Письма коллекционеру

Версия для печатиВерсия для печати

В середине сентября в Рязани и селе Ерлино Кораблинского района прошли торжественные мероприятия, посвященные 170-летию со дня рождения Сергея Николаевича Худекова.

Усилиями многих людей с приходом нового века начала возрождаться память об этом незаурядном человеке, известном во второй половине XIX — начале XX века издателе, журналисте, драматурге, историке балета и успешном помещике (крупном землевладельце, активном общественном деятеле). Правительство Рязанской области приняло постановление «О подготовке и проведении мероприятий, посвященных 170-летию со дня рождения С.Н. Худекова». Согласно ему реконструировались на территории бывшей худековской усадьбы в Ерлине здания, организовывался там музей, велись работы по созданию памятника Худекову. И памятник (скульптор Б. Горбунов), и музей были открыты во время юбилейного торжества. А предваряли всё это многочисленные статьи краеведов о Худекове в различных газетах и журналах, передачи по областному радио и телевидению. С каждой из них образ Худекова становился объёмнее, приобретал новые краски. Читатели и слушатели уверовали в то, что он был наделён многими талантами и без сомнения приняли новую краеведческую информацию, будто бы Худеков ещё и серьёзно занимался живописью, так что его друг Константин Маковский приглашал того принять участие в выставке «Салон-1909», устроителем которой якобы художник был.

С.Н. Худеков
С.Н. Худеков

Увы, информация оказалась ошибочной. Письмо написал сын художника, Сергей, поэт, историк искусства, организатор множества выставок, редактор журнала «Аполлон», и приглашал принять участие в выставке не художника, а владельца каких-то картин Худекова.

Это выяснилось для меня, когда я работала над второй книгой о Худекове «Петербургский Фигаро и его звёздное окружение» и собирать материалы для неё мне помогали москвичи и рязанцы, больше, однако,— москвичи, Э. Никишкин и Л. Гончарова. Они-то и прислали мне копии этого письма и записок, которые отправляли некоторые популярные в то время художники Худекову. Благодаря архивным изысканиям москвичей подтвердилась версия рязанских краеведов, что он увлекался и коллекционированием.

Прежде всего это ясно из письма Сергея Маковского на бланке, где с одной стороны надпись «Салон 1908-9» с другой дата: «декабря 10 1908 г.».
«Глубокоуважаемый Сергей Николаевич,
Позвольте мне обратиться к Вам с очень большой просьбой, в качестве устроителя новой большой выставки "Салон 1909 г." (в Первом Кадетском Корпусе). Я прошу Вас разрешить мне выставить Ваши две превосходные картины из русского отдела "Старых Годов" (Орловского) в Салоне, в числе других русских произведений, которые, к сожалению, остались наименее доступными для обозрения публики, благодаря отсутствию света. Было бы слишком обидно не показать Петербургу хотя бы маленькой части огромного художественного дела, одним из устроителей которого являетесь и Вы.
Я буду ждать с нетерпением Вашего ответа сегодня же, если возможно, по телефону 22360 — от 6 ч. вечера. Ещё раз прошу Вас не отказывать мне. После всех неудач с выставкой "Старых Годов" — моя выставка, я имею все основания надеяться, вполне удастся, если только люди, любящие и понимающие искусство, как Вы, не отнесутся не сочувственно к моему замыслу.
"Салон" продлится до марта месяца.
Примите уверения в моём глубоком уважении и совершенной преданности.
Сергей Маковский».

Итак, Сергей, а не Константин Маковский устроитель выставки. И приглашается в ней участвовать Худеков-коллекционер. Но это маленькое открытие не исключает бытующего среди рязанских, кораблинских и ерлинских краеведов предположения о том, что Константина Маковского и Худекова связывала дружба. Оно даже стало своеобразным катализатором ерлинских легенд о приятельстве хозяина сельской усадьбы и столичного художника.

Был ранний августовский вечер. Солнце уже село, и в старой ели у школы затихли, затаились малые пичуги, сновавшие по ветвям весь день. Над Ерлинским парком низко, почти касаясь верхушек старых деревьев, пролетели к гнездовью цапли. Они обосновались на мелководье спущенного годом раньше, для очистки, пруда и стали в Ерлине почётными новосёлами. Их доверительно с гордостью и опасением (не спугнуть бы!) показывали ерлинцы гостям. Редкие в этих местах, красивые птицы!

Летящих цапель я прежде не видела и, залюбовавшись ими, не сразу поняла, что ко мне обращается сидящая за мной женщина: на открытой эстраде вот-вот должен был начаться концерт «Что пели в Ерлине во времена Худекова».

— Вы знаете,— повторила вопрос женщина,— что картину «Дети, бегущие от грозы» Константин Маковский написал здесь? Там вон, в конце пруда, были мостки! — И она махнула рукой в направлении давно не существующих мостков.

Нет, ничего об этом я не знала, но подумала, что легенда о дружбе Константина Маковского с Худековым обретает в Ерлине новые убедительные подробности. Картина широко известна: репродукцию её советские школьники разных поколений видели в «Родной речи» или в каких-то других учебниках. Изображены на ней деревенские дети, которые могли быть ерлинцами. Дома заглянула в энциклопедию русской живописи: картину художник написал в 1872 году, когда Худеков ещё не владел ерлинской усадьбой.

Однако легенда о дружбе Худекова и Маковского возникла не без оснований: эти два известных деятеля русской культуры действительно были хорошо знакомы. Художник написал портреты Сергея Николаевича и его жены Надежды Алексеевны и принимал участие в оформлении большого труда Худекова «История танцев». А во время создания ерлин-ского музея-заповедника удалось установить, что в музее Владикавказа имеется принадлежащий кисти К. Маковского ещё один, более ранний, портрет Надежды Алексеевны и некоей Воейковой, предположительно её младшей сестры.

Надо заметить, что заказать портрет у К. Маковского мог далеко не каждый человек с тугим кошельком. «К. Маковский» — это была марка элитарности. Маковский был известным живописцем, одно время очень востребованным аристократией как портретист. Москвич по рождению, он происходил из состоятельной, увлекающейся искусством семьи.

Отец, Егор Иванович, был чиновником министерства Двора, но всё свободное от чиновничьей службы время посвящал живописи, сделался одним из главных учредителей в 1832 году Московского рисовального класса, который превратился потом в Училище живописи, ваяния и зодчества, собирал коллекцию рисунков западноевропейских мастеров, дружил с известными художниками. Они признавали у него несомненные способности к изобразительному искусству и сокрушались, что он свернул с уготованного ему судьбой пути. А в доме у него бывали такие мастера, как Карл Брюллов и Василий Тропинин, который даже занимался с Константином: родители готовили старшего сына к карьере художника.

Мать, Любовь Корнеевна, дочь фабриканта музыкальных инструментов, имела очень хороший голос и выступала даже в концертах.

От неё Константин унаследовал прекрасный голос, но выбор был сделан: он учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, потом из родительского дома переехал в Петербург, поступил в Академию художеств и времени там даром не терял, усердно занимался, привлекая внимание к себе лёгкостью кисти, прекрасным чувством колорита. И даже был отмечен вниманием приезжей знаменитости, французским писателем Теофилом Готье, написав учебную картину на предложенную тему «Харон, перевозящий души мёртвых через Стикс». Она заслужила медаль, которую, однако, автору воздержались давать, посчитав, что для награды он очень молод. Готье утешил юношу квалифицированным пророчеством: «Я начинал жизнь не поэтом, а живописцем. Я в большом восторге от вашего Харона и предсказываю вам, что вы пойдёте значительно дальше тех счастливцев, что получили медали из серебра и золота».

Так оно и случилось. Маковский был честолюбив, жаждал успеха, который бы сделал его знаменитым, мечтал о больших деньгах, способных обеспечить ему творческую свободу, умел много работать и рисковать. Например, он бросил Академию, примкнув к «бунту четырнадцати», вошёл в Артель художников, был одним из членов-учредителей российского демократического художественного объединения — Товарищества передвижных художественных выставок, то есть был так называемым передвижником. При этом он старался сохранить собственную творческую свободу, а главное — поддержать её деньгами. И в результате попал в большую кабалу. Деньги потекли рекой, но эта вожделенная река отрезала ему путь к вольной жизни, отдалила его от друзей, от прежних идеалов. Он, заваленный частными заказами, стал богачом, салонным художником, «любимым, но и единственным портретистом русской аристократии».

Известный критик Стасов отмечал: «Количество написанных Маковским портретов громадно... между этими портретами очень много портретов женских и детских... они отличаются изяществом, элегантностью, блестящим колоритом, что вполне к ним идёт, особенно потому, что в большинстве случаев это всё портреты аристократов и аристократок, графов, князей и знатных дам. Изредка иные из портретов бывают, к сожалению, немного приукрашены... Может быть, выше всего грудной портрет императора Александра II, написанный одним горячим взмахом через несколько часов после кончины государя».

Маковский, плача, писал этот посмертный портрет. Вообще, удивительно, как у него хватило сил выполнить такую работу. Он был любимым, особенно приближённым художником погибшего императора, который называл его «мой живописец» и не только охотно позировал ему, но и вёл доверительные беседы об отношениях в своей семье, в частности, со своим сыном и невесткой, а однажды подарил художнику щенка сеттера-гордона, очень похожего на своего пса Милорда. Этот Милорд присутствует на портрете императора, написанном Маковским в Ливадии в 1880 году. Потом портрет не раз повторялся с некоторыми изменениями для членов императорской семьи.

А первый портрет Александра II, предназначавшийся русскому посольству в Англии, доверили написать Маковскому, когда тот ещё учился в Академии. Кстати, он получил звание профессора Академии художеств, так и не закончив её, за картину «Народное гулянье во время масленицы на Адмиралтейской площади в Петербурге» — для истинных талантов правила не писаны, тем более когда эти таланты признаются императором.

Император любил работы Маковского и несколько из них купил для Эрмитажа, что, конечно, способствовало популярности живописца. Его произведения шли нарасхват, он сделался модным салонным художником. В среде же передвижников определение «салонный» считалось бранным. Маковский пренебрегал мнением бывших единомышленников и, добившись личного успеха, расстался с ними.

Передвижники, в числе которых был и младший брат Константина, Владимир, тратили силы и время на жанровые сцены из жизни ещё более нищего, чем сами, народа, рассчитывая своими картинами привлечь внимание власть имущих к решению социальных проблем. Константин Маковский считал их деятельность абсолютно бесполезной для несчастных обездоленных и вредной для самих художников, так как она отвлекала их от денежной работы.

Сам он снимал то одну, то другую мастерскую в центре столицы, роскошно обставлял её антикварной мебелью, заполнял всякими дорогими безделушками, старинным оружием и костюмами. Держал кистив драгоценных вазах, стоял у мольберта в боярском костюме и писал богатых великолепных красавиц.
От успеха, от общения со знатными людьми он зазнался. Но всё это не мешало ему быть патриотом. Когда началась война и сотни русских добровольцев отправились на Балканы, Маковский последовал за ними, чтобы на основе собственных впечатлений создать картину. Он назвал её «Болгарские мученицы». Она была высоко оценена критикой и имела большое политическое значение.

Тяготел Маковский и к историческому жанру. Известно его полотно «Воззвание Минина», написанное к Нижегородской ярмарке, проходившей в 1896 году. На выставке оно демонстрировалось в специальном павильоне и пользовалось у публики большим успехом. Но восторг не был всеобщим, и прежде всего его не разделяли некоторые художники. Например, уже известный тогда живописец М.В. Нестеров в частном письме так отозвался об этой работе:

«Картина "Минин" показывается в отдельном павильоне за отдельные 3 гривенника... Но Боже! Как жалко Маковского. Ведь это агония большого таланта. При огромных размерах всё мелко, ничтожно, даже бархаты и ткани на этот раз плохи».

Были и те, кто вообще скептически относился к его творчеству. Один из них — известный коллекционер Третьяков. Для своей галереи он приобрёл всего одну работу Константина Маковского «Алексеич за самоваром», портрет старого слуги художника. Картина «Дети, бегущие от грозы» появилась в галерее только в советское время.

К числу лучших произведений Маковского, по мнению искусствоведов, относится и портрет Худекова. Он, как и портрет Надежды Алексеевны, сделан по заказу и входит в серию, вероятно, случайно сложившуюся, работ, посвященных деятелям русской культуры, среди них портреты Толстого, Савиной, Суворина.

И оформление фолиантов «Истории танцев» — обычная оплачиваемая работа. Маковский расписывал ширмы и плафоны. Исполнил аллегорические панно по заказу рязанского помещика С.П. фон Дервиза для его петербургского дома. Помимо панно, фон Дервиз приобрёл у Маковского картину «Смерть Ивана Грозного». Картина в 1889 году была удостоена золотой медали 1-го класса на Всемирной выставке в Париже.

То ли считая панно неудачным, то ли всё-таки сознавая, что подобная работа для него унизительна, художник не подписал их. Возможно, по его рисункам были сделаны витражи с рыцарями в петербургском доме Худековых на Стремянной улице, 10.

Маковский был невероятно трудолюбив и всеяден, делал и делал деньги, хотя давно мог жить как рантье и работать в своё удовольствие. Впрочем, он и работал в своё удовольствие, поскольку был «трудоголиком».
А ещё он любил и умел петь.

«Музыка была его второй стихией,— пишет С.К. Маковский в книге "Портреты современников",— напевал он постоянно — беззаботно, узывчиво. Недаром моя мать называла его "человек-песня". Владея удивительным баритоном, он пел как заправский артист; был любимым учеником Эверарди; даже заменил его однажды на русской сцене в "Травиате" в роли отца Альфреда (случилось это ещё до первого брака)».

А связывал он свою жизнь с женщинами, тоже любившими музыку и пение.

Первой его женой стала в 1867 году подающая надежды юная актриса Александрийского театра Елена Тимофеевна Лебедева, внебрачная дочь графа Владимира Фёдоровича Адлерберга, министра Двора при Николае I и кровная сестра будущего министра Двора при Александре II Александра Владимировича Адлерберга. Матерью её была некая всесильная дама Минна Ивановна, пользовавшаяся расположением не только министра, но, как говорили, и царя.

Она, по свидетельству автора «Хроники петербургских театров» А.И. Вольфа, «занимала неофициальный, но весьма важный пост театральной помпадурши. От неё зависели главные назначения и ангажирования артистов; она даже вмешивалась в хозяйственную часть: ни один подрядчик, ни поставщик не допускался без её предварительного одобрения. Зато квартира этой чухонской Аспазии (такое ей дано было прозвище) и вообще вся её обстановка отличалась необыкновенною роскошью. В салонах милейшей хозяйки толпились не только артисты, но и все лица, имевшие дело до её патрона. Во всех театрах Минна Ивановна занимала крайнюю ложу второго яруса с правой стороны и гордо восседала на золочёных креслах. <„> В антрактах приходили на поклон все артисты, и помпадурша принимала их, награждая милостивыми и благосклонными шексхендами и улыбками; не являвшиеся же на поклон держались в чёрном теле и контракты с ними не возобновлялись. Таких вольнодумцев, впрочем, было очень мало».

Дочь не ладила с матерью и предпочитала с нею не жить. Училась в Швейцарии, ездила в Россию к отцу на правах его воспитанницы, хотя окружению графа было прекрасно известно, кто она на самом деле. О человеке, чью фамилию она носила в девичестве, история умалчивает.

Женитьба Маковского на дочери (пусть и внебрачной, но не забытой, не отвергнутой) крупного царедворца и сестре друга детства Александра II ввела художника в придворный круг, а её творческие пристрастия свели со многими деятелями культуры.

Сергей Маковский рассказывает о ней по воспоминаниям отца:

«Елена Тимофеевна недурно рисовала сама и страстно увлекалась музыкой; композиторы, певцы, пианисты любили бывать в мастерскойМаковских запросто, дышалось у них легко, и было много музыки, пения. Особым вниманием пользовалась русская музыка задолго до того, как она вошла в сознание широкой столичной публики. С четой Маковских дружила начинавшая тогда новаторскую свою деятельность "Могучая кучка": Мусоргский и предшественник его Даргомыжский, Балакирев, Бородин, Римский-Корсаков».

В мастерской Маковских исполнялись их произведения и даже ставились фрагменты «Каменного гостя» Даргомыжского и «Хованщины» Мусоргского. Наделённая многими талантами, Елена Тимофеевна нарисовала портрет Бородина.

Но супругам не суждено было долгое счастье: Елена Тимофеевна умерла от туберкулёза в Каире, куда привёз её муж в надежде на исцеление.

Однако, наряду с большим горем, Каир в жизни Маковского связан и с большим творческим периодом, когда художник писал этюды для картины «Перенесение ковра из Мекки в Каир». Эту картину он представил членам царской фамилии. Сергей Маковский делится впечатлением от неё и этюдов, по которым были написаны потом и другие картины:

«... солнце тут впервые заговорило в русской живописи, пусть картины, написанные с этих этюдов, и грешат ещё академической чернотой. До Саврасова, Поленова, Серова, К. Коровина "пленэры" Константина Маковского приблизили нашу живопись к природе, к сияющим её краскам, почувствованным непосредственно, не из мастерской по указке школьных образцов. От яркой светотени его "Каира" повеяло чем-то очень новым, не похожим на сумеречную, "битюмную" заскорузлость передвижнических пейзажей (фалыпивоцветистые панорамы В. Верещагина не в счёт, разумеется).

Один вариант картины приобрёл наследник-цесаревич, другой — император для Эрмитажа».

Последний Маковский заканчивал в Париже, где было больше солнца, чем в Петербурге, так он объяснил необходимость поездки туда. Но, скорее всего, эта поездка — вариант свадебного путешествия. Художник женился вторично на Юлии Павловне Летковой. Она приехала из Москвы в Петербург, чтобы учиться пению в консерватории, и поселилась в семье Ржевусских.

Портрет С.Н. Худекова. Художник К. Маковский.
Портрет С.Н. Худекова. Художник К. Маковский.

В семье подрастал тогда десятилетний мальчик, будущий корреспондент Худекова, Станислав Адамович Ржевусский. Он сделает военную карьеру, дослужится до генеральского чина и — однажды останется ни с чем.

«Вчера сидел у меня граф Ржевусский,— записал Суворин в дневнике в мае 1898 года. — Он потерял всё своё состояние (60 000 руб. ежегодного дохода) на женщинах и игре и теперь принуждён зарабатывать на жизнь литературной работой. <..> Я предложил ему написать о парижской журналистике и театрах. "Заплатите мне, по крайней мере, по 90 коп.",— говорил он. "Петербургская газета" платит ему 5 коп. Вали-шевский находит, что у него большой талант, но он не заботился о нём, и когда писал свои романы, то забывал имена действующих лиц и называл их на разных страницах разно».

Но это случится через двадцать с лишним лет после того, как в его семье найдёт приют очаровательная девушка и его отец Адам Адамович представит ей на балу профессора живописи Маковского.

Профессор влюбился в неё с первого взгляда, на другой день нанёс Ржевусским визит, пригласил всех к себе в мастерскую помузицировать и встретил гостей романсом Чайковского:

Нет, только тот, кто знал свиданья жажду,
Поймёт, как я страдал и как я стражду...

Юная красавица была очарована и поспешила выйти за художника замуж, едва достигнув шестнадцати лет, презрев свою мечту стать оперной певицей и то, что избранник старше её более чем на двадцать лет. Свадьба состоялась в конце января 1875 года, а весной супруги уехали в Париж за солнцем. Там они стали завсегдатаями салона Полины Виардо, где собиралось интересное смешанное, французско-русское общество.

Красота жены добавляла художнику славы. Красота жены была подспорьем и стимулом в работе Маковского. Юлия Павловна позировала для многих его картин. «В несколько сеансов был написан первый её портрет "в красном берете",— он стал чуть ли не родоначальником прославленных женских портретов Константина Егоровича»,— сообщает их сын. Ему же принадлежит и такое откровение:

«Что касается до больших картин отца с историческим, литературным или мифологическим содержанием, то тут вдобавок не хватило ему ни вдумчивого терпения, ни творческого, преображающего воображения. Лучшее в этих картинах — это те же портреты, как, например, портрет кн. Вяземского в "Боярском пире" или портрет И.Ф. Горбунова в обличий шута в "Смерти Иоанна Грозного"». Царицу Ирину Фёдоровну Маковский писал для этой картины со своей жены.

Маковские продолжали жить в великосветском окружении, в которое входили и постаревший бывший шурин художника министр Двора А.В. Адлерберг, и великий князь Николай Николаевич-старший.

«Отец был близок с Николаем Николаевичем издавна, ещё до своего второго брака,— объясняет Сергей Маковский.— Великий князь любил и его, и его живопись, заезжал к нему в мастерскую на Гагаринской запросто, без предупреждения. Когда отец объявил, что женился на юной Летковой, красавец в ту пору князь захотел познакомиться. Мать тут же вышла к нему; он ласково с ней поздоровался и сказал отцу: "Где вы, профессор, нашли такую удивительную?"»

Через много лет великий князь будет запросто навещать серьёзно заболевшую красавицу в Ницце:

«Не раз видел я его (в 1890 г.) в нашем садике, где пальмы чередовались с апельсиновыми деревцами, около неё, лежавшей перед домом в складных креслах»,— вспоминает Сергей Маковский.

Это было как раз то время, когда жизнь семьи художника стала круто меняться, изменилась. Погиб Александр II. С новым императором отношения у Маковского не сложились. Может быть, оттого, что художник был вхож к молодой мачехе императора, писал портреты новоявленной княгини Юрьевской и её внебрачных, от Александра II, детей, а многочисленное семейство Романовых видело в ней ловкую авантюристку, сумевшую из меркантильных, тщеславных побуждений привязать к себе стареющего государя.

Придворные быстро поняли, что художник больше не в фаворе, и он перестал быть модным. Да ему и самому надоела роль придворного живописца, так и не обретшего с помощью денег свободы. На пути к ней он сделал ещё один рывок. В пятьдесят с лишним лет начал всё вновь, совсем иначе: долой деньги, долой слава, прочь прежние привязанности.

Перестал принимать выгодные заказы, писал теперь только то, что хотел, и талант не покинул его. Потом ушёл из семьи, оставил больную жену и, к несказанному удивлению знакомых, двоих детей-подростков, к которым постоянно демонстрировал любовь. Если знакомых поступок художника несказанно удивил, то его жене и детям был нанесён сильный удар на всю жизнь. Но покинутая жена перенесла всё легче, чем, например, Сергей. Привыкший к частым отлучкам отца, он не сразу почувствовал семейную катастрофу и то, что отец, вернувшись из-за границы, остановился в гостинице, принял как должное и с лёгким сердцем решил его навестить:
«Вскоре я зашёл к отцу в гостиницу. Он как-то сконфуженно поздоровался со мной и с места заявил: "Я давно хотел сказать тебе, Сергей... Я решил расстаться с твоей матерью. Со мной моя невеста. Хочешь, познакомлю?" Откровенно говоря, сразу не уразумел я смысла его слов, это "с твоей матерью" оглушило меня, так был далёк я от мысли, что мать и отец, какое-то одно целое — мой папа и моя мама, могут сделаться друг для друга чужими... Но любопытство ещё сильнее, чем недоумение, владело мной, пожалуй, когдая входил в соседнюю комнату... "Невеста" оказалась совсем молодой особой. <„> На прощание отец пригласил меня к себе на лето в имение около Нижнего Новгорода, где он собирался работать над давно начатой огромной картиной "Минин, собирающий пожертвования на защиту родины".

Только выйдя от отца, я понял всё... И впечатления за прошлые годы, подтверждая его слова, раскрыли свой страшный и до боли обидный смысл — для меня, старшего сына. Я сел за стол и написал письмо с отказом от приглашения,— почтительно, но твёрдо попросил отца не рассчитывать на мой приезд в Нижний».

Случайно они встретились только через восемь лет и «пожали друг другу руку, как посторонние». Судьба давала им возможность увидеться ещё пару раз. Попытки восстановить родственные отношения ни один из них не сделал.

Для многих мужчин «новая жизнь» начинается с новой женщиной. Эта «новая» жизнь большого русского художника нашла отражение в дневнике Суворина, своего рода летописи культурной жизни России конца XIX века.

«Маковский три месяца был в Америке,— пишет Суворин в мае 1893 года. — Говорил, что имя его там хорошо известно. "Брачный пир" каждому мальчишке известен. Купивший у него картину рекламировал себя и рекламировал художника. <„> За портрет заплатили ему в Америке 3 000 долларов, угощали обедом. Верещагин, по его словам, не имел там успеха и продавал дёшево. Айвазовский тоже, ничего не продав, оставил картины на комиссию. Говорил о своём разводе. <..> Жена его требует 9 000 руб. пенсии. Он отдал ей две картины — "Невесту" и "Вакханалию" и говорил, что у неё есть 100 тысяч руб., так как все деньги он отдавал ей. Вид его не блестящий, немножко конфузится. У него двое детей, мальчик и девочка. Лет ему 54, как говорит. Звал к себе».

В это время у Маковского была не только новая женщина, но и новые дети, и жил он за границей. Суворин встречался там с ним несколько раз. Видел его на панихиде поэта Плещеева в Париже. Отношения между ними сложились приятельские, и Суворин посещал художника не только в его мастерской.

«Завтракал у К.Е. Маковского. Было человек 30. Жена его называет не иначе, как Константин Георгиевич. Выносили детей, даже трёхмесячного младенца, на руках у мамки. Девочка обошла всех, и все целовали её ручку, а мальчик тоже всех обошёл и подставлял свою щёку для поцелуя. Может быть, это превосходно, а может быть, и не надо»,— говорится в февральской записи 1897 года.

Маковский узаконил брак с третьей женой и пытался найти счастье в «тихой» семейной жизни и собирал за завтраком (!) ораву посторонних людей, видимо, чтобы показать семью, своё очередное создание, как привык он демонстрировать новые полотна. Однако перемены едва ли пошли Маковскому на пользу. В семьдесят лет, когда уже наивно рассчитывать на какие-то новые успехи и будущие достижения, он признался (в речи на своём юбилее): «Я зарабатывал громадные деньги, жил почти с царской роскошью, успев написать несметное количество картин. Нет, я не зарыл своего таланта в землю. Но и не использовал его в той мере, в какой мог бы!»

В последние годы жизни художник уже не роскошествовал с новой семьёй. С этим периодом как раз совпадает время оформления «Истории танцев». Так что, предлагая старому знакомому заказ, Худеков, возможно, хотел помочь ему, не унижая открытой благотворительностью.

Оформлением «Истории танцев» суждено было завершить художнику свой творческий и жизненный путь. В сентябре 1915 года экипаж, в котором он ехал, попал под трамвай.

Хотя приведённые выше мемуарные и дневниковые извлечения ничего не говорят о предполагаемом приятельстве Худекова и Маковского, отрицать его всё-таки нельзя — ведь извлечения делались не из их воспоминаний, не из их дневников. Кроме того, письмо Сергея Маковского даёт повод предположить, что он мог знать Худекова с отроческих лет, бывать у него, видеть принадлежащие хозяину картины. Если же их сотрудничеству не предшествовало давнишнее знакомство, то это свидетельствует о том, что Худеков в свои «за семьдесят» всё ещё привлекал людей (молодых и талантливых!) как интересный, полезный партнёр, лишённый стариковского консерватизма.

Знакомство же с Сергеем Маковским могло быть интересно и Худекову само по себе, без всякой связи с именем его отца. Сергей стал уже известным деятелем искусства: печатал статьи, выпустил сборник стихов, потом — несколько томов «Страницы художественной критики». Был одним из основателей и редактором журнала «Старые годы», выходившего с 1907 года; заведовал русским отделом на выставке, которую устроил этот журнал в Петербурге. На ней-то и экспонировались принадлежавшие Худекову картины. Выставка не прошла бесследно — ей посвящена книга Ван Ооста, изданная в Брюсселе, в неё включена статья С. Маковского «Русские комнаты».

Талантливый сын талантливого отца, опровергая сентенцию «таланты отдыхают на детях», основал в 1909 году художественный журнал «Аполлон» и взвалил на себя все трудности по его редактированию. С этим журналом, с именем Сергея Маковского связана прелестная литературная мистификация: в год основания «Аполлона» печатались в нём стихи неизвестной поэтессы Черубины де Габриак.

«...целый цикл их появился в нарядном графическом обрамлении Евгения Лансере. В том же "Аполлоне" Максимилиан Волошин посвятил поэтессе один из своих "гороскопов" (критических характеристик во вкусе туманно-символическом), а Буренин, критик-панфлетист "Нового времени", не раз Черубину высмеивал в своих фельетонах, называя "Акулиной де Писаньяк"».

Не могли не заметить этих стихов и в «Петербургской газете», тем более после буренинских насмешек:

В слепые ночи новолунья
Глухой тревогою полна
Заворожённая колдунья,
Стою у тёмного окна.

Выяснилось, к полнейшему разочарованию редакции «Аполлона» и особенно его редактора, заочно влюбившегося в поэтессу, что стихи — коллективный труд поэтов Елизаветы Димитриевой и Максимилиана Волошина. Этой мистификации Сергей Маковский посвятил в книге «Портреты современников» главу «Черубина де Габриак».

О Худекове в книге он не упоминает...

В собрании Худекова оказалась работа и ещё одного малодоступного для обычных заказчиков и покупателей мастера, Готфрида Богдана Виллевальде. Лучшие произведения его находились во дворцах императора, лиц императорской фамилии, их приближённых.

Готфриду Виллевальде везло в жизни с самого рождения: во-первых, он родился в семье богатого человека, во-вторых, не где-нибудь в Тмутаракани, а в фешенебельном Павловске и в детстве играл с мальчиками — великими князьями, один из которых, его ровесник Александр, стал потом, через немало лет, императором Александром II.

Павловск был особым дачным городом, облюбованным петербургской аристократией и состоятельными людьми, наверное, поэтому знаменитый окружающий дворец павловский парк был открыт для жителей. Днём он становился желанным местом отдыха детей всех возрастов. Туда они приходили с няньками, боннами и гувернёрами. У Розового павильона имелась прекрасная площадка для малышей, с каруселью, кегельбаном, разнообразными качелями и катальной горкой. Другая площадка находилась неподалёку от дворца и предназначалась детям постарше для упражнений на всяких морских конструкциях: мачтах, реях, канатных лесенках и просто канатах. Под всеми сооружениями висела натянутая сетка, одновременно служившая и батутом.

И во всех этих уголках резвились со своими сверстниками маленькие великие князья. Там завязывались у будущих правителей государства знакомства со своими будущими, да, впрочем, и настоящими подданными (ведь никто не был знатнее их) знакомства, длившиеся потом много лет.

Доброе отношение к Готфриду Виллевальде сохранилось и у взрослого цесаревича Александра, хотя жизненные пути их очень разошлись: одного ждала корона, другого — официальное звание профессора в Академии художеств и неофициальное — лучшего художника-баталиста России.

Готфрид увлёкся изобразительным искусством, поступил в Академию художеств, где его учителями были К. Брюллов и А. Зауервейд, у которого обучались рисованию царские дети, возможно, вместе с ними и Готфрид. Такая подготовка — тоже везение. Хотя есть сведения, что рисованию на первых порах он учился у живописца Юнгштедта.

Дела в Академии у него шли прекрасно. Проучившись четыре года и получив большую золотую медаль и звание художника за работу «Сражение при Фершампенуазе», он, как тогда было принято, отправился совершенствоваться за границу, откуда, по распоряжению самого Ника-лая I, через два года был вызван в Петербург, чтобы закончить ряд картин скончавшегося Зауервейда, предназначенных императорскому Двору. Быть выбранным для окончания работы самим императором — это тоже ступень к успеху, хотя и очень шаткая. Но Готфрид привык к опасным упражнениям на реях павловской площадки. Удержался. С работой справился успешно. А вскоре получил звание профессора III степени по батальной живописи, что и определило его дальнейшую художественную специализацию. Он написал множество картин на военно-исторические темы. Особенно интересовали его события войны 1812 года. Но хватало военных действий и в настоящей жизни. Не раз бывал в действующей армии, в так называемых теперь «горячих точках». Участвовал в Венгерской кампании (1849 г.), был в 1854 году на Дунае и в 1855 под Севастополем, не сидел дома и во время войны 1877—1878 годов. Но везло...

Портрет Н.А. Худековой. Художник К. Маковский.
Портрет Н.А. Худековой. Художник К. Маковский.

После смерти Николая I не лишился фавора, напротив, ещё больше утвердился как придворный художник-монументалист. Сразу же получил заказ от товарища детских игр написать большую картину по случаю его коронации.

Темой картины Виллевальде сделал момент въезда Александра в Кремль для коронации. Картину назвали очень громоздко «Торжественный въезд Их Императорских Величеств в Москву перед священным коронованием 17 августа 1856 года».

Над картиной художник работал до 1859 года. Трудно сказать, в какой мере этот отрезок времени определяет интенсивность его труда: одновременно ему приходилось преподавать в Академии и в Рисовальной школе, а картина задумана была огромной, почти четыре метра на пять. По композиции же — это сложнейший многофигурный портрет царственных особ, государственных деятелей, полководцев и представителей всех сословий империи. Всего изображено около двухсот человек, восемьдесят два из которых имеют точное портретное сходство с оригиналами. Причём композиция картины выстраивалась в соответствии с придворным протоколом, а изображённые на ней люди должны были иметь отвечающие моменту парадные костюмы и те именно награды, которых были удостоены.

По распоряжению императора картина украсила один из парадных залов Екатерининского дворца в Царском Селе. И её могли видеть не только придворные, но также иностранные дипломаты. В том же Екатериниском дворце оказалась и написанная опять-таки по заказу Александра II картина «Пленение Шамиля», эскизы для неё Виллевальде делал в Дагестане.

Запечатлел он и такие важные события придворной жизни и знаковые для Александра II, как акт принесения присяги его сыновьями. Сначала старшим — Николаем Александровичем, в 1859 году, после которого тот стал официально наследником престола. А потом, через семь лет, присягу приносил Александр Александрович, будущий император Александр III. Дело в том, что весной 1865 года Николай неожиданно умер во время путешествия по Европе. Его же наречённой невесте датской принцессе Дагмар на роду было написано стать российской императрицей: она вышла замуж за Александра...
Надо сказать, что картины Виллевальде после того, как были закончены, прежде чем попасть в царские апартаменты, экспонировались в Академии художеств.

Виллевальде ступенька за ступенькой поднимался и в Академии по карьерной лестнице, прошёл все степени профессорства (от III степени до I), дослужился в 1888 году до звания заслуженного профессора, воспитал немало хороших художников. Благодаря ему батальная живопись утвердилась в русском искусстве как самостоятельный жанр.

Художник был чрезвычайно востребован. Однако в открытую продажу его произведения попадали крайне редко, и появление их становилось событием.

Худеков стал владельцем редкой работы, не характерной Виллевальде по теме — изображения одной только верховой лошади. Лошади были персонажами многих картин художника: какие же баталии обходились в то время без них! Но изображал он в основном строевых лошадей и написал только две картины, на которых представлена лошадь сама по себе. Обладателем одной из этих картин и стал Худеков. По словам его современника, «портрет» «изображал верховую лошадь, удивительно гармоничную и правильную».

Возможно, позировала художнику любимица майора Худекова, бывшего кавалериста и гусара, и на ней он ездил верхом по рязанскимдорогам, лугам и полям. Возможно, мастер подарил Худекову портрет любимицы в знак некого памятного обоим события: скажем, сводила их как-то судьба во время Крымской войны.

О судьбе же самой картины не берусь что-либо предположить.

А вот более определённая информация о работе, попавшей в собрание Худекова.

На бланке, слева вверху которого значится «Яков Иванович Бровар художник», написано:

«Многоуважаемый Сергей Николаевич!
Приношу моё извинение в том, что, получив от моего друга А.Ан. Чикина, за купленную Вами картину «Зубры двойники в лунную ночь, зимою» сто семьдесят пять рублей (175 р.), я не послал настоящей расписки, забыл об этом, что теперь охотно исполняю. Прошу верить в искренность и уважение к Вам.
Я. Бровар».

Упоминается в этой записке-расписке от 1 апреля 1913 года и другой художник — А.Ан. Чикин. Он один из оформителей первого тома «Истории танцев».

Яков Иванович Бровар был известным в своё время пейзажистом. Выходец из Украины, он учился в Академии художеств у таких прославленных мастеров пейзажа, как Куинджи и Шишкин. Работы его пользовались спросом у любителей живописи, критики относились к ним с лёгкой иронией, которая, на мой взгляд, сквозит в информации об открытии его выставки, помещённой в одиннадцатом номере журнала «Золотое руно» за 1908 год:

«....с помпой открыта и посещается целыми толпами выставка художника Бровара, нашедшего своё счастье и темы для своих «шедевров» в глуши Беловежской пущи, среди диких зубров. Фотографический портрет автора всех выставленных картин дополняет цельность и художественность впечатления. Академия, как и следовало ожидать, купила самую скверную и самую большую картину № 1 (вероятно, чтобы не обидеть, с первого номера и начали!)».

Иначе, в связи с новой выставкой, характеризуется художник в журнале «Нива» за 1912 год:

«Яков Иванович Бровар, один из талантливых современных русских пейзажистов, родился в 1865 году в Херсонской губернии. <..>

Я.И. Бровар известен своими работами в знаменитой Беловежской Пуще. Ему удалось получить разрешение проникнуть в этот заповедный уголок и воспроизвести целый ряд видов и сцен этого единственного в целом мире пристанища диких зубров. В 1911 году Я.И. Бровар ездил с художественными целями в дальнюю Сибирь, и результатом этой поездки явилась целая вереница интересных пейзажей, знакомящих нас с дикой красотой Байкала, Забайкалья и Туркестана».

Одна из картин Бровара «Весной в оврагах» находится в Рязанском областном художественном музее.

Полюбивший лошадей с детства, Худеков мог бы, как и художник-баталист Николай Семёнович Самокиш, сказать: «С раннего детства я с сельскими ребятишками уже ездил верхом в поле... Мне нравилось смотреть на бурный бег лошади, и я вообще больше любил её в движении, чем в спокойном состоянии. Для меня самая жалкая кляча в беге становилась интересной». Вдобавок к детскому опыту Самокиша и в отличие от художника, у Худекова была профессиональная привязанность к лошадям. Помимо того, что в юности и молодости он, будучи кавалеристом, много ездил верхом, так в зрелые годы в Ерлине имел небольшой конный завод. Не стоит забывать и его воинское прошлое. Естественно, он следил за творчеством нового художника ив 1915 году приобрёл какую-то его картину, что следует опять-таки из небольшого письма Самокиша:

«Многоуважаемый Сергей Николаевич!
Получил от Вас деньги (300 р.) за мою картину и Вашу любезную записку, где Вы выражаете удовольствие, которое доставила Вам моя работа.
Я очень Вам благодарен за это, так как приятно знать, что приобретённая вещь нравится покупателю, это ободряющим образом действует на художника.
Ещё раз искренно благодарю Вас и свидетельствую Вам мое глубокое уважение и преданность.
Н. Самокиш».

В это время Самокиш давно уже был признанным художником-баталистом. Ещё будучи студентом Академии художеств, обратил на своё творчество «высокое внимание» и получил заказ написать этюды «Казак» и «Гродненский гусар» от одного из великих князей. Вероятно, не обошлось без протекции его профессора Виллевальде, хотя у способного и самоуверенного студента и были с ним разногласия. Самокиш не хотел работать в манере мэтра с его детальной, тщательной проработкой аксессуаров. Виллевальде признавал талант ученика, но обида брала верх, и он одно время перестал подходить к его мольберту.

Студенческие работы Самокиша ценили и признанные знатоки живописи, коллекционеры. Так, петербургский коллекционер Грюнинг приобрёл картину «Эпизод из битвы при Малом Ярославце», увидев лишь её эскиз, когда работа над картиной едва-едва начиналась. Сам предложил за неё немалые деньги — 800 рублей и тут же выложил зада-ток. Неискушённому тогда в коммерческих делах молодому живописцу показалось, что коллекционер прогадал. Однако на конкурсном экзамене картина получила малую золотую медаль, и на неё нашлись покупатели, предлагавшие большие деньги. Через год за дипломную работу «Русская кавалерия возвращается после атаки на неприятеля под Аустерлицем в 1805 году» он получил большую золотую медаль. Конечно, были на полотне лошади, лошади... Но специалисты отмечают, что «в этой картине художник показывает солдата как главную и решающую силу сражения».

Золотая медаль дала Самокишу право на заграничную командировку. Он поехал во Францию, где сложилась интересная батальная школа. Но скорее командировка вылилась в знакомство с творчеством французских художников, нежели совершенствование на их опыте. Вернувшись в Россию, он продолжал интенсивно и плодотворно работать и, кроме сугубо батальных тем, стал обращаться и к бытовым сценам. Особенно удачна в новой тематике картина «Табун на водопое», где хорошо переданы движение табуна к реке и пейзаж, в который гармонично вписываются красивые, породистые животные. А ведь было время, когда пейзаж не удавался художнику. Известно, например, что небо в дипломной работе помог написать студенту Самокишу профессор Клевер, якобы как аванс за будущую услугу молодого живописца ему: «Я прорисую вам небо, а вы напишите мне в одном пейзаже людей».

Много занимался Самокиш и графикой: иллюстрировал книги и журналы, официальные издания, посвященные событиям придворной жизни, делал наброски пером, которые публиковались как отдельные работы, преподавал в Рисовальной школе, даже создал учебное руководство «Рисование пером» и всё меньше занимался живописью. В печати даже появилось мнение, что «виньетка — это сфера Самокиша. В ней он создал и создаёт настоящие шедевры и является, безусловно, самым выдающимся виньетистом в настоящее время в России и, пожалуй, одним из самых выдающихся в мире... В художественном формуляре Самокиша его виньетки следует поставить на первом месте». Прекрасная оценка, но какая же уничижительная она для живописца! Самокиш приуныл. Настроение ему поднял удивительный случай на Всемирной выставке в Париже в 1900 году: он неожиданно узнал, что получил медаль за картину «Четвёртая на повороте», которую не выставлял. Оказалось, что это сделал человек, купивший у него картину.

Интересно, что на той же выставке получил медаль и начавший «новую жизнь» Константин Маковский.

Успех заставил Самокиша вернуться к живописи. В 1904 году он уехал на русско-японскую войну. Результатом этой поездки явилась картина «Ляолян. 18 августа 1904 года», которая была помещена в военную галерею Зимнего дворца.

Когда Самокиш писал записку Худекову, он уже был профессором батальной мастерской Академии художеств.

Ещё одна сохранившаяся в РГАЛИ записка свидетельствует о том, что в собрании Худекова находилась, по крайней мере, одна работа Юлия Клевера, который был противником дилетантизма, считал, что «нужно в жизни одно что-нибудь изучить и изучить подробно, хорошо изучить так, чтобы лучше вас никто не знал и не умел делать то, что вы умеете».

Юлий Юльевич Клевер изучил так небо. Это он написал небо в дипломной картине Самокиша. Больше всего ему нравилась и удавалась не столько привычная для обывательского глаза небесная глазурь, кое-где потеснённая белыми барашками облаков, сколько полыхающая яркими красками палитра закатов.

Её глаз обычного человека, конечно, тоже видел и не раз, но рационально настроенный мозг отказывался запомнить: так не бывает, не должно быть, поскольку будоражит, не приносит навеки связанного с образом неба умиротворения. Мечтающий оторваться от земли тоже не хочет вспоминать, что небо бывает разным: в зловещих тучах, рождающим гибельные молнии и безудержные дожди, мглисто-серым в преддверии скорого снегопада, нежно-розовым на летней утренней заре,— в его представлении оно безмятежно-голубое, как глаз младенца. Почему-то забывают мечтатели, что младенческий глаз изменчив. Да и надо заметить: мало художников, отразивших изменчивую красоту неба, сделавших его основной частью пейзажа.

Клевер стал одним из этих немногих. Он изображал небо неправдоподобно праздничным, каким оно бывает в очень короткую пору морозных закатов. А чтобы рассеять сомнения зрителей, готовых воскликнуть: «Так не бывает!»,— определил этим закатам малоизведанное место — остров Нарген, недалеко от Таллина. Наиболее характерна для пейзажей этого типа картина «Деревня на острове Нарген», написанная в 1887 году. Две трети её занимает огненно-жаркий закат, и кажется, что он вот-вот растопит лёд, скорлупой объявший лежащую на берегу лодку, и заледеневшую кромку прибоя. И в этой закатной праздничности теряется фигурка рыбака, с натугой пытающегося вытянуть из стылой воды лодку, другую.
Любуясь этим немыслимым сочетанием жгучего холода и не менее жгучего жара (на картине и то и другое воспринимается достоверным), я всё-таки подумала о том, что для живописца холод был вполне реален, а закатный жар иллюзорным. Как же он, бедняга Клевер, держал кисть? И нашла ответ у него самого: «Я потратил много времени, чтобы изучить цветовую гамму солнца. Такую картину я могу написать в любой момент и при любых обстоятельствах».Значит, не мёрзли у него пальцы, когда он писал,— это хорошо. Жаль только, что фантастический закат художник изображал не в результате потрясения, вызванного его красотой: увидел, был ошеломлён, поспешил запечатлеть, а с коммерческой, обдуманной расчётливостью: за этот огненный кусочек неба хорошо заплатят. Впрочем, какое дело покупателю картины до эмоций её автора.

«В любой момент и при любых обстоятельствах» Клевер мог написать и лес, точнее вообще мир деревьев, сколько бы их ни было. Например, на картине предстанет одно корявое дерево, но зритель почувствует, что оно на своём месте, в своём мире и останется в нём хозяином, как бы ни изменилась вокруг обстановка, время суток и время года.

Из времён года Клеверу особенно нравилась осень, опять-таки, как и закат, ярко-пёстрой палитрой красок, которые он изучил досконально и пользовался ими из пейзажа в пейзаж. Коммерческий художник, он не стеснялся штампов в своих работах. Покупателей они тоже не смущали, а скорее даже радовали как неотъемлемая принадлежность манеры модного мастера.

Да, Клевер был моден. Да, пользовался успехом при дворе. Как и Маковский, бросил Академию художеств, посчитав, что там нечему и не у кого учиться. Это не помешало ему, однако, продать свои первые работы её президенту — великой княгине Марии Николаевне и члену Общества поощрения художеств П.С. Строганову, а через два года организовать персональную выставку. Картину со второй персональной выставки приобрёл сам Александр II. Естественно, официальные лица не могли оставить такой факт без должного внимания и присудили автору картины звание классного художника 1-й степени. В общем, внимание высочайших особ, талант и предприимчивость привели к тому, что, не окончив Академии, он в тридцать один год стал её профессором.

Клевер умел подать себя, сделать себе рекламу, используя для этого как прессу, так и неординарные поступки. Например, он как-то нанял пароход с оркестром и прокатил по Неве труппу Александрийского театра. Он позволял себе расточительность, поскольку умел делать деньги не только с помощью кисти.
Однажды это умение ему дорого обошлось или, как тогда говорили, «вылезло боком».

Он оказался причастным к экономическим злоупотреблениям академического начальства.

Одно «злоупотребление» на фоне современной предпринимательской деятельности разных организаций меня повеселило: в стенах Академии была организованна весьма доходная прачечная. Из академических «предпринимателей» значительно пострадал лишь конференц-секретарь: его сослали в Сибирь. Президент Академии, в то время это был великий князь Владимир Александрович, оказался вне подозрений. Клевер отделался испугом и вынужден был уехать на семь лет за границу, чтобы забылась авантюра.

Вернувшись в Россию, он принялся устно и печатно, через газеты, каяться, что гнался за деньгами и «штамповал» свои зимние закаты и дремучие леса, уверял, что пишет теперь иные, действительно глубоко лиричные пейзажи.

Письмо, записку, Клевера к Худекову работники РГАЛИ отнесли к 1900-м годам, то есть как раз ко времени его покаяния. В нём художник благодарит за приобретение его картины, не называя её.

Итак, благодарственные записки, которые в начале XX века ещё были в ходу, позволяют установить малую часть коллекции Худекова, приблизительно выяснить его художественные пристрастия. Думаю: не следует делать вывод, что только модой на художников диктовался выбор их произведений и приобретал дорогие картины он ради престижа или чтобы материально поддержать авторов. Работы ему нравились, что, однако, не свидетельствует о его дурном вкусе. Имена этих мастеров в советское время попали в число забытых из идеологических соображений.

Вероятно, были в коллекции и работы тех живописцев и трафиков, кого советских школьников приучали считать великими, ведь не только ради украшательства своего жилья Худеков собирал её. Сергей Маковский называет его «одним из устроителей» какого-то «огромного художественного дела», человеком любящим и понимающим искусство. Конечно, организатор выставки расточает комплименты, чтобы заполучить для неё две работы Орловского, но не особенно лукавит. Худеков уже представил их на другую выставку и, видимо, не только их, так как Маковский указывает количество работ и автора. Значит, коллекция была передвижной и выполняла просветительские функции, служила многим людям.
Со слов очевидцев известно ещё о двух входящих в коллекцию Худекова работах.

Писатель и историк балета Александр Плещеев упоминал об имевшемся у Худекова групповом портрете артистов во главе с П.С. Фёдоровым, написанном знаменитым актёром Василием Самойловым. Портрет заинтересовал Бахрушина, и для него была сделана копия.

Именины начальника репертуарной части петербургских театров, драматурга П.С. Федорова. Художник В. Самойлов
Именины начальника репертуарной части петербургских театров, драматурга П.С. Федорова. Художник В. Самойлов

Скопинский «музейщик» К.Г. Победин на заседании Общества исследователей Рязанского края, состоявшемся 17 мая 1921 года, сообщил, что после разгрома ерлинского имения в одном из соседних сёл он обнаружил картину, «на которой изображены Л.Н. Толстой и помещик Худеков», и что участь картин, находившихся в имении, «печальна, так как при отыскании их стали применять репрессии, население, боясь наказания, спускало их в воду или изрубало на куски». Остаётся только предположить себе в утешение, что это были не коллекционные картины. Коллекция оставалась в Петербурге, кочуя с выставки на выставку, а потом разбрелась по стране, а, может быть, и по миру.

В результате злого рока оказались вдали от Петербурга и Ерлина портреты Худековых. Но, к счастью, наконец-то там теперь собрались хотя бы их копии.

Разметали «вихри враждебные» ещё одну коллекцию Худекова, тематическую, составленную из акварелей, гравюр, фотографий и связанную с балетом. Часть её воспроизведена в «Истории танцев». Что-то, возможно, уцелев, попало в театральные музеи. Видимо, в эту коллекцию входил и скульптурный бюст Жюля Жозефа Перро, французского танцовщика и балетмейстера, экспонировавшийся на Первой русской театральной выставке.

К этой коллекции по своей прикладной направленности примыкают альбомы, составленные из газетных вырезок — рецензий на спектакли Театра литературно-художественного общества, изображения русских и иностранных учёных, художников, общественных деятелей. Всё это заготовки к каким-то задуманным работам, которые Худекову не довелось осуществить. Примером исполнения такой работы можно считать вышедшую в его типографии небольшую книгу-альбом «Портреты М.Е. Дарского». Экземпляр этой книги в составе большого личного собрания, посвященного С.Н. Худекову, был подарен Э.Н. Никишкиным Рязанской областной юношеской библиотеке им. К.Г. Паустовского.

Ирина Красногорская

Источник: Коллекционеры из рязанских усадеб, 2008.

Метки: Разделы: 

Похожие материалы


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама