«В каждой вещи — дух народный»

Версия для печатиВерсия для печати

В семейных преданиях дворян Дашковых истоки их родословной связывались с первыми годами правления Московского государя Василия III, отца Ивана Грозного: «к великому князю Василию Ивановичу выехал из Большой орды муж честен, татарское имя ему Дашек, а в крещеньи имя Данила, от коего род наш и происходит».

Потомство Данилы оказалось столь многочисленно и плодовито, что впоследствии трудно было разобраться во всех подробностях обширного Дашковского родословного древа. Судьба разбросала представителей этого рода по всем концам русской земли. Об одном из внуков Данилы Иване Ивановиче в Разрядных книгах 1585 года сказано: «В Сибири государь велел город поставить Тобольской воеводам Василью Борисовичу Сукину да Ивану Мясному, да Ивану Дашкову». У Данилы известно шесть сыновей. Один из них — Фёдор Данилович по прозванию Бетюг дал начало ветви, осевшей в Рязанском крае.

В. А. Дашков
В. А. Дашков

Правнук Фёдора Бетюга Яков Авксентьевич в начале XVII столетия воеводствовал в Осташкове, Белгороде, Вязьме. В 1618—1619 годах, когда польский королевич Владислав пытался с помощью военной силы добыть русскую корону, Яков был в Московском осадном сидении с царём Михаилом Романовым. В 1623 году его отправили посланником в Крым поздравлять хана Магмет-Гирея с восшествием на престол, а заодно — выяснить возможности союзнических отношений. Миссию свою Яков выполнил успешно, и через несколько лет его вновь использовали на дипломатической службе: в 1633 году он отбыл в качестве посла в Царьград к турецкому султану. Затем он получил назначение воеводой в Ливны. А в 1638 году «ездил от Пушкарского приказа укреплять Тулу».

Сын Якова Андрей сначала патриарший, а затем государев стольник, был воеводой в Свияжске, Чернигове, в 1660—1662 годах состоял «в товарищах» у астраханского воеводы князя Г.С. Черкасского и вместе с ним проводил калмыков в подданство русскому царю.

Довелось ему исполнять обязанности судьи — в судном Владимирском приказе, в Холопьем и Каменном приказах. В 1683 году он стал думным дворянином. Это третий «по чести» думный чин после боярина и окольничего. В 1684—1686 годах служил в Приказе сыскных дел под началом боярина П.В. Шереметева. У Андрея Яковлевича было четверо сыновей: три Ивана (Большой, Средний и Меньшой) и Яков.

Иван Андреевич Большой Дашков, стольник и ротмистр Большого полка, с 1692 года ставший думным дворянином, сумел отличиться и при царе Алексее Михайловиче, и при его сыне Петре I. Вместе с Петром он в 1696 году побывал в Азовском походе. Не раз получал денежные награды и поместья в Вологодском, Веневском, Алатырском уездах. В 1683 году от родной тётки Марии Яковлевны, вдовы боярина Василия Волынского, ему досталось рязанское имение на реке Мокше в селе Горицы и деревне Жабиной, Топино тож (позднее писалось Тонино). В 1690 году, в решающий момент борьбы Петра с царевной Софьей Иван явился к Петру в Троице-Сергиеву лавру. Как сказано в жалованной грамоте, «в осеннее время приехал в скорых числех со многолюдством и всякую нужду принимал, стоял крепко и мужественно и верно, с усердием и радением...» Вместе с ним в лавре был и его отец. За это Пётр отдал Ивану Андреевичу «из поместья в вотчину в роды и роды Рязанского уезда Старорязанского стану село Горицы и деревню Тонину всё без остатку». Его отец получил вотчины в Вологодском и Романовском уездах. В 1703 году Иван Андреевич находился при государевом дворе «для посылок». И лишь в 1722 году, незадолго до смерти Петра, был отставлен от службы — «за старостью и дряхлостью».

Своему сыну Якову Ивановичу он оставил около 1 000 крепостных душ в разных уездах. Новый хозяин Гориц Яков Дашков, как и его предки, начал с военной карьеры, дослужившись до майора. Но при императрице Анне Иоанновне он предпочёл перейти в статскую службу, получив место в Камор-коллегии, а затем был назначен воеводой в Великий Устюг. Внук Якова Ивановича Василий Андреевич Дашков учился в Шляхетском кадетском корпусе и в 1769 году поступил штык-юнкером в Бомбардирский полк. Не успев как следует освоиться с полковой жизнью, юный офицер попал в 1771 году на русско-турецкую войну. Видимо, немало тягот выпало на его долю, недаром по окончании военных действий он в 1773 году был отправлен в отставку «за болезнью» и лишь к 1780 году оправился настолько, чтобы вновь поступить на службу — в палату уголовного суда Калужского наместничества. Однако через два года вновь из-за болезни вынужден был уволиться. Так же кончились его попытки служить в иных местах. Наконец отставной надворный советник Василий Дашков решил поселиться на покое в своём рязанском имении Горицы Спасского уезда и в 1789 году подал прошение о внесении его с семейством в рязанские родословные книги. При этом он свидетельствовал, что в Тамбовском, Рязанском, Нижегородском наместничествах и Московской губернии у него 1020 крепостных душ мужского пола и 932 женского. Из них в селе Горицы с деревнями — мужчин 581, женщин 531.

Супруга его Анна Никаноровна, урождённая Кашинцева, была на семь лет его моложе. Они вырастили четверых детей: Елизавету, Дмитрия, Андрея и Василия. Среди спасских землевладельцев Василий Андреевич имел большой авторитет. Трижды с 1793 по 1802 годы он избирался уездным предводителем дворянства. Своим детям он старался дать воспитание, которое впоследствии могло бы способствовать их успешной служебной карьере. По традиции «золотого» Екатерининского века малолетних дворянских отпрысков старались приписать к столичному гвардейскому полку, и пока они беспечно резвились в родительской усадьбе под заботливым надзором крепостного «дядьки», им исправно шли чины «за выслугу лет». Так что, повзрослев, они имели довольно прочную основу, обеспечивающую их будущность. Но пока Василий Андреевич озабоченно прикидывал, куда бы получше пристроить сыновей, Екатерина II скоропостижно скончалась. А сменивший её Павел I, стремясь превратить избалованное и изнеженное дворянство в подлинно служилое сословие, каким оно было при Петре I, категорично запретил записывать в военную службу недорослей, не достигших необходимого возраста. Теперь подрастающие братья Дашковы могли рассчитывать только на собственные силы и способности.

Старшего Дмитрия родители определили в Благородный пансион при Московском университете. Андрей стал воспитанником 2-го кадетского корпуса в Петербурге. Дмитрий по окончании пансиона был принят в Московский архив Коллегии иностранных дел. Удачно лавируя в лабиринтах чиновничьих структур, меняя места службы, умея своей деловитостью, добросовестной исполнительностью и умом снискать покровительство начальников, Дмитрий Васильевич к 18 32 году дослужился до министра юстиции. В то же время он стал известен как даровитый поэт и публицист. Андрей Васильевич из кадетского корпуса был выпущен в понтонный артиллерийский полк, переформированный потом в 1-ю артиллерийскую бригаду. В это время войска Наполеона уже двигались победоносным маршем по Европе, громя союзные армии не успевавших создаваться политических коалиций. Тильзитский мир, подписанный в 1807 году, оказался лишь временной передышкой, которую Наполеон использовал для подготовки новой военной кампании. И юному офицеру Андрею Васильевичу Дашкову пришлось сполна изведать военных опасностей и лишений. В 1808 году он уже был в походе в Финляндию и Швецию, прошел войну 1812 года, освобождал в 1813—1814 годах Европу, отличился в сражениях при Люцене, Лейпциге, Дрездене и т.д. Вместе с русской армией маршировал по улицам покорённого Парижа. Был награждён золотой саблей с надписью «За храбрость», орденами Анны 2-й степени и Владимира 4-й степени и австрийским орденом Леопольда. В Лейпцигском сражении он получил сильную контузию осколком гранаты в грудь, позднее — сабельное ранение в голову. В 1819 году он вынужден был подать в отставку «за ранами» и покинул армию в чине подполковника. Женившись на Анастасии Петровне, дочери статского советника П.И. Дмитриева-Мамонова, он сначала намеревался поселиться в родных краях. В 1819 году 2 мая в Рязани родился его первенец Василий. Крестили младенца в Вознесенской церкви, и его крёстным отцом стал брат матери подпоручик Иван Петрович Дмитриев-Мамонов. Потом Андрей Васильевич перебрался в Горицы, здесь в 1820 году появился на свет его сын Пётр. Заботясь о будущем растущего семейства, Дашков купил в Пронском уезде сельцо Яблоново, где в 1822 году в сельской церкви крестили его дочь Софью.

Однако Андрей Васильевич был ещё достаточно молод и полон энергии, а пример старшего брата, подогревавший честолюбивые амбиции Андрея, не позволил ему уединенно осесть в захолустном поместье. Он вступает на статскую службу и, побывав херсонским вице-губернатором, в начале 1830 года вновь прибывает в Рязань для исправления той же должности. В качестве награды за херсонскую службу он получил две тысячи десятин земли в Великороссии. Оказалось, что в Рязани в тот период не было гражданского губернатора, и Дашкову на первых порах пришлось исполнять его обязанности. Жил Дашков, как и было положено вице-губернатору, на широкую ногу. Не довольствуясь рязанскими имениями, он купил на имя жены дачу в пригороде с усадьбой и красивым садом, куда радушно приглашал многочисленных гостей. Но здесь же его постигла горькая утрата. Его младший сын Иванушка, родившийся в 1828 году в Херсоне, умер в 18 32 году и был похоронен в рязанском Троицком монастыре. Шестилетнее пребывание в родных местах стало для Андрея Васильевича лишь одним из этапов успешного восхождения по служебной лестнице, которое он закончил тайным советником и сенатором. В 1836 году, покинув Рязань, Андрей Васильевич отправился в далёкую Олонецкую губернию, где получил пост гражданского губернатора.

Благодаря частым отцовским переездам старший сын Дашкова Василий с детства познакомился с особенностями жизни, бытовых традиций и праздничной обрядности крестьянства самых различных регионов: южного — Екатеринославской губернии, центрального — Рязанской губернии, северного — Олонецкой губернии. Калейдоскопом сменялись в его сознании разнообразные впечатления: белёные хатки; тёмные, крытые соломой курные избушки; высокие, со светлицами, из добротного леса дома с резными ставнями и наличниками; корчмы, шинки, кабаки, постоялые дворы; колодцы с «журавлями» и с «воротом»; золотое раздолье зреющих хлебов, голубые волны цветущего льна, колышущиеся под ветром, облачная кипень цветущих садов, сказочная таинственность заснеженного леса... И везде — яркое разноцветье праздничных нарядов, завораживающая гармония народных хоровых песен...

На образовании Василия кочевая жизнь не сказалась. Где было возможно, он посещал гимназию, остальное с лихвой восполнялось домашним обучением, качество которого в то время порой было намного выше гимназического. Олонецкая служба была для Андрея Васильевича ступенькой к высоким бюрократическим сферам. В 1839 году его назначили обер-прокурором 2-го отделения 6-го департамента Сената. Этот департамент находился в Москве, отделение ведало судебными делами.

Неудивительно, что его сын Василий, когда пришло время выбирать жизненный путь, решил заняться юриспруденцией и на соответствующем факультете Московского университета без особого труда сдал экзамен на аттестат, дающий право начать государственную службу по первому чиновничьему разряду.

В 1841 году Василий Андреевич Дашков был принят в канцелярию московского генерал-губернатора. Вскоре его включили в Московский губернский статистический комитет. Статистикой молодой чиновник увлёкся не на шутку. В 1842 году он опубликовал свой первый научный труд «Описание Олонецкой губернии в историческом, статистическом и этнографическом отношениях». Его заметили. В 1846 году он стал чиновником особых поручений при московском генерал-губернаторе. Впрочем, скорее всего милостивое губернаторское внимание к скромному чиновнику проистекало вовсе не из заинтересованного отношения к его талантам, а скорее — из того, что в этот год отец Василия, служивший уже в Министерстве юстиции, был назначен ревизовать московские отделения Сената. А может, недавно назначенный губернатором князь А.Г. Щербатов просто посочувствовал Андрею Васильевичу Дашкову, в 1841 году потерявшему второго сына, мичмана флота Петра, погибшего в Петербурге в 21 год. Василий теперь оставался единственной надеждой и поддержкой отца. А вскоре и в придворных кругах начали благосклонно поощрять московского служащего. В 1848 году уже «по высочайшему повелению» он стал членом Московского комитета попечительства о тюрьмах, не оставляя службы у губернатора. Тут Василий Дашков удивил всех рыцарским жестом: жалование, которое ему причиталось в комитете, он отдавал на поддержку бедствующих семей арестантов. В 1855 году Василий Андреевич был пожалован придворным званием камер-юнкера, в 1860 — церемониймейстера.

Всю свою жизнь он занимался самой различной деятельностью на ниве просвещения и благотворительности: состоял в Попечительском совете заведений общества призрения, побывал помощником попечителя Московского учебного округа, почётным опекуном Павловской больницы и Елизаветинского училища, членом Попечительского совета Николаевского сиротского института, председателем Московского опекунского совета и т.д. Но вряд ли его имя осталось бы в памяти потомков, если бы не те яркие, юношеские впечатления, которые со временем переросли в страстное увлечение этнографией.

Из своих служебных поездок он возвращался нагруженный приобретениями, мало подходящими для солидного чиновника: тут была и домашняя крестьянская утварь, и расписные прялки, и домотканые расшитые полотенца, и плетёные кушаки, и праздничные наряды с украшениями, и даже орудия сельскохозяйственного и ремесленного труда. Вскоре его коллекция, характеризующая быт народов России, составила один из самых полных и интересных частных музеев. Но Дашков был не из тех, кто мог довольствоваться самим фактом владения уникальным собранием, время от времени с гордостью показывая его очередному гостю. Он мечтал, чтобы как можно больше людей познакомилось с удивительным многообразием народной жизни России. Ведь не у каждого были возможность, да и желание совершить путешествие из конца в конец своего обширного государства, а тем более — окунуться при этом в гущу простого народа. И тут словно сама судьба взялась ему помогать.

В 1865 году в Императорском обществе любителей естествознания, антропологии и этнографии обсуждалась идея устроить научную выставку, рассказывающую о национальных особенностях различных народов мира. Как всегда, камнем преткновения оказался денежный вопрос. Узнав об этом, Василий Андреевич обратился в Комитет по подготовке выставки с заявлением: «Если Комитету угодно будет принять меня в число сотрудников по устройству этнографической выставки и если выставка эта обойдётся не дороже 20 тысяч рублей, то устройство её я принимаю на свой счёт». Но при этом он поставил одно условие: 8 тысяч рублей из выделенной им суммы должно быть потрачено исключительно на российскую экспозицию. В Обществе с радостью ухватились за предложение Дашкова, и в итоге Василий Андреевич оказался главным устроителем и распорядителем этого начинания. Оно обошлось ему не в 20, а чуть не в 40 тысяч. Конечно, одного жалования Дашкова на это бы не хватило. Но после смерти отца в 1865 году Василий оказался единственным наследником огромного дашковского состояния, в том числе и рязанских Гориц.

Чтобы сделать экспозиции выставки более интересными и привлекательными для широкой публики, решено было не только воспроизвести традиционные интерьеры жилищ различных народов со всеми подробностями их бытовой обстановки, но и оживить эти интерьеры группами фигур, соответственно костюмированных и представляющих какую-либо характерную сцену из жизни этих народов. Основой российского отдела стало дашковское собрание. Устроители выставки разослали оповещения и по губерниям с просьбой прислать наиболее интересные экспонаты, обратились за помощью к частным коллекционерам, к императорскому двору, в Академию наук, к зарубежным учёным-этнографам. Сугубо научное начинание приобрело такой неожиданный размах, какого не имела ни одна выставка в России.

Два года ушло на подготовительные работы. Всколыхнулось всё государство. Все, от Крыма до Камчатки, вдруг разом вспомнили про существование уникальной народной культуры с её вековыми традициями и неповторимой самобытностью. Общественность разных губерний живо откликнулась на призыв организаторов выставки, из самых отдаленных уголков России старались доставить в Москву местные народные костюмы, головные уборы, предметы быта. Много поступило рисунков и фотографий, так что для них решено было устроить специальный отдел. Супруга Александра II императрица Мария Александровна передала из дворцовых запасников вещи, хранившиеся там с XVIII века, среди них — костюмы самоедов, привозившихся для царских потех в Петербург. Поддержали Дашкова и его земляки, помещики Рязанской губернии. Праздничные наряды крестьянок подарили: И.А. Бабин (Данковский уезд), Д.Д. Ахлестышев (Касимовский уезд), С.Н. Дивов (Зарайский уезд), И.И. Шаховской (Михайловский уезд), Н.Г. Рюмин (Рязанский уезд) и родственник устроителя Д.Д. Дашков (Спасский уезд). Фотографическими материалами щедро поделились Н.П. Шишкин и O.A. Федченко.

Главным центром по художественному оформлению выставки стала мастерская скульптора Н.А. Рамазанова. Его дочь Александра Николаевна вспоминала, как в их доме закипела работа, которая детям представлялась каким-то волшебством:«.. .Фигуры одевали, лица раскрашивали, вставляли стеклянные глаза, придавали позы и движения, так что в конце обработки их можно было принять за живых людей. <..> Костюмы выписывались прямо с мест. <„> Женский головной убор Архангельской губернии — белая повязка, унизанная жемчугом,— чаровал красотой. Сарафаны, панёвы, плахты, разноцветная обувь кружили головы, мы были как в дурмане, и невозможно нас было увести из кабинета...» Для размещения задуманных экспозиций требовалось большое, просторное здание, чтобы в нём, словно под открытым небом, не тесня друг друга, расположились постройки — от избы до чума. Устроители выхлопотали разрешение использовать Манеж.

Открытие выставки 23 апреля 1867 года стало всероссийским праздником. В Москву приехали представители всех университетов и научных обществ России, делегаты от Академии наук, от различных общественных организаций и даже — от Войска Донского. Почётным председателем выставки стал покровительствовавший этому начинанию великий князь Владимир Александрович. Из Петербурга на открытие прибыл сам государь Александр II с наследником и его супругой. Профессор Г.Е. Щуровский, президент Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии произнёс речь, смысл которой сводился к следующему: «Кому не известно, что русские люди ещё не так давно почти единственно ограничивались изучением того, что относится к Западной Европе. Редкому из них приходило на мысль, что Россия в научном отношении представляет столько же или ещё более интереса, чем западные страны. <..> Интерес к изучению России — это новое явление, обнаружившееся в нашей публике».
Дашков, которому также предоставили слово, взволнованно заявил: «Я естественно исполнен самого радостного чувства, видя олицетворение и осуществление в действительности той мысли, которою главным образом жило наше Общество и во главе которой оно поставило меня. <..> Наша основная мысль была и есть ознакомить русскую публику с населением России в антропологическом и этнографическом отношениях».

Царская семья провела на выставке более двух часов. У Александра II экспозиции вызвали самый неподдельный интерес. Увидев костюмы уральских казаков, он с оживлением обернулся к сопровождавшему его графу Б.А. Перовскому, заметив, что в такой же точно одежде встречали его представители казачества, когда он в юности, будучи ещё наследником, впервые отправился в путешествие по России. Царь зашёл в избу зажиточного крестьянина, внимательно рассматривал лубочные картинки на стенах, потом подвёл супругу наследника Марию Фёдоровну к стоявшей в углу избы кровати, раздвинул ситцевый полог и показал ей крестьянское одеяло, сшитое из разноцветных лоскутков. Как сказано в отчёте о выставке, «государыня цесаревна с любопытством рассматривала это одеяло». Для датской принцессы Дагмары, всего лишь год назад прибывшей в Россию в качестве невесты наследника, эта выставка, по сути, стала открытием той страны, где ей со временем предстояло царствовать. Государь двинулся дальше, а цесаревна всё ещё задумчиво стояла в избе, потом подошла к столу, потрогала жбан, деревянную солонку и ложки... Наследник тихо что-то пояснял ей. Кто знает, какие мысли бродили тогда в её хорошенькой головке...

Императору особенно нравилось то, что перед ним была не приукрашенная стилизация жизни российских «пейзан», а подлинные вещи. Остановившись возле наряда крестьянки Спасского уезда Рязанской губернии, царь отметил: «Вот этот костюм видно уже поношенный...»

А цесаревну забавляли то деревянные литовские башмаки (клупясы), то туркменские кольца, которые знатные женщины носили в носу. Дивилась она изяществу народной вышивки и кружева, праздничной яркости незамысловатых, но выразительных игрушек, тонкой ювелирной отделке серёг. Узнав же, что оптовая партия таких серёжек не превышает 15 рублей, она не удержалась от изумленного возгласа: «Как это дёшево!». Не обошлось и без курьёза. «Изюминкой» выставки стало то, что там находились и живые экспонаты. Так, например, в степной кибитке сидели два киргиза, доставившие её в Москву. Когда приблизилась царская семья, они вышли из кибитки и низко поклонились. Царь ласково заговорил с ними, спросил, доводилось ли им бывать раньше в Москве или в Петербурге. Но они от робости забыли даже те немногие русские слова, которые знали, и только продолжали истово кланяться.

Царь сам избирал маршрут осмотра, свита и дававший пояснения консультант благоговейно следовали за ним. И вдруг на пути государя весьма некстати оказалась закопчённая, крытая соломой курная изба. Самодержец всея Руси слегка нахмурился и, проходя мимо неё, со вздохом сказал: «К сожалению, таких изб ещё весьма много в России». Действительно, с начала объявленных им реформ прошло уже семь лет, а русский мужик и в будущем не имел надежд выбраться из топившейся «по-чёрному», угарной, нищей избёнки, где он ютился по зимам вместе с телятами и курами. Видимо, столкновение с реальной действительностью несколько подпортило праздничное настроение Александра, и он вдруг с неудовольствием заметил, что и «лица женщин могли бы быть красивее». На самом же деле устроители выставки хотели до конца следовать правде, и манекенам придали те типичные черты, которые запечатлели присланные с мест фотографии. Не их вина, что в нелегкой крестьянской жизни даже изначально миловидные лица быстро блекли и старились. Однако новые впечатления развлекли государя, взор его прояснился и, покидая выставку, он обратился к устроителям: «Благодарю вас, господа. Выставка будет иметь успех. Весьма благодарен вам!». Царь распорядился сделать фотографии наиболее понравившихся ему уголков, чтобы показать их императрице Марии Александровне, которая по болезни не смогла приехать в Москву.

Дашков в этот день выслушал немало поздравлений и благодарственных слов. Но вряд ли он мог предполагать, какой бурный политический резонанс вызовет его затея в Европе. Поставленное им условие, чтобы солидная часть пожертвованных денег пошла на устройство российского отдела, привело к тому, что, хотя и сохранилась отчасти тенденция рассказа о разных народах мира, но доминирующей темой выставки оказалась культура славян, населявших Россию, и их исторических собратьев за рубежом. Устроителям приходилось в поисках экспонатов и для консультаций обращаться к западным учёным-славистам, которых пригласили на открытие выставки в качестве почётных гостей. Но следует учесть, что в это время большинство славянских народностей в Европе и на Балканах существовало на положении порабощенных невольников, которых лишь с помощью военных и полицейских сил принуждали к повиновению чуждой им власти. Болгары веками вынашивали мечту об освобождении от турецкого владычества. Австрийская империя к 1866 году включала в себя Чехию, Словакию, Моравию, Венгрию, Хорватию. Были там и большие сообщества румын, сербов, украинцев. При этом в огромном «лоскутном» государстве сами австрийцы составляли менее одной четверти народонаселения. И там подспудно бурлили националистические течения, ждавшие только удобного момента для отделения. Западные славяне немало надежд возлагали на поддержку России. Этнографическая выставка в Москве воспринималась ими как символ общеславянского единства, продиктованного самой историей, и как верный залог возможного в недалёком будущем могущественного политического союза. И напрасно организаторы выставки пытались доказать, что в основе её лежат исключительно научные интересы. На Западе склонны были её расценить как политическую провокацию. В одном из проавстрийских периодических изданий утверждалось: «Этнографическая выставка в Москве устроена с тем, чтобы показать перед Европой солидарность всех славянских племён. Она имеет чисто политическую цель, ибо наука при этом нисколько не выиграет».
Кипение общественных страстей подогревалось и чересчур задорными заявлениями, звучавшими в оппозиционной печати. Так, в «Народном листке», издававшемся в Праге, одном из крупных славянских центров Австрии, говорилось, что съехавшиеся в Москву представители западных славян, «познав друг друга, познают мощный дух славянский, который растопчет своего супостата, как бы горд и упорен он ни был в своей ненависти». Пикантность ситуации придавало то, что выставку открывал сам российский император, курировал — один из его сыновей, что царская фамилия обласкала, а русская общественность восторженно приветствовала прибывшие славянские делегации. Около двадцати дней в Москве и Петербурге в их честь устраивали пышные празднества и
торжественные приёмы.

Поэт Ф.И. Тютчев откликнулся на эти события несколькими стихотворениями. Одно из них под названием «Славянам» начиналось строками:

Привет вам задушевный, братья,
Со всех Славянщины концов,
Привет наш всем вам, без изъятья!
Для всех семейный пир готов!
Недаром вас звала Россия
На праздник мира и любви;
Но знайте, гости дорогие,
ВЫ здесь не гости, вы — свои!

А по поводу «иноязычных властей» поэт высказывался:

Смущает их, и до испугу,
Что вся славянская семья
В лицо и недругу и другу
Впервые скажет: — Это я!
При неотступном вспоминанье
О длинной цепи всех обид
Славянское самосознанье,
Как Божья кара, их страшит!

Заканчивалось же стихотворение пожеланием, чтобы русский император стал освободителем не только для собственного народа.

Австрийские правительственные круги встревожились не на шутку. В венской газете «Пресса» высказывалось возмущение по поводу того, как в «бесцеремонно поступает русское правительство с Австрией и Турцией, возбуждая и поддерживая в чужих подданных стремление к отпадению».

А по поводу общественных деятелей, отправившихся в Россию в составе славянских делегаций, прозвучала недвусмысленная угроза: «...Кто из этих господ едет в Москву, тому лучше было бы не возвращаться». Но это никого не остановило. По данным таможни, только за один день 3 мая русскую границу пересекли 62 человека с иностранными паспортами.

А.Н. Рамазанова рассказывала: «Публика на выставку шла толпами». Вначале предполагалось, что выставка заинтересует лишь интеллектуальную элиту, поэтому и плату за вход установили довольно высокую — 1 рубль. Но увидев, какие неиссякаемые людские потоки устремились в Манеж, выставочный комитет решил снизить стоимость билетов до 25 копеек, чтобы дать возможность посмотреть экспозиции всем желающим. Учащихся пропускали бесплатно. За неполных два месяца по выставочным залам прошло около 90 тысяч посетителей. А Дашков — вдохновитель этого начинания (и невольный виновник международного скандала) — в 1868 году получил почётное звание гофмейстера двора.

После закрытия выставки Василий Андреевич передал Московскому публичному и Румянцевскому музеям всё своё собрание вместе с присланными на выставку дарами: около 450 народных костюмов, 1 200 предметов народного быта, 2 ООО рисунков и фотографий и т.д. Эта коллекции составила особый отдел, получивший название Дашковского этнографического музея.

Основой Московского музея стала коллекция, собранная государственным канцлером графом Н.П. Румянцевым и включавшая в себя нумизматику, этнографические материалы, культурно-исторические ценности и огромную библиотеку с древними рукописями и печатными раритетами. После смерти Румянцева в 1826 году все собрание по завещанию отошло государству. С 1831 года Румянцевский музей открылся в Петербурге для широкой публики. А в 18 61 году был переведен в Москву и соединён с Московским публичным музеем. Находился этот музейный комплекс в знаменитом доме Пашкова, одном из самых красивых московских зданий, построенных В.И. Баженовым.
В 1867 году Василий Андреевич Дашков был назначен директором этих музеев и сохранял свой пост до конца жизни. Он неустанно заботился о пополнении коллекций, за свой счёт проводил необходимую реставрацию предметов. При музее велась научная издательская деятельность. Был выпущен «Сборник антропологических и этнографических статей о России и странах ей прилежащих», созданный на основе изучения материалов московской выставки. Дополнением к нему стал красочный «Альбом образцов крестьянской одежды по губерниям». Дашков поддерживал российских учёных, помогая публиковать их труды. Благодаря его субсидиям вышли в свет работы И.Е. Забелина «История русской жизни с древнейших времён», К.И. Кестнера «Материалы для исторического описания Румянцевского музея» и другие. И разумеется, издавались путеводители по музею и отдельным коллекциям. После революции музейное собрание расформировали. Этнографическая часть перекочевала в Ленинград, став основой Музея антропологии и этнографии. Рукописное и книжное собрание положило начало Государственной публичной библиотеке им. В.И. Ленина.В процессе подготовки московской выставки и работ над манекенами и композициями Дашков сблизился с крутом художников и скульпторов. Он начал посещать заседания Московского художественного общества и проявил столько искренней заинтересованности и готовности помочь в трудных ситуациях, что его в 1873 году избрали товарищем председателя Общества. Здесь он и загорелся новым увлечением. В дворцовых и частных художественных коллекциях хранилось немало редких, неизвестных и недоступных широкой публике портретов деятелей, сыгравших значительную роль в развитии русской истории и культуры. Дашков задумал объединить копии этих портретов в единое собрание, которое представило бы в лицах эволюцию русской исторической жизни. И в то же время заказы, с которыми Василий Андреевич обращался к талантливым русским художникам, для многих из них стали весьма существенным материальным подспорьем, предложенным в трудные для них периоды, причём в самой тактичной форме.

Начинающий живописец В.М. Васнецов, только что окончивший Академию художеств, ещё не снискал внимания публики и маститых коллекционеров. Да и сам находился на творческом распутье. В письме И.Н. Крамскому от 28 июня 1878 года он жаловался, что очередная художественная выставка не принесла ему успеха: «Картины мои в целости остались — никто не купил, ни одной <..>. Сижу без денег и даже взаймы негде взять». (На выставке были представлены его жанровые сцены «Акробаты», «Военная телеграмма», «Каре взяли» и ранний вариант «Витязя на распутье».) Выручил его дашковский заказ. Для его галереи Васнецов представил 25 портретов, чаще всего написанных по старинным гравюрам. Среди них — изображения фаворита царевны Софьи князя В.В. Голицына, учителя юного царевича Петра Алексеевича НМ. Зотова, известного церковного деятеля С. Яворского, императора Петра II, писателей XVIII века И.И. Хемницера и Я.Б. Княжнина и т.д. По фотографиям он писал литераторов XIX века АС. Хомякова, ПА. Вяземского, СТ. и КС. Аксаковых и других.

И.Е. Репин также сделал серию портретов, запечатлевших писателей XVIII века А.П. Сумарокова, М.М. Хераскова, Г.Р. Державина, актёра И.А. Дмитревского и т.д.

И.Н. Крамской по просьбе Дашкова осматривал портретные собрания в Эрмитаже, в загородных петербургских дворцах, в Академии наук и Академии художеств. Составив списки наиболее интересных вещей, он посылал их Василию Андреевичу, и тот сообщал, какие копии ему хотелось бы приобрести. Крамской несколько лет работал по заказам Дашкова. Первая партия портретов была закончена в 1871 году. В 1875 году 23 марта художник сообщал Дашкову о судьбе очередной серии: «Портреты, мною заготовленные, числом 20 я кончу во что бы то ни стало до своего отъезда за границу. <..> Что касается продолжения всего заказа, то относительно его я нахожусь в величайшем затруднении — мои художественные намерения стоят вразрез совершенно...»

И всё же его сотрудничество с Дашковым не прервалось, всего он сделал 79 портретов (из 302, составивших Дашковскую коллекцию). Крамской сумел заинтересовать замыслом Дашкова и владельцев частных собраний, получив у них дозволение снять копии. В собрании княгини Е.П. Кочубей он нашёл изображение Ермака Тимофеевича, покорителя Сибири, портреты А.С Матвеева, воспитателя царицы Натальи Кирилловны, Ф.Я. Лефорта, любимца и наставника юного Петра I; из собрания Н.И. Путилова скопировал портрет патриарха Никона, украинского гетмана Богдана Хмельницкого и других. В петербургской лютеранской церкви Крамской разыскал портрет графа БХ. Миниха, в Морском музее — адмирала С.И. Мордвинова; у графа Ю.И. Стенбока оказалось редкое изображение графа Я.В. Брюса, учёного и дипломата, сподвижника Петра I; в семейном архиве Грейгов хранился портрет адмирала А.С. Грейга, много сделавшего для устройства Черноморского флота и портов. Известно, что Крамской в 1870 году исполнил портрет (графический) самого Василия Андреевича Дашкова, но со временем он затерялся.

Когда в 1882 году отмечалось 50-летие существования Московского публичного и Румянцевского музеев, Дашков преподнёс в дар музеям заботливо собранную им портретную коллекцию. Впоследствии в 1920-е годы Дашковскую портретную галерею передали Государственному Историческому музею.

Скончался Василий Андреевич Дашков в январе 1896 года в Москве и был похоронен в Даниловом монастыре. А составленные им музейные собрания продолжали свою самостоятельную жизнь, перенося из века в век свидетельства талантливости и духовной культуры русского народа.

Ирина Грачёва

Источник: Коллекционеры из рязанских усадеб, 2008.

Метки: Разделы: 


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама