое имели на меня влияние». Будучи человеком солидным и уже женатым, он однажды во время приезда в Москву познакомился с Машей, хорошенькой молодой особой из числа местных «камелий», и не на шутку привязался к ней, бойкой и весёлой. Но как-то раз, когда он по-домашнему у неё расположился, предвкушая приятный вечер, у подъезда остановилась карета. Маша ловко схватила из передней шубу Протасьева и затолкала его вместе с шубой за перегородку. А в комнату вошёл... граф Аракчеев, бывший тогда в большой силе при дворе. И через много лет Протасьеву живо вспоминалось, как трепетал он, оказавшись невольным свидетелем графской «амуришки»: «...Представьте мое положение. Через одну тонкую перегородку сидит со мной Змей Горыныч, которому погубить человека все равно, как задавить комара. <..> Полтора часа я сидел в засаде, хуже чем на горячей сковороде. Я не шевелился, но я невольно мог чихнуть, кашлянуть, тогда что было бы со мною?» Когда наконец граф уехал, Маша, привычная и не к таким переделкам, весело смеялась, но Степан Петрович больше не переступал её порога.

Хотя Протасьев не без грусти порой вспоминал, как с ним когда-то на равных начинали служить в гвардии Ф.В. Ростопчин, Н.М. Каменский и другие, достигшие впоследствии больших чинов и высокого положения, но всё же, обладая развитым чувством собственного достоинства, он не пресмыкался перед сильными мира сего и никому не позволял себя унижать.

В 1828 году на Лебедянской ярмарке у Протасьева произошло столкновение с властным и своевольным генералом Львом Дмитриевичем Измайловым, богатейшим помещиком, обширные усадьбы которого находились в Тульской и Рязанской губерниях. Приехавший в Лебедянь раньше Измайлова Протасьев занял квартиру, где, как выяснилось, всегда останавливался генерал. Но Степан Петрович не соглашался уступать её до тех пор, пока привыкший к всеобщему поклонению богач не перешел от грубых требований к смиренным просьбам. На следующий год они встретились на Липецких водах. Измайлову приглянулись лошади Протасьева, но тот, к досаде генерала, наотрез отказался их продать. И всё же своей независимостью Протасьев внушил властному богачу уважение к себе, и тот стал приглашать его вместе с другими гостями на обеды. Однажды во время застолья хозяин, бурно проведший молодость, разоткровенничался: «Карты — великое зло. Я сам прежде играл, но вот уже три года, как играть перестал. Если б от меня зависело, то я бы учредил закон, чтобы всякого изобличённого в азартной игре вешать». Протасьев же, прервав его, заявил, что гораздо большее зло — «богач, притесняющий бедного, наглец, дозволяющий себе обижать честного, но негласного человека, и так далее». Измайлов, понявший, что это камни в его огород, тем не менее сдержался и лишь «с неудовольствием сказал: «Ты уж начинаешь браниться, а потому лучше прекратить разговор сей». И посоветовал строптивому гостю «быть осторожнее».

После обеда хозяин повёз всех на реку. Кучер предупреждал, что генеральский фаэтон, запряжённый шестеркой лошадей, не пройдёт через ветхий мосток над болотистой канавой. Но Лев Дмитриевич, не терпевший противоречий, приказал гнать во всю прыть. Фаэтон с ним и гостями сорвался с мостка и завяз в тине. Протасьеву надоело генеральское самодурство, и он решил вернуться в город (своей коляске он благоразумно приказал следовать за генеральским экипажем). Рассерженный Измайлов грубо пытался его удержать и готов был даже прибегнуть к насилию. Но Протасьев вдруг вынул пистолет и хладнокровно заявил: «Генерал! Я долго и терпеливо сносил ваши дерзости; пора их оставить. Вы привыкли делать их, а я не привык сносить их. Научитесь быть благоразумнее; не подумайте, чтоб пистолет мой был пустой; в нём такой подарок, от которого ни ваше богатство, ни генеральство не защитят вас. Я дворянин и офицер; честь моя не дешевле вашей. Вы богатее меня золотом, а не честью, и могу вас уверить, что дёшево не продам её». Измайлов остолбенел. Протасьев уехал один, остальные гости не осмелились покинуть генерала.

Уже в XIX веке появились предположения, впоследствии получившие основательные доказательства, что Л.Д. Измайлов послужил прообразом Троекурова в «Дубровском» А.С. Пушкина. В связи с этим интересно свидетельство Протасьева, что в Москве он встречался с Пушкиным и показывал ему свои сочинения (кроме мемуаров он писал и стихи). Возможно, и рассказы Протасьева о столкновениях с Измайловым стали одним из источников пушкинского сюжета. Во всяком случае, причины конфликта Троекурова и старика Дубровского сходны с причиной ссоры Измайлова и Протасьева. Дубровский, не стерпевший бесцеремонно-оскорбительного поведения хозяина, так же решительно покинул его, отказавшись вернуться, когда за ним послали.

Протасьев не простил Измайлову и высокомерно-унизительной реплики, произнесённой, когда тот предлагал продать лошадей: «За хорошую цену почему не продать, ведь ты не такой богач, чтобы пренебрегал деньгами». Вскоре в Москве Степан Петрович дал заносчивому барину чувствительный урок. Они случайно встретились в лавке, где Измайлов упорно спорил с продавцом из-за цены дорогого седла. Протасьев, не торгуясь, тут же купил его. До него впоследствии доходили слухи, будто взбешённый генерал поклялся жестоко ему отомстить. Но судьба больше не сводила их. У Пушкина Троекуров тоже долго сносил прямой и резкий нрав Дубровского, но в конце концов барская спесь взяла своё, и Дубровский поплатился и имением, и жизнью.

Молодость Степана Петровича пришлась на время правления Екатерины П. Он благоговел перед этой монархиней и писал: «Царствование её можно назвать золотым веком для России. <„> Все государи и все кабинеты уважали её, искали дружбы и гордились приобретением оной. <..> Она хоть и женщина, но умела избирать вождей, министров и всех правителей государственных безошибочно, что весьма редко бывает в обширных империях». Однако Протасьев не мог не отметить и негативных сторон её царствования: «От палат до хижин нравы расслабели от примера двора роскошного, любострастного. Богатство государства принадлежало красивым любимцам. Правосудие не слишком цвело в её время. <..> Многие торговали правдою и чинами». Но, оправдывая Екатерину, Протасьев полагал, что она по своей доброте слишком доверяла приближённым, которые не стеснялись обманывать её.

Протасьев прожил долгую жизнь, скончавшись в 1850-х годах. Сам он признавался, что болел лишь один раз: «Ни микстур, ни декоктов и прочих медицинских конфект я не испытал». Степан Петрович приписывал это не только отменному природному здоровью, но и тому, что взял за правило умеренность в еде, отказался от ужина и регулярно летом купался, а зимой обтирался холодной водой. Когда ему было уже за 70, он продолжал перерабатывать свои мемуары. В настоящее время известны две их редакции, но возможно, пока не найдены другие списки. На советы знакомых опубликовать что-либо из написанного Протасьев ответил стихотворением:

Кому за семьдесят пробило, Ни в чём тот славы не найдет, В нём честолюбие застыло: Он тихо к вечности идет...

Спасская церковь, с. Протасьев Угол.
Спасская церковь, с. Протасьев Угол. 2006.

Дядя Степана Петровича, брат его отца Фёдор Михайлович к тридцати пяти годам стал капитаном, но затем перевёлся в статскую службу и в чине надворного советника вышел в отставку. Женат он был на небогатой местной дворяночке Анне Васильевне, принёсшей ему в приданое 26 душ в селе Строев-ском. К1784 году за Фёдором Михайловичем в Угле числилось 90 душ мужского пола (не считая их семей). Но он старательно увеличивал своё состояние, и по данным 1811 года в Угле у него уже было 126 душ, кроме того, он приобрёл 311 душ в Строевском, жена его владела 43 душами. На месте прежней деревянной Архангельской церкви в Угле помещики в начале XVIII века поставили Спасскую. Но и она обветшала. В 1792—1799 годах Федор Михайлович занялся ее обновлением.
Искусствоведы предполагают, что автором проекта новой каменной Спасской церкви мог быть известный московский архитектор М.Ф. Казаков или кто-то из его круга, так как она очень похожа на выстроенную Казаковым церковь Козьмы и Демьяна на Маросейке в Москве. В 1780-х годах Казаков был занят работами в Коломне. Возможно, в этот период он был тесно связан и с Рязанью. Одна из знаменитых рязанских построек, которую относят к школе Казакова,— обширная усадьба с парком и прудами Г.В. Рюмина, давнего знакомого Протасьевых. Фёдор Михайлович мог воспользоваться и его посредничеством, чтобы получить для своего поистине «медвежьего угла» проект московского архитектора. Тем более, что Спасская церковь являлась семейной святыней. В ней крестили многих из рода Протасьевых, возле её стен многие находили и свой последний приют.

У Фёдора Михайловича было три сына и три дочери. Старший сын Михаил Фёдорович, родившийся около 1778 года, начал службу унтер-офицером в Преображенском полку, в девятнадцать лет перевёлся прапорщиком в Нашенбургский мушкатёрский полк. Но мечты о военной карьере рухнули в тот же год. При новом императоре Павле I служить было мудрено. Неизвестно, чем не угодил юный офицер гневливому государю, но в 1797 году по высочайшему повелению он был исключён из полка.

Однако при дворе у него нашлись тайные покровители, и как только Павел скончался, Протасьев был причислен к собственному кабинету нового императора. При Александре I его словно стремились вознаградить за прошлое, исправно повышая в чинах. К тридцати двум годам он дослужился до коллежского советника (что соответствовало воинскому званию полковника) и имел орден Анны 2-й степени с алмазными знаками.

Возможно, не обошлось без протекции братьев М.А. и А.А. Ленивцевых, известных и влиятельных лидеров масонского движения. Михаил Фёдорович, как и многие его современники, увлекался масонством. Позднее, переселившись в Москву, он стал членом ложи «Ищущих манны», в которой было немало рязанских землевладельцев. Даже после правительственного запрещения в 1822 году масонских организаций эта ложа продолжала тайно действовать. Любопытно совпадение: Ленивцевы опекали в Петербурге сына рязанского помещика П.Н. Дубовицкого Александра Петровича и в 1808 году устроили его брак с М.И. Озеровой. А на следующий год сестра Александра восемнадцатилетняя Елизавета Петровна была повенчана в Петербурге с Михаилом Фёдоровичем Протасьевым. В одном из писем вскоре после свадьбы она сообщала родителям: «Ленивц.[евых?] довольно часто видим». Покровительствовал Протасьеву и сенатор МН. Муравьёв, под началом которого тот служил.

Жили молодожёны в центре Петербурга, возле Михайловского замка в доме купца Фролова. Протасьев обожал свою «драгоценную» Лизетушку. Ожидавшей первенца супруге он снял дачу на лето и со службы спешил туда, чтобы вывести Елизавету на прогулку. Она сообщала родителям: «Я никогда не хожу без него, он всё боится, что я или упаду, или испугаюсь чем-нибудь; не можно за маленьким ребенком более смотреть, как он за мною». В 1810 году у Протасьевых родился сын Дмитрий, а на следующий год Михаил Фёдорович подал в отставку и был отпущен с чином статского советника.

Он переселился в Москву, решив всецело посвятить себя семье. Его отцу невестка очень полюбилась. В 1809 году 23 мая Ф.М. Протасьев писал П.Н. Дубовицкому: «Я приложу все мои старания, сколько есть у меня ума, снискать и найти любовь вашей дочери». Фёдор Михайлович дорожил тем, что в его семье появилась умная и добросердечная молодая женщина. «Прискорбная жизнь моя должна перемениться»,— с воодушевлением делился он с Дубовицким своими надеждами. Позднее Елизавета Петровна передавала из Москвы своим родителям: «Фёдор Михайлович удивительно как ласков ко мне, до того, что, как на лошадей ни скуп, а нам отдал и карету, и лошадей на всё время». По зимам Протасьевы жили в Москве, летом в тамбовской деревне Липовке Моршанского уезда, которую родители купили в приданое Елизавете Петровне. Постоянно заезжали они погостить то в рязанское Стенькино к Дубовицким, то в Угол к родным Михаила Фёдоровича.

Фёдор Михайлович скончался в 1821 году. В результате покупок и полученных по наследству имений Михаил Фёдорович стал солидным землевладельцем. К 1844 году у него с женой было в Рязанской губернии 450 крепостных душ, в Тамбовской — 1 070 и в Подольском уезде под Москвой в деревне Мешково (писалось и Машково) — 40.

В Москве Протасьевы познакомились с художником Василием Андреевичем Тропининым. В 1840-е годы Тропинин создаёт портреты супругов. На портрете Михаила Фёдоровича за окном зимний московский пейзаж, сам он — в уютном домашнем халате. Но под халатом — аккуратно застёгнутый на все пуговицы жилет и тщательно завязанный галстук. В этом — вся суть его характера. Даже по отношению к друзьям и близким он утонченно вежлив и обязателен. Когда его супруга писала письма родителям, он непременно добавлял от себя любезную приписку. Тёщу Надежду Ивановну именовал не иначе, как «друг мой матушка», подписываясь: «преданный и покорный сын». И это вовсе не дежурно-этикетные фразы. Протасьев относился к тёще, особенно когда она овдовела, с истинно сыновней заботливостью, часто навещал её, помогая по хозяйству, хлопотал о её делах в чиновничьих инстанциях, писал губернскому предводителю дворянства, прося принять её под своё покровительство. Стоило однажды Надежде Ивановне вскользь пожаловаться в письме на «горести», как зять тут же откликнулся: «Зачем не напишете, что и кто причиняет вам горести, право, тотчас отправлюсь к вам».

Елизавету Петровну Тропинин изобразил в скромном тёмном платье, оттененном лишь кружевным воротником и манжетами, с таким же неброским чепцом и без всяких драгоценных украшений. Чувствуется, что Тропинин хорошо знал этих людей в повседневной жизни, проникнув в их духовный склад и бытовые привычки. Протасьевы не стремились окружать себя роскошью, что подчеркивается интерьерами тропининских портретов. Мебель для их усадеб и московского дома делали чаще всего свои крепостные мастера. Елизавета Петровна лишь в первые годы замужества прельщалась новыми нарядами и модными шляпками, но вскоре выучилась выкраивать домашние капоты из платьев матери, вышедших из употребления. В Москве же, не разделяя вкусы местных щеголих, она одевалась просто, предпочитая тёмные недорогие ткани. В одном из писем она просила мужа купить ей черной фланели и чёрного коленкора на платья. Шёлковое платье служило лишь для приёма гостей. На столике рядом с хозяйкой леясит книга. Елизавета Петровна была неплохо образована. Для своего отца, увлекшегося медициной, она переводила отрывки и описания рецептов из иностранных книг, не слишком затрудняясь медицинскими терминами. Характерной деталью на портрете Михаила Федоровича служит табакерка в его руке. Видимо, Тропинин знал о его пристрастии к хорошему французскому табаку и о постоянных заботах Елизаветы Петровны, чтобы табакерка её «друга» всегда была полной.

Главное, что объединяет портреты супругов,— ощущение неиссякаемой доброты и радушия, излучаемого ими. В этом семействе царил культ «неясного сердца», искренних родственных привязанностей, взаимной поддержки и заботы. Путь деятельного добра, указанный масонской философией, стал жизненной программой Михаила Фёдоровича. Но в то же время при необходимости он умел быть твёрдым, требовательным и деловито-энергичным.

Немало переживаний доставил им брат Елизаветы Петровны Александр Петрович Дубовицкий, вначале всерьёз увлекшийся масонством и мистической философией, а затем и вовсе основавший свою религиозную секту. Около восемнадцати лет Дубовицкий провёл в ссылках. И Михаил Фёдорович вместе с родными Дубовицкого неустанно хлопотал, чтобы облегчить его участь.

В 1825 году, когда Надежда Ивановна неутешно плакала и по сосланному сыну, и по недавно скончавшемуся мужу, Елизавета посылает ей (4 декабря) полное безграничной любви письмо:«.. Я уж не знаю, как мне просить вас, чтобы вы себя поберегли. В ножки вам кланяюсь, целую ручки ваши и ножки ваши, с горькими слезами прошу вас: сжальтесь вы надо мною. Поберегите вы себя хоть для меня. Помилуй, Господи, что вы себя убьёте, уже я не перенесу этого».

Трогательные заботы о близких, беспокойство об их здоровье, сочувствие их невзгодам, стремление выполнить их самые мелкие просьбы составляли главное содержание ясизни и писем Елизаветы Петровны. А вот о московских увеселениях она почти не рассказывает. Она была до них не охотница, хотя детей вывозила и в театр, и на балы, и на вечера к знакомым, тем более, только так можно было найти женихов для подрастающих дочерей. В одном из писем (7 декабря 1838 года) она лишь кратко сообщает матери: «...Мы в одну неделю будем на трёх балах, от которых, признаюсь, я уже устала». Зато она любила заниматься рукодельем, вышивала шерстью ковры, а в имениях в отсутствии супруга была рачительной хозяйкой: наблюдала за полевыми работами, за молотьбой, за починкой мельничной плотины, всегда была в курсе рыночных цен на сельскохозяйственную продукцию. И в то же время заботливо разводила цветы (предпочитая гвоздики и левкои), собственноручно солила грибы и варила варенье, ежегодно готовя для матери любимое ею варенье из костяники.

Кроме Дмитрия (1810—18 52) у Протасьевых были сыновья Фёдор (1812— 1860), Александр (1818-1839) и дочери Надежда (1814-1891), Екатерина (1816—?). Младшая Анночка, родившаяся в 1819 году, умерла в раннем возрасте. Протасьевы очень заботились об образовании своих детей, с шести лет учили их французскому и немецкому языкам, нанимали учителей и по другим предметам. Михаил Фёдорович не собирался отдавать сыновей в военную службу и готовил их к университетскому курсу.

Особенно тяжёлыми выдались для семьи 1839—1840 годы. Зимой в Москве разыгралась эпидемия болезни, которую тогдашние врачи весьма невразумительно называли «горячкой». Тяжело заболели Дмитрий и Александр. Елизавета Петровна 12 февраля 1839 года писала: «Каково было моё положение, милая маменька, когда доктора объявили, что они оба не проживут суток. <„> Теперь у обоих болезнь прошла. Но оба очень слабы, особливо Сашенька, худ и бледен, как мёртвый». Михаил Фёдорович в это время был в имениях, сначала следя за завершением полевых работ, обмолотом зерна, потом — стараясь повыгодней продать собранный хлеб. Вернулся он в Москву вконец измученный деревенскими хлопотами и, узнав, что чуть не потерял двоих сыновей, сам едва не слёг. 18 февраля он писал тёще: «Я никуда ещё не выезжал из дома, сколько по слабости своего здоровья, столько и потому, что не хочется отлучаться от детей».

И всё-таки Александра выходить не удалось, в конце марта его не стало. А затем опасность нависла над Катенькой. И, по словам Елизаветы Петровны, «лучшие доктора так лечили её, что она доведена была до последней крайности». Спас же её почти неизвестный, но весьма толковый врач. Беспокоилась Елизавета Петровна и о вышедшей замуж Наденьке, которая ожидала родов в далёкой Саратовской губернии, где служил её муж. Родилась девочка, но такая слабенькая — «не надеются, чтобы могла жить». Она и впрямь вскоре скончалась. Казалось бы, домашние невзгоды должны были всецело поглотить внимание Елизаветы Петровны. Но в её письмах этой поры более всего переживаний по поводу небывалых бедствий, обрушившихся на русское крестьянство.

С весны 1839 года и до осени стояла страшная засуха, погубившая посевы и покосные луга. Даже на деревьях летом засохли листья. Повсюду забушевали пожары: горели леса, деревни, маленькие городки. Приехав в Липовку, Елизавета Петровна писала матери 15 августа: «Вся деревня выгорела, <„> ничего не осталось, а у двенадцати дворов и скотина и хлеб весь начисто погорел». А 15 сентября она сообщала: «Скотина с голоду помирает, жнива и трава высохли, только глотает одну пыль, жалко её видеть». У Протасьевых погиб весь племенной молочный скот, который они старательно разводили.

В деревнях начался голод. Среди обезумевших от бед обывателей распространялись будоражащие слухи о наёмных «поджигателях». В письме 27 сентября Елизавета Петровна рассказывала: «Пожары у нас навели страх на всех, только и слышишь: там сожгла баба шесть селений, там кантонист выжег огромное село. Все эти люди получают большие деньги от злонамеренных людей». В то же время она не могла удержаться от возмущения, что посреди всеобщего горя в Москве «большие весёлости были во время пребывания государя». В письме 11 октября она вновь негодует: «Ужасное дело, ныне помирают с голоду и на будущий год того же ожидать должно, а в столицах веселятся и празднуют».

Протасьевы отстраивали свои погорелые деревни, осень и зиму, тратя последние средства, кормили более полутора тысяч крепостных, к весне дали им зерно на посев, посылали деньги. Но местные власти, экономя запасы хлеба, не разрешали продавать его крепостным крестьянам. Покупать его могли либо казённые крестьяне, либо городские жители. Вернувшись в мае 1840 года в поместье, Протасьевы увидели страшную картину: «Не только жёлуди и мякину едят, но сухие листья в рощах подбирают и ими кормятся». Среди оголодавших крестьян начались смертоносные эпидемии. Несчастья русской деревни Елизавета Петровна принимала близко к сердцу и страдала оттого, что возможностей Протасьевых не хватало, чтобы справляться с ними.

Повзрослевшие сыновья Дмитрий и Фёдор начали хозяйствовать в родительских имениях: Фёдор — в подмосковном, Дмитрий — в Строевском.

О шестилетнем Дмитрии, прозванном в семье Мимишкой, Елизавета Петровна писала матери: «Правду сказать, он очень добрый и милый ребёнок». Дмитрий, как и его родители, отличался добросердечием и был нежно внимателен по отношению к близким. Он окончил московский университет и в 1840-е годы служил посредником в судебных инстанциях города Сапожка. В разъездах по делам службы и домашним хлопотам он не забывал навещать бабушку. А та с оказией посылала своему любимцу нехитрые деревенские дары: то старинный стакан, то вязаное изделие. Дмитрий всегда принимал эти более чем скромные знаки внимания с величайшей благодарностью, ценя в них, прежде всего, выражение любви старого, немощного человека, который, с трудом преодолевая болезни, всё же непрестанно думает о нём. Однажды, получив от бабушки одеяло из грубой домашней шерсти, Дмитрий писал ей: «...Это драгоценный для меня подарок, потому что вы сами изволили вязать его».

Он не отличался здоровьем, сказалась перенесённая в юности опасная болезнь. Но чем более старели родители, тем больше хозяйственных забот он самоотверженно старался брать на свои плечи, то и дело куда-то ездил, мок под дождями, застревал со сломанной коляской в невылазной грязи на безлюдных просёлках. Немудрено, что только за половину 1843 года он три раза тяжело болел. Дмитрий преклонялся перед талантом Тропинина, переписывался с ним (до нашего времени эта переписка не дошла). По рассказам, в музее Сапожка хранился автопортрет Тропинина с неразборчивой надписью: «Для Дмитрия Пр...» Но там случился пожар, и впоследствии в художественный музей Рязани были переданы лишь два портрета Тропинина, изображавшие Дмитрия и мужа его сестры Надежды Н.И. Бера.

Остатки протасьевского некрополя, с. Протасьев Угол, 2006 г.
Остатки протасьевского некрополя, с. Протасьев Угол, 2006 г.

Большим потрясением для Дмитрия стала потеря сразу нескольких родственников. В 1847 году ушла из жизни его мать, а Михаил Фёдорович, неутешно тосковавший по своей Лизетушке, через год последовал за нею. В 1848 году скончались брат матери А.П. Дубовицкий, брат отца В.Ф. Протасьев и двоюродные дядья Дмитрия А.В. и В.В. Протасьевы. В 1849 году не стало бабушки Надежды Ивановны. Дмитрий не выдержал всех выпавших на его долю испытаний, жизнь его оборвалась в 1852 году. В рязанских имениях остался хозяйствовать его брат Фёдор.

Фёдор рос тихим увальнем, не доставлявшим особых забот немцу-гувернёру. Елизавета Петровна писала родителям о «немчурке»: «С Фединькой они ладят, ходят вместе, и он говорит с ним и занимает его... побродят вместе, сядут один подле другого пришедши домой, поговорят, потом станут зевать и уснут оба сидевши. Мочи нет, как смешно посмотреть на них». К Протасьевым в Липовку часто наведывался с друзьями двоюродный брат Михаила Фёдоровича Степан Петрович. Начинались шумные, азартные охоты, производившие на мальчика большое впечатление. Недаром в юности он тоже увлёкся охотой. Однако это не мешало ему преклоняться перед интеллектуальными приоритетами. Окончив московский дворянский институт, Фёдор в 1833 году стал почётным смотрителем Подольского уездного училища. В послужном его списке за 1844 год говорится, что он сразу же подарил училищу тысячу рублей и «обязался жертвовать ежегодно по 600 рублей, что и выполняет». Дослужившись до чина надворного советника, он вышел в отставку. Но тоже прожил недолго. После его кончины в 1860 году в списках рязанских землевладельцев появляется имя его сестры Надежды, в замужестве Бер.

У Тропинина есть парадный портрет супругов Беров. На полотне Надежда Михайловна в изящном белом капоте, с ниткой крупного жемчуга на шее, безусловно занимает лидирующее положение. Супруг скромно поместился за её креслом, с предупредительным вниманием глядя на жену. Видимо, такую композицию художник избрал не случайно. Той роскошью, которая окружает семейную пару, Николай Иванович Бер был всецело обязан своей избраннице. Они познакомились в Москве, где Бер с 1834 года служил ординатором в Ма-риинской больнице для бедных. Одновременно в этой же больнице служил и МА. Достоевский, отец будущего писателя. Но тот до конца своих дней вынужден был считать каждую копейку. Судьба Бера сложилась иначе. Протасьевы, сами непритязательные в быту, ничего не жалели для счастья дочери. Даже после того, как она, выйдя замуж, всецело должна была перейти на иждивение супруга, родители в добавление к прежде отданным ей в приданое землям в Саратовской губернии еще прикупили в 1843 году на её имя деревню за 65 тысяч. А в послужном формуляре Бера говорилось: «У самого его ни родового, ни благоприобретённого имения нет».

И всё же Тропинин стремился показать, что основой этого брака стала взаимная любовь. Об этом свидетельствуют и скульптура Купидона, словно посылающего супругам свое благословение, и скрытый смысл изображенных на картине растений. В то время в светской культуре был распространен символический «язык растений», широко использовавшийся в частной переписке, в литературных произведениях, в альбомных зарисовках и особенно — при составлении букетов. Согласно таблице, старательно записанной в дневнике АА. Олениной, дочери президента Академии художеств, плющ означал «взаимную неясность», а зелень без цветов — «надежду». Изображая Наденьку на фоне густой зелени плюща, Тропинин, возможно, таким образом зашифровал её имя и в то же время характеризовал отношения супругов. Цветы в вазе также связаны с любовной тематикой. Ветка сирени рассказывала о зарождении первых сердечных влечений (у обоих брак был первым), розы — о расцвете любви. Лилия — эмблема женской чистоты — соотносилась с героиней в белом наряде. Едва заметным диссонансом стали в букете цветы желтого нарцисса, означавшего самолюбие. Видимо, это связывалось с характеристикой Бера.

Кочующий по искусствоведческим работам миф о «сапожковском докторе», скромном разночинце, далёк от реальности. Николай Иванович, невзрачный внук «рижского уроженца» из небогатых дворян, по окончании медицинского факультета Московского университета был определён «для практики» в местный военный госпиталь. Получив затем назначение лекарем в захолустный Козьмодемьянск, Бер тут же подал прошение о переводе его в распоряжение военного ведомства и был приписан к Сумскому гусарскому полку. При весьма незавидном начале он с честолюбивым упорством одолевал одну за другой ступени карьерной лестницы. Стремясь добиться видного положения в обществе, с действующей армией он побывал и на русско-турецкой войне (с 1829 года), и на подавлении польского восстания 1830—1831 годов, получая благодарности «за усердную службу» и служебные повышения. Бер был награждён двумя серебряными медалями. Недолго прослужив в Мариинской больнице и женившись на Наденьке Протасьевой, владелице родового имения в Саратовской губернии, Бер подал прошение о зачислении на службу в канцелярию саратовского губернатора.

В щегольски одетом, холеном человеке, изображенном Тропининым, трудно узнать бывшего полкового лекаря, жившего лишь скромным жалованием. На его левой руке вместе с обручальным кольцом — крупный перстень, выставленный напоказ. Не тот ли это перстень с бриллиантами, который он получил в награду от царя в 1828 году? Чувствуется, что особого призвания к медицине Бер не имел и был более исполнительным чиновником, нежели талантливым врачом. Он не смог спасти своего первого ребёнка. А когда жена серьёзно заболела, повёз её, полуживую, в Нижний Новгород, уповая на искусство какого-то местного медика. И тот действительно ей помог. В 1848 году Вер и вовсе попросил уволить его от службы по медицинскому ведомству.

Его послужной саратовский формуляр испещрён самыми различными должностями и поручениями. Он побывал членом приказа общественного призрения, комитета попечения о тюрьмах, комитета губернского коннозаводства. Кажется, ему безразлично было, с кем иметь дело — с нищими, с арестантами или с лошадьми,— лишь бы получать соответствующее жалование. Несколько лет он служил окружным начальником, исполняя, в сущности, полицейские функции. В тот самый 1840 год, когда Елизавета Петровна соболезновала крестьянским бедствиям, Николай Иванович получил от министра государственных имуществ благодарность «за возвышение дохода с оброчных мирских статей». Как ему удалось этого добиться, когда простонародье вымирало из-за голода и крайней нужды, остается только гадать. Зато когда в саратовском имении Беров заполыхал пожар, уничтоживший и усадьбу, и соседнюю деревню, у Елизаветы Петровны не было сомнений, что кто-то из мести подпустил «красного петуха». Пожар вспыхнул в праздник Преображения, когда все были в церкви у обедни. И первой «загорелась крыша ледника господского, куда никто не ходил». Через два года Вер предпочёл оставить эту хлопотливую должность — «за расстроенным здоровьем».

К началу крестьянской реформы Надежда Михайловна имела в Саратовской губернии 316 крепостных душ и 1 920 десятин земли, в Тамбовской 186 душ, в Рязанской (сёлах Строевском, Глебове, Макееве и др.) 584 души, в Московской 20 душ — «и при них земли около 7000 десятин». Возле Строевского появился хутор, названный её именем,— Надеждино, но жить Веры предпочитали в Петербурге или Москве. Протасьевы Николая Ивановича недолюбливали. Возможно, за то, что ему недоставало той открытой сердечности, той душевной чуткости, которыми отличались многие из Протасьевых. Елизавета Петровна не раз ездила проведать дочь в её саратовском поместье, Наденька тоже приезжала с детьми погостить то к матери в Липовку, то к бабушке в Стенькино. Но Вер держался как-то особняком. Другое дело — муж сестры Надежды Катеньки И.И.Романов, сумевший сразу сродниться с этим семейством.

Тамбовские крестьяне тоже невзлюбили своих новых владельцев и в 1861 году устроили бунт, который пришлось подавлять с помощью военной силы. Рязанские имения Надежда передала сыновьям Анатолию и Михаилу. Первый был в военной, второй в статской службе. В 1878 году скончался двоюродный брат Надежды Ф.В. Протасьев, и она, сама недавно овдовевшая, отдала доставшееся ей наследство сыну Николаю.

Так Николай Николаевич Вер, гвардейский ротмистр, с 1880 года стал владельцем четвёртой части в Угле: пашен, лугов, пастбищ, леса. Недалеко от протасьевского имения у оврага находилась его усадьба. Он вышел в отставку. И в 1884 году в Спасской церкви Угла крестили дочь Николая Бера и его супруги Марии Александровны (урождённой Лансере) Елену. В 80-е годы он служил в сапожковском земстве, демонстрируя довольно консервативные взгляды. Когда в 1886 году обсуждался вопрос о совершенствовании системы народных школ, Н.Н. Бер и Н.В. Протасьев (будущий тобольский вице-губернатор, закончивший свой путь харьковским губернатором), заявили, что какое-либо образование для мужицких детей — совершенно излишняя роскошь и следует ограничиться самым примитивным устройством школ, «где учитель, простой грамотный солдат или псаломщик, получая незначительную плату за учение с самых учеников, преимущественно съестными припасами, обучает грамоте мальчиков».
Бер сделал блестящую карьеру: от чиновника особых поручений при министерстве двора и уделов (с 1888) до шталмейстера (с 1901 года). У себя он устроил конный завод, прославивший Протасьев Угол. В географическом справочнике «Россия» (1902) говорится, что это село — «замечательное по находящемуся здесь обширному конскому заводу (арденской и першеронской породы 44 матки), принадлежащему Н.Н. Беру». Хозяином он считался хорошим, но был прижимист и скуповат. В 1899 году он выделил лишь 125 рублей на поновле-ние Спасской церкви, да и то на пару с другим совладельцем села Всеволодом Васильевичем Протасьевым, в то время как церковный староста, сапожковский купец И.Е. Подшивалин, дал вдвое больше — 275 рублей.

В биографии Бера был эпизод, испортивший ему немало крови. В 1896 году по случаю коронации Николая II он ведал подготовкой народного гуляния на Ходынском поле. И хотя руководил всеми коронационными торжествами московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, причастность к Ходынской трагедии легла тяяским бременем на совесть Николая Николаевича. Он скончался в своей усадьбе в 1904 году «от припадка сердечной астмы». Отпевали его в той же Спасской церкви. Знаменитый конный завод вскоре пришёл в упадок. Дочь Бера Елена впоследствии предпочла перебраться в Москву.

Всеволод Васильевич Протасьев после окончания пансиона Николаевского кавалерийского училища служил в Первом лейб-драгунском Московском полку. Он побывал на русско-турецкой войне 1877—1878 годов, оборонял Шипку, сражался под Шейновом, получил лёгкое ранение в руку, контузию в бок и заслужил два русских ордена и румынский железный крест. После окончания войны он женился на Екатерине Валерьевне (урождённой Залесской). К 1884 году дослужился до штаб-ротмистра, но в 1889 был уволен в запас. Так как в это время у Протасьевых было уже трое детей, Всеволод, чтобы обеспечить нужды семьи, поступил на службу уездным исправником в Касимов. Но что-то у него не заладилось, ходили смутные толки о крупных злоупотреблениях, и он вынужден был вернуться в Сапожковский уезд, где с 1891 года стал земским начальником 2-го участка. Скончался он накануне революции в 1913 году. Двое его сыновей — Всеволод и Валериан — погибли в период гражданской войны, Николай — эмигрировал за границу.

Родовое протасьевское «гнездо» даже к концу XIX века выглядело внушительно. Вот как описывал его Д. Мейснер: «Дом, построенный в начале минувшего века, с его многочисленными комнатами, пристройками и службами представлялся мне в детстве почти дворцом. Громадный, серый, с длинной колоннадой, выходящей в сад, он всегда производил большое впечатление и вместе с запущенным парком казался самым романтическим местом на земном шаре». Ни этот дом, ни усадьба Беров не сохранились. Зарастают травой обломки надгробий протасьевского некрополя.
Разрушается, осыпаясь и оседая, уникальная Спасская церковь. И с фрагментов кое-где уцелевшей стенной росписи сурово и скорбно смотрят темные лики святых, молча укоряя людей, которые так напыщенно толкуют о «духовном возрождении», а на самом деле — так равнодушны к погибающим на их глазах культурно-историческим ценностям.

Ирина Грачёва

Насельники рязанских усадеб, 2007.

Метки: Разделы: 

Похожие материалы


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама