Рязанское коло Анны Остроумовой-Лебедевой

Версия для печатиВерсия для печати

К «Автобиографическим запискам» А.П. Остроумовой-Лебедевой я обратилась только затем, чтобы проверить в очерке приведённые из них цитаты. Я не отношусь к почитателям этой художницы, хотя, по мнению специалистов, с её именем связаны «самые значительные достижения русской станковой гравюры начала XX века». Она сыграла большую, едва ли не главную роль в возрождении русской оригинальной ксилографии как самостоятельного вида творчества. И в искусстве гравюры заняла более высокое место, нежели очень чтимый в Рязани гравёр И.П. Пожалостин, чьё имя носит художественный музей. Об этом свидетельствует даже тот факт, что в Большой Советской Энциклопедии ей, а не Пожалостину посвящена статья. И признавая заслуги Остоумовой-Лебедевой в области изобразительного искусства (она известна ещё как акварелист), я остаюсь равнодушной к её произведениям: они мне кажутся излишне сухими, лишёнными женственности. Да и она сама мне представлялась курсисткой конца XIX века, из тех, что зимой и летом носили на плечах тяжелые крестьянские платки (шали), а на головах маленькие чёрные шапочки. Вероятно, этот образ навеян портретом-типом работы Н. Ярошенко, творчество которого мне с детства не нравилось. Может быть, только потому, что в мою школьную пору ученикам внушалось, что следует восторгаться «Бурлаками на Волге» Репина, «Заключённым» и «Курсисткой» Ярошенко, «Свиданием» Владимира Маковского и прочими подобными полотнами, на которых художники стремились воплотить или воплотили «передовые социальные и этические идеалы эпохи». О том, что, кроме Владимира, был ещё и Константин Маковский, я тогда и знать не знала.

А. Остроумова-Лебедева
А. Остроумова-Лебедева

И вот с таким представлением о художнице я взялась за её литературное творчество. Цитировались «Записки» в очерке щедро, и я невольно вчиталась в книжный текст. Вообще люблю мемуары и, когда хочу узнать о людях и событиях прошлого, предпочитаю их архивным документам, то есть собранным там составленным в канцеляриях разных лет бумагам. Конечно, историки и архивисты не одобряют этого предпочтения, упрекают меня в дилетантизме, в нежелании понять, что лишь хранящийся под спудом в архиве документ содержит в себе «только правду и ничего, кроме правды», а свидетельства мемуаристов изобилуют ошибками и предвзятостью. Да, мемуаристы, как, впрочем, и историки ошибаются, порой намеренно искажают факты, но их мелкие уловки свободны от политической тенденциозности. И уж они-то заранее не рассчитывают, чем привлечь читателя, какие вызвать у него ассоциации своими воспоминаниями, в какой круг своих былых знакомств его ввести.

Версаль. Художник А. Бенуа
Версаль. Художник А. Бенуа

Едва ли предполагала Остроумова-Лебедева, что во всех трёх томах «Записок» будет прослеживаться её странная связь с Рязанской землёй — иногда прямая, больше — косвенная, через людей, через события, через её произведения. Это даже и не связь, а какое-то большое рязанское коло, в центре которого оказалась она.

Уже в начале книги мемуаристка пишет о своём близком знакомстве с семьёй Полонских. (Теперь и мне придётся прибегать к обширным цитатам, потому что, например, сведения о жизни Полонского всё ещё остаются скудными в Рязани, городе, где он родился, вырос и похоронен.)

«С Наташей Полонской, дочерью известного поэта Якова Петровича Полонского, я вместе училась в гимназии в одном классе. Наши родители дружили и одно лето жили в Райволе на соседних дачах. Якова Петровича мы очень любили. Высокий, сухощавый, в чёрной ермолке и с сигарой во рту. Он много занимался летом живописью, делая пейзажные этюды. Я наблюдала за ним. Смотрел он не прямо на пейзаж, а в маленькое зеркало, где видел всю отражённую натуру в уменьшенном виде. Изображение в зеркале было очень тёмного цвета и мало напоминало жизнь.

Зимою, когда я приходила к Наташе, мы пробирались в кабинет Якова Петровича, где сильно пахло сигарами, и залезали к нему на большой кожаный диван. Слушали и смотрели. У него постоянно толпился народ. Когда я выросла, то видела и слышала там Антона Рубинштейна, Яворскую, видела Стасова, Репина, Мережковского, который только что женился на Зинаиде Гиппиус».

Ну разве архивный документ способен так передать запах сигар, дамских духов, потёртость кожи заслуженного дивана, на котором умещаются и хозяин, известный поэт, мэтр, и любознательные, очень юные гимназистки. По всей видимости, поэт и пристрастил девочку Аню Остроумову к изобразительному искусству, от которого была далека её семья и знакомые родителей. «Из друзей и знакомых моих родителей, кроме Я.П. Полонского, не было ни одного, хоть издали причастного к искусству»,— констатировала художница. Надо думать, пресловутое зеркальце Полонского в её творческом становлении тоже сыграло свою роль.

Старик у очага. Художник Ф. Малявин
Старик у очага. Художник Ф. Малявин

Детские привязанности со временем ослабевают, и в книге больше нет воспоминаний о поэте, кроме этого краткого сообщения: «В 1898 году, в октябре, умер поэт Яков Петрович Полонский. Я и моя сестра были на выносе и потом шли за гробом».

Эта информация смягчила в моём представлении образ Анны Петровны. К Полонскому рязанцы относятся с особой симпатией. У меня она усилилась благодаря переписке с вдовою внука поэта Валерией Кузьминичной Полонской. Своими современными по содержанию и стилю письмами Валерия Кузьминична, тем не менее, приблизила ко мне конец XIX века, я словно присела на короткое время на краешек кожаного дивана Якова Петровича.

В одной из песен советской поры были такие слова: «И сокращаются большие расстоянья, когда поёт далёкий друг». Книга Остроумовой-Лебедевой ещё больше, чем переписка с В.К. Полонской, сократила для меня расстояние времени. На одной из её страниц я вдруг встретилась со своей «давнишней знакомой». Вот что пишет о ней мемуаристка:

«Очень часто я возвращалась домой с дочерью поэта Плещеева, хорошенькой, тихой девушкой. Она жила с отцом на Спасской улице, на углу Басковой. Часто в разговоре упоминала она о своих братьях, которые кутежами и долгами в ту пору заботили её старика отца».

Возвращались девушки из Петербургского Центрального училища технического рисования, основанного бароном АЛ. Штиглицем. Автор не называет имени своей спутницы, но, скорее всего, это Любочка Плещеева, удочерённая поэтом его падчерица. У Алексея Николаевича была ещё и родная дочь Елена, которую современники характеризуют иначе. Зинаида Гиппиус называет Елену представительной, красивой блондинкой«с изящными руками», Чехов в письмах к Плещееву неизменно передавал ей поклон. С. Маковский в своих «Портретах современников» обмолвился, что она была замужем за бароном Сталем, адъютантом герцога Юрия Максимилиановича Лейхтенбергского. И можно предположить, что благодаря родственным связям, «свойству», оставлял поздравительные визитные карточки Сергею Николаевичу Худекову барон Алексей Иванович Сталь фон Гольштейн, заведующий Двором Е.И.В. великого князя Петра Николаевича, хранящиеся сейчас в РГАЛИ.

Женский портрет и наброски рук. Художник К. Сомов
Женский портрет и наброски рук. Художник К. Сомов

Ведь Любочка вышла замуж за старшего сына известного издателя «Петербургской газеты» и успешного помещика С.Н. Худекова. Молодые венчались 29 июля 1894 года в древней Архангельской церкви имения Худекова в селе Ерлино, тогда Скопинского уезда (ныне Кораблинского района) Рязанской губернии. По преданию, бытующему в Ерлине, на венчании присутствовал Антон Павлович Чехов. Плещеевы, как ни странно, в предании не упоминаются. Самого поэта во время свадьбы уже не было в живых. Он неожиданно умер в парижском отеле 24 сентября 1893 года от удара, как тогда называли инсульт.

В мемуарах встречаются описания его последних лет. Но внимание современников вызвало не его творчество, а полученное им наследство. В поле зрение попал Плещеев — миллионер. Статус в глазах многих почитателей поэта — борца за свободу и справедливость для него неприемлемый. Но походить долго в миллионерах Плещееву не довелось и, как говорил сам, «немножко вздохнул... перед смертью». До этого наследства всегда много работал, сотрудничал и в газете Худекова, как и его сын Александр.

Войдя в семью Худековых, Любовь Алексеевна подолгу жила в Ерлине.

Остроумова-Лебедева опустила в своих воспоминаниях все эти подробности. Думаю, это как раз тот случай, когда и в мемуарах сведения зависят от политики, внутренней, и для своего и своих героев спокойствия лучше не договорить. Не договаривает она и когда называет в числе своих преподавателей рисунка и живописи в Академии художеств Виллевальде. Зачем советскому читателю знать, что он был знаменитым живописцем-баталистом, любимцем императорского Двора.

А вот соученик Остроумовой-Лебедевой по академии Филипп Малявин почему-то в число сомнительных персон не попал, хотя и уехал из России за границу в 1922 году, да так и не вернулся. А перед тем он более 20 лет жил недалеко от Рязани в деревне Аксиньино, где приобрёл имение.

«Я держала вместе с ним экзамен в академию,— вспоминала Остроумова-Лебедева. — Во время работы моё внимание было зацеплено странной фигурой. Юноша в какой-то необычной одежде. Похоже на монашеский подрясник. На голове шапочка вроде скуфейки, низко надвинутая на глаза. Из-под неё висели длинные волосы до плеч. Лицо плоское, скуластое, корявое. Брови опущены к вискам. Светлые, небольшие глаза.

Лицо монашка, книгоноши. Простецкое лицо. Второй раз я увидела его в классах академии. Я рисовала недалеко от него.

Перед началом занятий он, ни с кем не здороваясь, с опущенными глазами, прошёл к своему месту и тихонько стал развёртывать свой рисунок. Потом, оглянувшись кругом, он торопливо перекрестился, что-то бормоча про себя, перекрестил рисунок и принялся за работу.

Я думала: «Какая странная фигура».

Во время перерыва я спросила моих товарок, с которыми я уже успела познакомиться, кто это такой.

— Ах, это монашек, приехавший с Афона».

Девушки, их, по воспоминаниям Остроумовой-Лебедевой, было в академии человек восемь, видя, как Малявину тяжело в новой среде, принялись его опекать. Остроумова-Лебедева приглашала его к себе домой, где с ним, задавшись целью развить его, занималась её сестра Соня. Творческие дела у подопечного девушек шли прекрасно. «В первый же год, после лета, он привёз отличные этюды своей матери, сестры с книгой... и отца». Написал он вскоре и большой портрет Анны Петровны. Она же примерно в то время очень лестно отзывалась о нём в дневнике:

«...Малявин страшно одарённый человек. Без образования, из крестьянской среды и выросший впоследствии среди беспутных монахов Афона. Он остался, несмотря на это, таким свежим, чистым, непосредственным. Как в нём сильны такт и врождённое чувство ко всему прекрасному! Здесь он проявляет себя тонким и глубоким наблюдателем и психологом. Прямо-таки нельзя догадаться, что это человек без так называемой культуры, который только теперь начал получать кое-какое образование и только три или четыре месяца находится среди образованного общества».

Портрет собирателя картин и рисунков русских художников И.Е. Цветкова. Художник И. Репин
Портрет собирателя картин и рисунков русских художников И.Е. Цветкова. Художник И. Репин

Через год мнение изменилось, и она пишет подруге:

«...В последнее время Соня и я махнули рукой на Малявина: ничего с ним поделать нельзя, всё-таки в нём всегда будет отсутствовать культура. И я начинаю убеждаться, что в тридцать лет человеку поздно развиваться умственно и нравственно. <..> Ничего не хочет читать, не развивает свой язык, понятия, не готовит уроков для Сони (ведь она с ним занимается французским языком), вообще культура от него отскакивает, как горох от стены, и я считаю потерянным то время, которое мы тратим на него. А ведь какой умный и талантливый! И совсем без образования. А главное, нет охоты ни к чему отвлечённому, ни к чему, что не живопись».Автор повести о Малявине «Вихрь» (ныне покойный Алексей Осипов) предполагал, что между талантливыми учениками академии Остроумовой и Малявиным возникали любовные отношения, но по-крестьянски рациональный и дальновидный Малявин не дал им перерасти в большое чувство, в чём якобы признался Игорю Грабарю. По воле автора приятели встречаются в мастерской Малявина перед тем, как идти в ресторан «обмывать» дипломы. И тут Малявин сообщает, что сделал предложение какой-то их общей знакомой Наталье Николаевне. Грабарь удивлён:

«— ...А я, грешным делом, думал, что ты на Анне Петровне остановишься.

Малявин надел шляпу, подошёл к Грабарю.

— У нас с ней не было внутренней связи. Мы могли говорить, спорить, но я понял, что мы разные люди. Я для неё слишком мужик».

В повести «Вихрь», изданной в Рязани в 1994 году, перед читателем по воле автора предстают, помимо, естественно, Малявина, и Анна Петровна, и её творческое окружение, художники Репин, Матэ, Бенуа. А в Рязанском художественном музее по воле случая собрались произведения и других художников, входивших в окружение Остроумовой, но не названных в повести. Сама собой в начале 20-х годов прошлого века составилась в нём своеобразная коллекция «Рязанское коло Остроумовой-Лебедевой», о существовании которой едва ли имели представление и музейные работники. Это три работы ФА. Малявина: «Старик у очага», «Мужской портрет» и «Крестьянка»; две — И.Е. Репина, «Андрей Кот. Набросок к картине "Вечорницi"», «Портрет собирателя картин и рисунков русских художников Ивана Евгеньевича Цветкова» (у Репина Остроумова и Малявин учились); «Версаль» АН. Бенуа и «Женский портрет и набросок руки» К.А. Сомова. С последними двумя художниками Анна Петровна была особенно дружна, и Сомов тоже написал её портрет.

«Ты, должно быть, знаешь, душа моя,— писала она подруге,— что теперь открыта выставка, устроенная Дягилевым и всей нашей компанией. В ней участвуют Серов, Левитан, Нестеров, Сомов, Лансере, Бенуа, Врубель, Малявин, Бакст, Коровин и многие другие. И, между прочим, твоя покорная слуга. <..>

В прошлое воскресение все художники нагрянули к нам к чаю, во главе с Серовым, Бакст, Александр Николаевич Бенуа с женой, Сомов, Лансере, Нувель».

Наверное, Анна Петровна удивилась бы, узнав, что в провинциальном музее оказались произведения почти всех этих её гостей. Она могла бы их увидеть уже в 1932 году, но лишь переночевала в Рязани, торопясь в Гусь-Железный к родственникам. Следующее лето Анна Петровна с мужем, известным химиком-академиком Сергеем Васильевичем Лебедевым, провела в Гусе-Железном (она называет этот поселок в «Записках» Гусь-Завод Железный), и не только своею живописностью привлёк старинный заводской посёлок художницу.

«Ещё по-другому интересовало меня это местечко,— объясняла она. — В нашей семье существует предание, что наш прапрадед был рабочим-кузнецом на Баташёвском заводе в Гусь-Завод Железном. Мой отец не раз говорил нам, что наш предок был простой кузнец.

Может быть, сын этого кузнеца был тот дьякон Остроумов, могилу которого нам там показывали. <„> Так, должно быть, и потянулся от этого дьякона род Остроумовых».

В Гусе-Железном художница много работала. Одна из акварелей того периода «Озеро, Гусь-Завод Железный» была приобретена Третьяковской галереей.

Не побывали супруги в Рязани. Проплыли мимо на пароходе.

Рязанский круг Остроумовой-Лебедевой замкнулся.

Ирина Красногорская

Источник: Коллекционеры из рязанских усадеб, 2008.

Метки: Разделы: 


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама