«Быль за сказкой не угоняется», или тайны Пехлеца

Версия для печатиВерсия для печати

В квартире ниже моей этажом только что вернувшийся с работы немолодой сосед «врубил» очень современную музыку: никакой мелодии, отбивается один навязчивый ритм, и кажется, будто сосед что-то толчёт в огромной древней ступе. Под этот ритм я пытаюсь в словаре Даля найти толкование слова «пехлец», поскольку не устраивает меня объяснение в одном из рязанских путеводителей:

«О происхождении названия этого села определённых данных не сохранилось. В те времена, когда приходилось бороться с кочевниками — половцами, печенегами (Рязанская земля граничила с Диким полем), русские полки, выступая против половцев, отдыхали на берегу Рановы («пех» — пешие, «лец» — ложиться отдыхать)».

Найденные мною у Даля близкие, однокоренные «пехлецу» слова «пехать» «пехталь», «пехтило» неожиданно оказались связанными с соседской «музыкой», точнее с — глаголами: «толкать, двигать от себя толчком, тычком, заталкивать, всовывать, уминать, совать силой»,— и отглагольными существительными: «боёк, кий, киёк, толкач, для толченья или растирки чего в ступке или ступе, толчея». На мой взгляд, хоть тайны названия «Пехлец» эти слова и не открывают, но всё-таки ближе к нему, нежели отдыхающая у берегов чистой Рановы пехота. Может быть, когда-нибудь люди, серьёзно и профессионально занимающиеся топонимикой, найдут объяснение этому в общем-то неблагозвучному, но живучему наименованию, я же просто обозначаю им одну из тайн древнего села и хочу рассказать о жившем в Пехлеце семействе, только прибавившем ему тайн.

Н.И. Новиков. Художник Д. Левицкий
Н.И. Новиков. Художник Д. Левицкий

В 1771 году с турецкого фронта в Москву была занесена «моровая язва», чума, про которую тогда писали:

«Сколь ни обширны были земли и моря, объятые пламенем войны, и сколь ни многочисленны были неприятели, повсюду следы победоносного воинства российского блистали трофеями. Но с такою видимой силой магометан соединился из недр суеверного его народа невидимый неприятель, требующий сугубого войска. Была то моровая язва. Болезнь сия, чем далее неприятели удалялись от победоносных наших войск, тем более приближалась к пределам империи, и наконец усилилась внутрь оныя и в самом первопрестольном городе Москве».

В Москве вспыхнула эпидемия. Каждый день умирало около пятисот человек. Все, кто мог, ещё до объявления карантина покинули город. Спешно были выведены войска. Сам главнокомандующий граф Салтыков, человек неробкого десятка, в страхе укрылся в своей подмосковной усадьбе. Среди оставшихся в городе началась паника. Сжигались дома, где побывала страшная болезнь. Трупы убирались специальными командами, составленными из осуждённых преступников, которые заражались и гибли,— скоро стало некому хоронить умерших. Груды мёртвых скапливались прямо на улицах. Никто больше не желал оставаться в чумном городе — люди рвались прочь от Москвы, но их не пускали. И тогда разразился «чумной бунт».

В это страшное время в одной из помещичьих усадеб Пехлеца обосновалось молодое семейство из Москвы (многие москвичи тогда искали спасения в рязанских пределах) — Иван Григорьевич Сулакадзев и его жена Екатерина Стефановна, дочь хозяина усадьбы, рязанского полицмейстера Стефана Михайловича Боголепова. Хоть и не близко Пехлец от Рязани (тогда ещё Переяславля-Рязанского), 85 вёрст, за один день на лошади их не преодолеть, но владел Стефан Михайлович, кроме части села с усадьбой, ещё пустошью близ него и частью деревни Завалы и нередко появлялся в своих владениях и хорошо знал их округу.

Неизвестно, как свела судьба рязанку Катеньку Боголепову с отпрыском грузинских князей, прибывших в Россию при Петре I, но венчались молодые в Москве в этом самом трагическом 1771 году. В этом же году родился у них сын, Александр. Выросши, он будет писать в своей автобиографии, что родился в Пехлеце 23 октября 1771 года, а крёстным его был Гавриил Романович Державин.

Готовя статью «Губернский архитектор», о И.Г. Сулакадзеве, мы с известным рязанским краеведом С.В. Чугуновым внимательно просмотрели «Книгу Записную рязанской Епархии Рясского уезда села Пехлеца церковь Николая чудотворца иерея Иродиона» — фолиант, составленный из толстенных серых, шершавых листов с неровными, словно объеденными мышами краями, но записи о рождении Александра Сулакадзева в ней не оказалось. Возможно, она была сделана в той церкви, где крестили младенца. Установить эту церковь, как и восприемников Сулакадзева-младшего, нам не удалось.

После прекращения напасти (чума кончилась как-то сама по себе) Сулакадзевы вернулись в Москву. Однако служебная карьера Ивана Григорьевича складывалась там не очень удачно. Он всё ещё числился архитекторским помощником, в то время как его однокашники достигли видных должностей, иные — даже всероссийской славы.

Григорий Потёмкин, например, именовался уже графом, за отличие в русско-турецкой войне получил чин генерала, сделался генерал-губернатором Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний.

Василий Баженов и Иван Старов стали известными архитекторами.
Денис Фонвизин, дипломат, секретарь руководителя коллегии иностранных дел Н.И. Панина, побывал во Франции, написал знаменитого «Недоросля» и помышлял об отставке, чтобы всецело заняться литературной деятельностью.

Николай Новиков пользовался известностью как журналист, издатель, просветитель, создатель Типографической компании.

А ведь стартовали-то они все одновременно, поступив в 1755 году в только-только открытую гимназию при только что открытом Московском университете,— отроки, юноши, обнаружившие хорошие знания, продемонстрировавшие экзаменаторам склонность к наукам.

Организаторы гимназии предполагали, что её питомцы продолжат учёбу в университете. Увы, названные соученики Сулакдзева не оправдали надежд. «Учились мы весьма беспорядочно,— вспоминал Фонвизин,— ибо, с одной стороны, причиной тому была ребяческая леность, а с другой, пьянство учителей». В 1760 году Потёмкин, который вначале учился прекрасно и даже был удостоен золотой медали, и Новиков были далее исключены «за леность и нехождение в классы». Об этом на всю империю объявили «Московские Ведомости»: университетская администрация в числе мер, применяемых к нерадивым, использовала и широкую гласность.

Теперь исключение Потёмкина и Новикова воспринимается как курьёз — не более как подтверждение пословицы: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Останься молодые люди в гимназии — не пришлось бы им искать прибежища в армии, не попали бы они в Петербург, не стали бы участниками дворцового переворота, невольными сподвижниками Екатерины II.

В памятное утро 28 июля 1762 года вахмистр конной гвардии Григорий Потёмкин подал великой княгине Екатерине свой темляк взамен её, где-то потерянного. Темляк — всего-навсего тесьма с кисточкой, к шпаге, мелочь, но ведь и она вслед за исключением из гимназии оказала Потёмкину бесценную услугу: он был замечен.

Новиков внимания будущей императрицы на себя в то утро не обратил, хотя и стоял часовым у подъёмного моста, когда она прискакала к Измайловским казармам. Но уже через пять лет он стал ей лично известен. В1767 году его в числе самых образованных гвардейцев послали в Москву заниматься письмоводством в комиссии депутатов, выбранных для сочинения проекта нового Уложения. Унтер-офицер Новиков значился держателем Дневной записки в Малой комиссии о среднем роде людей, кроме того, вёл журнал общего собрания депутатов.

Иван Сулакадзев учился сносно, отдавая предпочтение из всех гимназических предметов архитектуре. Но в Петербургскую Академию Художеств, потом и за границу отправились совершенствоваться в архитектуре Баженов и Старов, а он остался в Москве. Сначала служил подключником в Дворцовой канцелярии, некоторое время был стряпчим, только лет через пять ему удалось занять скромную должность архитекторского помощника. Да и на что ещё мог он рассчитывать без специального образования и связей.

Семейные дела продлились недолго и принесли Ивану Григорьевичу большие огорчения: через пять лет супружества умерла Екатерина Стефановна, пришлось ему расстаться с сыном: его забрал дед.

Благодаря тому, что малыш воспитывался у деда, не оборвалась связь Сулакадзева с Боголеповым, не без его протекции Иван Григорьевич получил в 1782 году должность губернского архитектора, о которой мечтали далее маститые архитекторы, уж не говоря об архитекторских помощниках.

В феврале 1778 года была учреждена Переяславль-Рязанская губерния, в которую входило одиннадцать уездов. В августе того же года появился новый указ «Об учреждении Рязанского наместничества», состоявшего уже из двенадцати уездов. Перяславль-Рязанский значился центром и первого и второго новообразований, а через два года получил и новое название, Рязань, и начал застраиваться по генеральному плану. Казалось бы, огромное поле деятельности открывалось губернскому архитектору. Но скоро выяснилось, что возможности Сулакадзева не так уж и велики. Рязанские богачи предпочитали приглашать для возведения своих усадеб в новой части города именитых архитекторов, из Москвы и Петербурга. Исследователи архитектуры предполагают, что в числе приглашённых был знаменитый зодчий М.Ф. Казаков и по его проекту на Большой улице (позднее Астраханской) построен дом помещицы Семёновой.

Возможно, что исполнителем этого заказа Казаков стал не в силу своей профессиональной известности, а из-за личного знакомства зодчего с братом заказчицы Василием Петровичем Буниным.

Мария Петровна Семёнова была дочерью состоятельного рязанского помещика Петра Ивановича Бунина, имение которого Урусово считалось одним из красивейших и благоустроенных в губернии.

Но не только богатством славились Бунины. «Род этот дал замечательную женщину начала прошлого века, поэтессу А.П. Бунину...»,— писал в автобиографической заметке в 1915 году великий русский писатель Иван Алексеевич Бунин. Анна Петровна Бунина — младшая сестра Марии Петровны. После замужества Марии, которая приняла предложение старого суворовского вояки, отставного секунд-майора Николая Петровича Семёнова, Анна некоторое время жила в их семье. Семёнов помог ей перебраться в Петербург, когда она решила посвятить себя литературному творчеству. «Российской Сафо» называли её современники. «Ни одна женщина не писала у нас так сильно, как Бунина»,— говорил Н.М. Карамзин.

Но слава к Анне Буниной пришла на два десятилетие позднее, чем был построен дом Семёновых. В пору же его строительства девушка писала стихи и ездила к старшему брату в Москву. Там у него в доме собирались литераторы, художники, архитекторы, и со многими из них Анна познакомилась. И у Казакова в Златоустинском переулке любили собираться художники, архитекторы и литераторы. Скорее всего, Василий Петрович Бунин и Матвей Фёдорович Казаков принимали одних и тех же людей и были знакомы друг с другом. В этой связи совсем не таким уж спорным покажется предположение, что Казаков мог согласиться разработать проект городской усадьбы для сестры Бунина, тем более, что усадьба эта находилась в Рязани.

Вопреки данным, приведенным в БСЭ, есть основание считать, что родился Казаков в Рязанской губернии. И доказательством тому может служить выписка из протокола заседания архивной комиссии от 2 апреля 1912 года: «Доложено отношение императорского Московского Археологического общества о сообщении ему сведений о том, где похоронен в Рязани знаменитый архитектор М.Ф. Казаков, уроженец Рязанской губернии, умерший в 1812 г.».

Как видно, тогда не существовало никаких сомнений относительно места рождения выдающегося зодчего, хотя конкретно оно и не называется.

Предположительно, родился он в Старопластикове, глухом, бедном рязанском селе. В 70—80-х годах ХVII столетия Казаков много работал в Коломне и, весьма вероятно, посещал Рязань. Будучи уже старым и немощным, архитектор очень недолго жил в Рязани во время войны 1812 года. Может быть, он захотел остановиться именно из-за давней привязанности к городу, из-за дружеских отношений с кем-нибудь из рязанцев.
И случилось так, что Рязань оказалась последним пристанищем Казакова: 26 октября 1812 года его не стало. Существует версия, что кончина его была внезапной. Матвей Фёдорович якобы не смог перенести известия, будто при отступлении из Москвы французы взорвали Кремль. Похоронили знаменитого архитектора в Троицком мужском монастыре, что располагался на окраине города вблизи Московской дороги, но памятника на могиле почему-то не поставили. Ничем не отличалась от других эта скромная могила, и 1912 году не смогли её найти члены комиссии, созданной в связи со столетием кончины великого зодчего.

Предполагают, что Казаков строил в Рязани артиллерийские конюшни, поначалу принимаемые местными жителями за дворец, что по его проектам воздвигались дома для рязанского миллионера Рюмина.

В общем, невольно Казаков перешёл в Рязани дорогу Сулакадзеву. Как это отразилось на их личных отношениях, не известно. Конечно они общались — современники, встречавшиеся в Москве и Рязани, сотрудники, хотя и разных рангов. Но и губернский архитектор не остался без работы в городе. Его сын позднее отметит, что тот «весь город перестроил и даже в уездах многое».

Не обошлось тут без сыновнего преувеличения, но и умалять заслуги Ивана Григорьевича не следует — он трудился в Рязани верой и правдой почти сорок лет. На долю губернского архитектора приходилось возведение разного рода общественных зданий. К сожалению, безжалостное время почти не сохранило их.

Известно, что по проекту Сулакадзева в 1787 году был построен Оперный дом, первый театр в Рязани, один из старейших театров в России. Деревянный, двухэтажный, он привлекал внимание путников, въезжавших в город со стороны Москвы. Двухэтажные здания воспринимались тогда как «высотки».

Пожалуй, первым таким зданием был деревянный наместнический дом на каменном фундаменте, построенный одновременно со зданием, тоже деревянным, Присутственных мест. Обе постройки, возведенные в 1778 году, впечатляли своими размерами. Наместнический дом, огромный корпус с двумя флигелями, простирался на 150 сажень, здание Присутственных мест имело в длину 120 сажень. Напомню, что сажень — 2,134 метра. Здания эти стояли у Московской заставы, одно напротив другого.

Театр и приписываемый Сулакадзеву Редутный дом увеличили число рязанских «высоток». Внутри театр имел три яруса, разделённых на ложи (в середине верхнего — «раёк»), и партер. Сцена оборудована была по последнему слову техники, благодаря чему декорации менялись с волшебной скоростью, действующие лица могли летать, проваливаться сквозь землю, совершать чудесные превращения. А вот освещался и отапливался театр по старинке: свечи, печи. В конце 20-х годов XIX века «Оперный дом» входил в число тринадцати русских театров России, а было их с немецкими, французскими и прочими на иностранных языках театрами всего двадцать три. Здание существовало около полувека и почему-то было разобрано.

Не уцелели и каменные кордегардии, обозначавшие въезд в город, и ещё ряд построек, на чертежах которых стоит подпись Сулакадзева. А отлично выполненный и подписанный им чертёж Присутственных мест (это здание сохранилось, хотя и перестроено) историки архитектуры склонны считать лишь обмерным, отказывая тем самым Сулакадзеву в авторстве проекта. Это не то здание, о котором выше шла речь. Генерал-губернатор И.В. Гудович решил заменить деревянные общественные здания каменными и построить их вблизи кремля. Здание Присутственных мест было построено и стало обживаться в 1788 году, а второе — наместнический дом — лишь начато, выведен только фундамент. Очередная война с турками остановила строительство.

Редутный дом — по Далю, «дом для общественного увеселения». Действительно, он служил этим целям: на втором этаже его размещалось Дворянское собрание, где развлекалось губернское дворянство. Поясняя, в чём именно состоят развлечения, рязанский губернатор писал тамбовскому, что дворяне «пожеланием своим занимаются танцами, картёжного и бильярдного играми». В Редутном доме не только веселились — в нижнем этаже его находился пансион «для благородных юношей неимущих дворян».
Рассматривая в наши дни это здание как памятник архитектуры, специалисты отмечали: «пропорции и архитектурные формы этого дома, как и общая композиция, соответствуют всем требованиям высокого классицизма, и можно считать, что он спроектирован незаурядным архитектором».

Архитектор-реставратор, художник и краевед С.В. Чугунов предполагал, что Редутный дом и торговые ряды проектировал Сулакадзев, и составил список его работ. В него вошли дом надворной советницы Крекшиной на Астраханской улице и церковь в Пехлеце.

Дом на Астраханской улице дожил до наших дней, и близ него всегда многолюдно. Да и городской транспорт снует мимо него спозаранку допоздна, периодически замирая перед ним, споткнувшись о красный огонь светофора.

В краткие передышки автобусов и троллейбусов пассажиры смотрят на здание, стараются прочесть надписи на табличках, которыми увешан его фасад. Табличек много, но отсутствует та, которая сообщала бы, что здание построено в конце XVII века, когда город стал официально именоваться Рязанью и шагнул через Лыбедь на её высокий правый берег.

В путеводителях по городу не найти его описания, обошли вниманием старинный дом исследователи архитектуры и краеведы. Да, он особой красотой не отличается, хотя и привлекает издали внимание башенкой с куполообразной, как на обсерватории, крышей. Но этот дом на Астраханской — свидетель, более чем двухсотлетний, культурной и общественной жизни города, один из немногочисленных архитектурных его долгожителей. Только при жизни архитектора и хозяйки дома он был двухэтажным, обнаруживал всем своим видом признаки архитектурной школы классицизма. Да и находился не в центре города, а на самой его окраине, недалеко от въезда, который обозначался пропилеями.

В 1805 году в Пехлеце была возведена церковь в честь Тихвинской иконы Божьей матери, в просторечье она стала именоваться Тихвинской. Ну кому было её строить, как не Сулакадзеву! Церковь в селе существовала и прежде, самую первую, Николаевскую, построили ещё в 1676 году. «В приходе с. Пехлеца состояли деревни: Неретина, Топаева, Фролово, Завалы и Папартная, в которых было 63 двора детей боярских и 60 дв. крестьянских, 12 дв. поповых и 1 дьячкова...». Эта деревянная церковь обветшала, и в 1744 году была построена новая, тоже деревянная, с приделом в честь тихвинской иконы Божьей матери. Её-то меняли уже на церковь каменную. Богатое село, богатые прихожане, главная статья их доходов — выращивание табака на продажу. Однако денег на строительство колокольни у них не оказалось, и она появилась только в 1834 году, уже без участия Сулакадзева.

С Иваном Григорьевичем связывал Чугунов и появление в Пехлеце тайной типографии Николая Ивановича Новикова, в которой печаталась масонская литература. Сведения об этой типографии стали появляться в печати со второй половины XIX века:

«По рассказам старожилов, знаменитый Новиков печатал книги в с. Пехлеце Рязанской губернии, Ряжской округи...»,— журнал «Библиографические записки, 1858, № 9.

«У СПбургского антиквария Клочкова в продаже находилось прекрасное издание "Христианская метафизика", изданная в пределах Рязанской губернии, в с. Пехлеце...», - ТРУАК, 1896, T XIV.

«В конце XVII в., кроме типографий в провинциальных городах, появились и сельские печатни. Существовала типография в с. Пехлеце. Это известие сообщено П.И. Бартеневым»,— Семников В.П. Литературная и типографская деятельность в провинции в конце XVIII — нач. XIX вв. — СПб, 1911.

«Божественная и истинная метафизика или дивное и опытом приобретённое видение невидимых и вечных вещей, открытых через Д.И.П.» впервые напечатана в XVII веке доктором Пердейч, на рус. яз. напечатана в 1787 г. в тайной типографии в с. Пехлеце Рязанской провинции»,— И.В. Лазоревский. Среди коллекционеров. — СПб, 1914.

Чугунов полагал, что дружеские отношения Сулакадзева и Новикова, возникшие в Московской гимназии, не прекращались и в их зрелые годы, что Су-лакадзев был членом созданного Новиковым «Дружеского Учёного Общества». «Цель Новикова и его "Дружеского Учёного Общества", как писал Чугунов в статье «Неизвестный портрет Н.И. Новикова»,— состоял в исправлении нравов путём распространения книг, открытия школи и училищ, а также материальной помощи — это бесплатная аптека для бедного населения, стипендия для нуждающегося студента, раздача денег и хлеба голодающим псле неурожая крестьянам и т. д.

' Трудно перечислить названия книг и журналов, изданных Новиковым и его «Типографической компанией» за период 1768—1792 годов,— напечатано их более 900. Новиков помимо частной типографии арендовал ещё типографию Московского университета, а также завёл тайную типографию, «филиал» которой находился в рязанском селе Пехлеце, где печатали зарещённую цензурой литературу...».

То, что типография не была обнаружена после ареста Новикова, краевед объяснял содействием тайному предприятию самого рязанского полицмейстера Боголепова, дружеские, доверительные отношения с которым сохранялись у Сулакадзева и после того, как он вторично женился на «майоровой дочери Авдотье Давыдовой».

Интересно, что, кроме Сергея Васильевича Чугунова, основательно никто из краеведов и историков архитектуры Сулакадзевым не занимался. Георгий Карлович Вагнер в книге «Старые художники и архитекторы Рязани» его даже не упоминает. Е. Михайловский и И. Ильенко в своей работе «Рязань. Касимов» приводят о нём очень скупые сведения:

«Несколько менее ясна фигура архитектора Шеина и губернского архитектора Ивана Сулакадзева. Первый из них позднее тоже стал губернским архитектором; фамилия Сулакадзева встречается на чертежах начиная с конца XVII в. и до 1825 г. Очень часто их подписи встречаются вместе. <..> Сулакадзевым были построены каменные кордегардии при въезде в город (уже не существующие); ему принадлежит примитивный проект одноэтажного дома генерал-губернатора (1799). Сохранился отличающийся хорошей графикой чертёж Присутственных мест на Соборной площади, подписанный Сулакадзевым, рубежа XVIII—XIX вв., очевидно, обмерный».

«Некоторое представление об исчезнувших зданиях монастыря (Солотчинского. — И. К.) и о его планировке в конце XVII в. даёт план, составленный И. Сулакадзевым в 1783—84 гг., а также опись монастыря 1598 г.».

Вот и все сведения. Замечу, что подписывать в 25 году чертежи Сулакадзев никак не мог, потому что в это время его уже не было в живых. Мы с Чугуновым обнаружили в метрической книге Рязанского уезда в деле церкви Спаса на Яру такую запись: «Умершие — 5 апреля 1821 года, колежский асессор Иван Григорьевич Салакадзев, 75 лет, слегвою, погребён на Лазаревском кладбище Рязани».

До 1808 года исполнял он обязанности губернского архитектора, а значит, по его проектам или под его надзором строились новые здания и в уездных городах. Выйдя в отставку, он занимался частной практикой, вот поэтому-то и соседствует его подпись на некоторых чертежах рядом с подписью нового губернского архитектора.

Иван Григорьевич Сулакадзев (Салакадзев) не стал знаменитым архитектором, не попал в число тех, кого считают «гордостью земли Рязанской», но при его непосредственном участии создавался облик Рязани, именно Рязани (не Переяславля-Рязанского) — центра большого и славного края.

В отличие от отца Александр Сулакадзев получил всероссийскую известность, правда, не на служебном поприще. Он не сделал военной карьеры, хотя в 15 лет был капралом лейб-гвардии Преображенского полка. На чиновничьем поприще в Комиссии по погашению государственных долгов дослужился к пятидесяти шести годам лишь до чина титулярного советника. Сочинительство тоже не сделало его известным, он написал либретто оперы «Карачун» и две комедии «Чародей» и «Московский воевода Иосип». Прославило Сулакадзева-младшего любительство — он преуспел в собирательстве редких книг и древних рукописей. Широкая популярность пришла к нему в XX веке, когда его давно не было в живых. Причём оценка коллекционера потомками, даваемая в печати, периодически менялась: то его представляли патриотом, отстаивающим русские национальные интересы, то одиозной личностью, махровым фальсификатором, сознательно, ради корысти, приводящим людей в заблуждение.

Как библиофил и собиратель предметов русской старины А. Сулакадзев был известен и при жизни, но тогда из-за скромных возможностей средств массовой информации известность его ограничивалась Петербургом и Москвой.

Его собственный дом в Петербурге, как музей, посещали весьма именитые люди, такие, как видный государственный и общественный деятель Н.С. Мордвинов, директор императорской публичной библиотеки президент Академии художеств А.Н. Оленин, известные литераторы И.И. Дмитриев, ИА. Крылов и Г.Р. Державин, который в прошлом был крупным государственным деятелем, в частности с 1785 по 1878 год тамбовским губернатором. Возможно, будучи губернатором, Державин общался с Сулакадзевым-старшим. Знакомство же с младшим Сулакадзевым у него было отнюдь не шапочным. Когда в 1806 году Александр Иванович собрался жениться на Софье Вильгельмине Шредер и невеста перед замужеством меняла веру с лютеранской на православную, то восприемниками (крёстными) её были великосветская дама Турчанинова и Державин.

Любительские интересы Сулакадзева импонировали маститому поэту, особенно его увлечение коллекционированием книг и старинных рукописей.

В то время престижно было иметь большую, богатую библиотеку. А в собрании Сулакадзева, как предполагали библиофилы, находились редкие книги, ранее принадлежавшие Н.И. Новикову и путешественнику, переводчику и просветителю Фёдору Васильевичу Каржавину. Теперь доподлинно известно, что Сулакадзев после смерти Каржавина приобрёл его библиотеку.

Прекрасная библиотека у мелкого чиновника и захудалого помещика (каких-то пять душ в Рязанской губернии) не могла не вызвать зависти. Завистники старались умалить ценность поразившего их собрания. Так некто осудил Сулакадзева за «склонность к чудесному и таинственному» и не заметил у него книг:

«...в СПб было одно, не очень благородное, общество, члены которого, пользуясь общею господствующею тогда склонностью к чудесному, таинственному, сами составляли под видом белой магии различные сочинения, выдумывали очистительные обряды, способы вызывать духов, писали аптекарские рецепты курений и т. п. Одним из главных был тут некто Салакадзев, у которого были собрания, и в доме его в одной комнате висел на потолке большой крокодил».

Насмешник Оленин, поведав знакомым, что увидел у библиофила «престрашную кипу старых бумаг из какого-нибудь уничтоженного богемского архива, называемую им «новгородскими рунами»», упомянул огромнейший камень, на котором якобы сиживал Дмитрий Донской. Всё это, несомненно, повлияло на формирование репутации Сулакадзева как ловкого мистификатора.

После смерти Сулакадзева его собрание книг и рукописей попало случайному перекупщику, который сбыл рукописи как макулатуру в бумажную лавку, в результате часть их пропала. Да и коллекция книг оказалась разрозненной. Части её приобрели известные библиофилы XIX века Я.Ф. Березин-Ширяев и профессор Н.П. Дуров, составивший одно из первых жизнеописаний Каржавина.

Среди приобретённого Березиным-Ширяевым была рукопись Александра Сулакадзева «О воздушном летании в России с 906 лета по Р. X.».

Автор в ней вспоминает сказки, предания и книги, где говорится о полётах (как самая старинная упоминается итальянская книга, напечатанная в городе Бергамо в 1670 году), и перечисляет опыты воздушного летания в России. Описывает попытки оторваться от земли, которые предпринимали смельчаки в Москве, а также в Ряжске, в Пехлеце, в селе Ключ близ Ряжска, в Рязани (Переяславле-Рязанском), то есть на Рязанщине, с которой автор был связан до конца своих дней.

Рукопись «О воздушном летании...» при жизни Сулакадзева не публиковалась. В ней исправления, помарки, дописки. Скорее всего — это черновик или заметки для себя, где автор очень кратко и небрежно (черновик ведь!) делает ссылки на источники, из которых ему стали известны те или иные факты. Сведения из рукописи Сулакадзева с пометкой «из записок Боголепова», попали в печать лет через семьдесят после его смерти. По одним данным, он умер в 1827 году, по другим, в 1830.

Впервые о рукописи рассказал в 1901 году библиофил А. Родных в газете «Россия», тогда же был опубликован отрывок из неё, касающийся первых полётов россиян, в том числе подьячего Крякутного:

«1731 года в Рязане при воеводе подьячий Нерехтец Крякутной фурвин зделал, как мячь большой надул дымом поганым и вонючим, от него зделал петлю сел в неё и нечистая сила поняла его выше берёзы...».

Запись комментировалась: «Этот замечательный опыт, произведённый в 1731 году, опередил более чем на 50 лет поднятие монгольфьеров и шарльеров во Франции».

В 1908 году в Петербурге вышла книга В. Русакова «Русские первенцы», и там упоминались попытки рязанцев оторваться от земли. В том ясе году в газете «Рязанский вестник» появилась статья «Летающие рязанцы».

А в начале 1910 года А. Родных, ставший к тому времени владельцем рукописи, принёс её в редакцию журнала «Библиотека воздухоплаванья», чтобы опубликовать полностью. Но напечатали не саму рукопись, а очерк Родных «Старинные опыты воздухоплавания в России», в котором приводилось факсимиле трёх её страниц. «В том же году, по воспоминаниям историка Воробьёва, появилась в виде экспоната в Мюнхенском музее по истории науки и техники фотокопия страницы журнала «Библиотека воздухоплавания», где были напечатаны две страницы из рукописи Сулакадзева». Оказался на одной из них и абзац, рассказывающий о полёте Крякутного. Из факсимиле стало известно, что в этом абзаце исправлены три слова, что под «Нерехтец Крякутной фурвин...» молено прочесть «немец крещёный фурцель».

Эти поправки использовались позднее как один из доводов против достоверности полёта. Тогда лее исправления никого особенно не смутили. Авторы некоторых публикаций ещё в 1908 году стали именовать летавшего — Фурвин. После опубликования факсимиле кое-кто называл его Фурцель, но ни самого полёта ни фамилия, ни национальность подьячего никто не опровергал. Но так думали в первое десятилетие нашего века, когда интерес к воздухоплаванию был особенно велик, когда начали создаваться Российский воздушный флот и как наука — история отечественного воздухоплавания. «Рязанские губернские ведомости» тех лет сообщали об основании Всероссийского аэроклуба, о выходе закона, предусматривающего отпуск средств из Государственного Казначейства новому клубу и журналу «Воздухоплаватель». И в этой связи появление публикаций со сведениями, почерпнутыми у Сулакадзева, не случайно. Как не случайна и работа самого Сулакадзева «О воздушном летании в России с 906 лета по Р. X.».

При жизни Сулакадзева человечество вступило в эру воздухоплавания. Он был мальчишкой, и ещё здравствовал его дед, тот самый Стефан Михайлович Боголепов, рязанский полицмейстер, на чьи записки он позднее сошлётся, когда 5 июня 1783 года в городе Видалонлез-Анноне поднялся воздушный шар, сооружённый братьями Монгольфье. Первый экипаж, поднявшийся на монгольфьере и благополучно приземлившийся, состоял из утки, петуха и барана. В сентябре того же года член Российской Академии наук Л. Эйлер вывел формулы для расчёта подъёмной силы аэростатов. В ноябре в Париже шар братьев Монгольфье стартовал с людьми. А через три дня у петербургского Эрмитажа состоялся показательный полёт маленького аэростата. В июле 1803 года поднялся в воздух генерал С.Л. Львов, а в июне следующего впервые с научными целями летал академик Я.Д. Захаров. Их полёты зафиксированы в рукописи Сулакадзева:

«1803 года или около сего года в СПБ поднимался на воздухе Тайный Советник Львов на воздушном шаре Сергей Лаврентьевич с. Анны 1 ст. получ. 25 марта 1791 г.; также профессор в СПБ».

Воздухоплавание сделалось реальностью.

А ведь существовала долгая-долгая пора мечтаний о полётах, когда лишь в сказках парили в небе ковры-самолёты, носились среди туч змей-горынычи и прочая нечисть. Было время безрассудно смелых и наивных попыток взмыть над землёй, которые, конечно, никак документально не фиксировались, считались озорством, святотатством и потому замалчивались. Даже в спорном свидетельстве Боголепова чувствуется неодобрительное отношение к происшествию. Была трудная предыстория полётов...

Разве нельзя предположить, что её взялся записать Сулакадзев, чтобы передать следующим поколениям как память новой науки, истории воздухоплавания? Тем более в детстве и отрочестве слышал он в Пехлеце предание:
«1724 года в селе Пехлеце Рязанской провинции приказчик Перемышлева фабрики Островков вздумал летать по воздуху. Сделал крылья из бычьих пузырей, но не полетел; опосле сделал как теремки... и по сильному ветру подняло его выше человека и кинуло на вершину дерева и едва сошёл, расцарапавшись весь».

Постепенно интерес к сведениям из рукописи Сулакадзева стал ослабевать и сошёл на нет: революция, войны. Во время блокады Ленинграда умер Родных, рукопись исчезла...

И вдруг в 1949 году теперь уже только история отчаянного подьячего получила необычно громкое звучание. Газета «Известия» рассказала о рязанском полёте на воздушном шаре как о первом в истории воздухоплавания, сообщила, что исследователем П.Д. Корзинкиным «разысканы новые рукописи Сулакадзева и свыше двух десятков книг из его библиотеки», что среди обнаруженных материалов — «рукописный «Летописец рязанский»», благодаря которому наконец удалось установить, кто же такой Боголепов, на чьи записки Сулакадзев ссылался.

Замечу: на первой странице этой рукописи кто-то оставил запись: «Летописец сей сочинял Александр Иванов господин Сулакадзев, который скончался в 1827 году, жил в СПБ, в Семёновском полку в собственном доме № 35 по 2 роте 4 квартала».

Версию «Известий» поддержали публикации, следовавшие одна за другой, и, подкреплённая подписями учёных-историков и даже криминалистов, видных писателей и журналистов, она превратилась, казалось, в неопровержимый факт. И когда стала известна тысячам и тысячам, сделалась национальной гордостью, неожиданно раздались голоса, сначала робкие, в специальной литературе, потом более уверенные — уже в изданиях, рассчитанных на широкий круг читателей: «Всё вымысел, всё!»

Первая попытка опровергнуть версию была сделана лишь через девять лет после сообщения «Известий», и волна опровержений достигла своего пика в восьмидесятые годы. Критики так усердствовали, что отрицали даже факты, подтверждённые документами. Мы с СВ. Чугуновым опубликовали эти факты в областной печати, но полемики не получилось: нашим предполагаемым оппонентам, наверное, наскучила тема.

Мы же с Сергеем Васильевичем пришли к выводу: рукопись Сулакадзева даёт одинаковые шансы на веру и неверие. Чудом избежав забвения, эта неопубликованная работа продолжает завидную даже для популярного литературного произведения жизнь: о ней столько написано, столько говорено, наконец благодаря ей возникла на Рязанской земле легенда. И можно услышать, что звали подьячего Ефимом и в небо он устремился со Скоморошьей горы. В память об этом полёте, в честь смельчака в Рязани с 1977 года проводятся соревнования дельтапланеристов — «Старты Крякутного».

О нашем земляке не писали несколько лет и вдруг опять его вспомнили в конце 90-х годов прошлого века. Имя библиофила замелькало на страницах научно-популярных журналов теперь уже в связи с так называемой «Влесовой книгой», иногда пишут «Велесовой». Оказывается, она некогда находилась у Сулакадзева, но именовалась тогда «Патриарси», то есть патриахи, и так комментировалась в каталоге коллекции: «Патриарси. Вся вырезана на буковых досках числом 45 и довольно мелко: Ягипа Гана смерда в Ладоге IX века, о переселенцах варяжских и жрецах и письменах, в Моравию увезено».

Значит, если верить этой записи, у Сулакадзева какое-то время находилась книга древнее «Повести временных лет». На древность её указывали и знаки, какими был выполнен текст: одни напоминали греческие буквы, другие германские руны, некоторые отличались самобытностью. Создавалось впечатление, что текст на табличках появился до того, как наши предки переняли глаголицу и кириллицу.

В зарубежной средневековой литературе имелись сведения о существовании у русов письма до глаголицы и кириллицы, но они не сопровождались образцами письменности, а потому в XIX веке у специалистов бытовало мнение, что все эти резы, черты и руны, так назывались древние письмена,— плод воображения историков. Наверное, потому и эрудит Оленин отмахнулся от «престрашной» кипы старых бумаг. Иначе поступил Державин: в 1812 году он опубликовал два отрывка из древних произведений, входящих в эту кипу,— «Баянов гимн» и «Оракулы новгородских жрецов».

Не знаю, как сразу была принята эта публикация, но исследователи древних письмен XX века отнеслись к ней с большим сомнением.

Во-первых, за Сулакадзевым утвердилась худая слава мистификатора. АХ. Горфункель и Н.И. Николаев в книге «Неотчуждаемая ценность», в частности, пишут: «Сулакадзев вошёл в историю и как знаменитый мистификатор. Его подделки старинных русских рукописей, ложные приписки к древним кодексам хорошо известны историкам. При этом мистификатором он был вполне бескорыстным и увлечённым, скорее всего, он шёл на подделки из «любви к искусству» и для того, чтобы увеличить ценность своего книжного и рукописного собрания в собственных глазах».

Во-вторых, Державин приложил к отрывкам сделанный Сулакадзевым перевод на современные буквы. Этот дилетантский перевод и смутил филологов нелепыми словообразованиями, которые не могли быть в древнем славянском языке. Сверить публикацию с первоисточником было невозможно: ведь после смерти Сулакадзева его бумаги оказались чуть ли не у старьевщика, и часть их пропала.

Нынешние исследователи полагают, к тому же, что подлинников в коллекции могло вообще не быть — имелись их копии, не подделки. Подлинники же попадали к Сулакадзеву на короткое время. Он был масоном и каким-то образом оказался причастен к переправке славянских рунических текстов в Моравию, в один из масонских центров. Не уверенный в их дальнейшей сохранности или предполагая, что они обречены на гибель, он снимал с рукописей копии, поскольку понимал, какую ценность они представляют для отечественной истории: ведь наличие письменности — один из показателей культуры народа.

То, что Сулакадзев был масоном, в какой-то мере объясняет, как он, человек небогатый, смог составить уникальную коллекцию. Вероятно, ему помогали масоны, хорошие знакомые его отца.

В наше время — время частичной реабилитации мистификатора Сулакадзева — были опубликованы смелые предположения относительно появления в его собрании древних рунических рукописей: «Судя по всему, Сулакадзев имел доступ к обнаруженному кем-то архиву новгородских язычников», «может быть, сулакадзевская руника происходит из библиотеки Анны», знаменитой киевской княжны, ставшей королевой Франции. Как знать, как знать! Откуда появились рукописи, куда исчезли — загадка из загадок, тема для детективно-приключенческого романа. Пока же всплывают, казалось бы, из небытия их копии, выполненные Сулакадзевым дилетантски, но с любовью к отчизне. В 1992 году исследователь Александр Асов сделал перевод «Патриарси». Он опубликован к книге «Русские Веды». В папке бумаг Державина отыскался полный текст «Баянова гимна»...
Как тут рязанцам не вспомнить о земляке!

С друзьями как-то специально побывала в Пехлеце. Наивно было здесь искать даже руины сулакадзевского имения, камни тайной типографии Новикова. Стоя у вечной речки Рановы, я жалела, что не выучила слов, которыми начинается «Патриарси», и не могу с ними обратиться к спутникам. Привожу их теперь:

«Вспомним в этот час доблестные наши старые времена. Ибо без них пойдём невесть куда, а так сможем вернуться к ранее бывшему и идти, различая обе стороны — правду и кривду...».

Ирина Красногорская

Насельники рязанских усадеб, 2007.

Метки: Разделы: 


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама