«Есть упоение в бою...»

Версия для печатиВерсия для печати

С тех пор, как от сердечного приступа скончался Дмитрий Иванович Скобелев, боевой генерал, командовавший во время войны на Балканах 1877—1878 годов казачьей бригадой, а вскоре погибла на горном перевале от злодейской руки его жена Ольга Николаевна, возглавлявшая болгарский отдел Российского общества Красного Креста, их сын Михаил Дмитриевич, Белый генерал (так его прозвали в армии), редко приезжал в село Спасское-Заборово. Там всё, буквально всё — до хрупкой веточки в саду, до выбеленного дождями столбика при дороге — напоминало ему о родителях, которых он сызмала любил и почитал, видя в их жизни, в их поступках высокий пример исполнения долга перед Отечеством, к чему с детских лет они его и призывали и в том же духе воспитывали.

М.Д. Скобелев
М.Д. Скобелев

Здесь, в Заборове, под кроной вековых деревьев сердце его М.Д. Скобелев разрывалось на части при мысли, что нельзя уже ничего поправить, вернуть, возвратиться в прошлое. И, едва сойдя с экипажа, он чувствовал гулкое биение, жаркие спазмы в груди, что вызывало тревогу давнишнего его приятеля доктора Алышевского. А времени, чтобы навестить родное село, ему всегда недоставало. Походы перемежались с войсковыми учениями. Те в свой черёд — с поездками по дальним гарнизонам, где он начинал слркбу молодым офицером. Но после взятия штурмом крепости Геок-Тепе в безводных туркменских степях, этого разбойного гнезда на пути мирных купеческих караванов, Михаил Дмитриевич выбрался наконец в тихий уголок Рязанской губернии. Этот его приезд выпал на снежную круговерть, на Рождество Христово. Поклонившись родительским могилам, что находились под сводами здешней Спасской церкви, Михаил Дмитриевич, в душе которого щемящая печаль уступила место светлой грусти, велел обрядить ёлку в большой гостиной.

Когда к вечеру метель улеглась в овраге и буераки, по лунной дорожке умытые и причёсанные (родителей оповестили заранее) мальчики и девочки из многих крестьянских семей пришли в усадебный дом, стоявший за каменной оградой против церкви. Сложив ладошки на коленях, чинно расселись по лавкам, расставленным вдоль стены. Батюшка — законоучитель из местной школы размашистым жестом покрестил ёлку, тем самым благословив всё, что под ней должно было свершиться. И праздник начался. Быстро освоившись в барских покоях, ребятишки водили хороводы, пели под мелодичные звуки фисгармонии, читали незатейливые рождественские стишки, перемежая их порою с глубоко запавшими в душу некрасовскими строками. Словом, всё то показывали, чему их успели научить в школе, открытой попечительством Михаила Дмитриевича и на его же деньги.

Когда и гости, и хозяин немного подустали, и благодушное настроение после выпитого чая и съеденных пирожков всеми овладело, по сигналу Михаила Дмитриевича ребятня бросилась опустошать ёлку: снимать с неё рождественские дары — лакомства и игрушки — кому как повезёт и кому что достанется. А досталось, конечно, всем, и все были довольны и весело смеялись. Только взор хозяина на короткий миг отуманился. Обронив нечаянную слезу, генерал молвил растроганно: «Ай да ребята-казачата! Славно провели атаку. Напомнили мне штурм Зелёных гор под неуступчивым городом Плевна. И за то вам моё солдатское спасибо».

Михаил Дмитриевич любил детей. Брак не был для него счастливым. А жениться второй раз он не решался.

Наутро Скобелев, сделав необходимые распоряжения по дому, уединился в своём кабинете, где на просторном столе лежали книги по военному искусству, топографические карты ближних и дальних земель, тексты его выступлений во время поездки по городам и странам Западной Европы. А против стола в бликах солнечных лучей, падающих из окна, висела небольшая картина в багетовой рамке, выполненная гуашью на картоне. Она воскрешала эпизод недавней кровопролитной войны, о котором он вспомнил вчера, играя возле ёлки с деревенскими ребятишками. Он, Скобелев, в белом мундире, в белой фуражке и на белом же аргамаке, с воздетой ввысь шашкой ведёт своих солдат удальцов на зелёные горы.

Скобелев знал и любил многих русских художников. И художники его любили. Ведь живопись или графика, если они подлинные, настоящие, сродни высокой поэзии. А Скобелев, безусловно, был поэтом, «поэтом войны», по меткому выражению его ординарца Дукмасова. Самый решительный, ответственный момент боя — атаку на вражеские укрепления или штурм крепости — он умел облечь в красивую торжественную форму: развевались знамёна, гремела полковая музыка, барабанная дробь рассыпалась по окрестностям. Его часто обвиняли в актёрстве, в некоей излишней театральности. Он молча принимал укоры и продолжал поступать по-своему. Кто, как не он, знал, чувствовал состояние души солдатской, когда она готова была воспарить к вершинам подвига и славы. Разве не поэтом сказано: «Есть упоение в бою...»?

Весь кабинет Скобелева был увешан портретами сподвижников, зарисовками и этюдами друга и соратника по военным походам Василия Верещагина. «Смертельно раненный», «Забытый», «Нападают врасплох», «Пусть войдут». И печальный итог — с пороховым дымом, плывущим вдоль крепостных стен с грудами трупов по увалу — «Вошли», «Апофеоз войны» — страшная пирамида черепов. И победная незабываемая — «Шипка-Шейново». (Она сейчас находится в экспозиции Третьяковской галереи.)

Момент, изображённый на картине, Верещагин так описывал в своих воспоминаниях:

«Мы выехали из дубовой рощи, закрывавшей деревню. Войско стояло левым флангом к горе св. Николая, фронтом, к Шейнову. Скобелев вдруг дал шпоры лошади и понёсся так, что мы едва могли поспевать за ним. Высоко подняв над головой фуражку, он закричал своим звонким голосом: «Именем отечества... спасибо, братцы!» Слёзы были у него на глазах. Трудно передать словами восторг солдат: все шапки полетели вверх и опять и опять, всё выше и выше ура! ура! ура! без конца. Я написал потом эту картину...».

В спальне, где стояли простая деревянная кровать, стол и кресло, шкаф с мундирами, Михаил Дмитриевич в нише расположил иконы, поднесённые ему благодарными жителями Сербии и Болгарии, а по стенам развесил портреты родителей, выполненные художником Иваном Алексеевичем Тюркиным, а также поместил свой портрет его кисти. Парадная зала была отдана другим художникам. Преобладала, конечно, батальная тема. «Генерал И.Н. Скобелев в бою под Минском» (дед Михаила Дмитриевича) Александра Коцебу.

Рано лишившись отца, пребывавшего на посту русского генерального консула в Восточной Пруссии, Кенигсберге, автор этой картины воспитывался во 2-м кадетском корпусе в Санкт-Петербурге, по окончании которого служил офицером в гвардии, одновременно посещая классы Академии художеств. И вскоре большая серебряная медаль, а затем малая и большая золотые медали увенчали его труды.

Эпизод из боевой биографии И.Н. Скобелева. Шитая картина. Работа В. Скобелевой.
Эпизод из боевой биографии И.Н. Скобелева. Шитая картина. Работа В. Скобелевой.

Была там «Переправа через Дунай у Зимницы 15 июня 1877 года» Николая Дмитриева-Оренбургского, сына инженера путей сообщения, владевшего имением в Оренбургской губернии, отсюда и двойная фамилия. Впоследствии художник выполнит серию работ о русско-турецкой войне для военной галереи Зимнего дворца, и среди них будет поясной портрет М.Д. Скобелева.

Кроме того, парадную залу украшали многочисленные рисунки и акварели Николая Каразина. С ним Михаил Дмитриевич знаком был ещё по Туркестану. Там молодой поручик Каразин проявил отвагу в бою на Зерабулакских высотах 2 июня 1868 года, задержав стремительной атакой своего полубатальона главные силы бухарского эмира. А на Балканах Каразин был военным корреспондентом-иллюстратором и своими фронтовыми набросками с натуры пером, карандашом, акварелью, воспроизводившимися в русских и зарубежных изданиях, снискал себе известность талантливого рисовальщика.

Почётное место в живописной коллекции Скобелева занимал Полидор Бабаев, по велению души распростившийся с мундиром подпоручика и зачисленный в Академию художеств на правах вольноопределяющегося. На одной его картине унтер-офицер Азовского пехотного полка Старичков, раненый в сражении при Аустерлице и предчувствующий приближающуюся смерть, передаёт спасённое им знамя товарищу по плену Чайке с наказом — сберечь знамя и возвратиться в полк, что тот и выполнил.

На другой картине Бабаева — в кипении боя, средь рукопашной схватки рядовой Тенгинского полка Архип Осипов, в белой рубахе, с зажжённым трутом в руке, устремляется к пороховому погребу, а батюшка-священник в воинственном порыве осеняет его крестом.

В первой половине XIX века на перевалах Кавказа страстные проповеди Кази-моллы и имама Шамиля овладели сердцами вольных, вооружённых шашками сынов Чечни и Дагестана. В феврале 1840 года вскоре после падения мятежного аула Ахульго, где держался Шамиль со своими мюридами, и, казалось бы, наметившегося покоя неожиданно взбунтовались лезгинские и черкесские племена. После кровопролитных приступов горцы овладели фортом Лазаревым и укреплениями наберегу Чёрного моря Николаевским, Вельяминовским, Михайловским. В этом последнем начальствовал штабс-капитан Николай Лико. Он дал слово генералу Николаю Раевскому: «Умрём, но не сдадимся!» Три дня четыреста храбрецов отбивали 11 -тысячную орду. Когда черкесы полезли скопом и заполнили оборонительный вал, Архип Осипов по знаку истекающего кровью командира взорвал бастион вместе с остатками гарнизона и аскерами, так и не успевшими отпраздновать победу. Имя героя было навечно внесено в списки первой гренадёрской роты Тенгинского пехотного полка.

Как человеку решительных действий и мужественных поступков картина Бабаева нравилась Михаилу Дмитриевичу. К тому же она вызывала у него воспоминания о Кавказе, где ему довелось служить, правда, непродолжительное время. При случае Скобелев приискал к этому батальному полотну небольшую скульптуру — проект памятника Николаю Лико работы Ф.И. Ходаровича— и поместил её в гостиной как продолжение извечной темы кавказской войны, которая, к несчастью, остаётся больной и поныне.

В собрании Скобелева было одно своеобразное, внушительных размеров полотно, к которому не прикасалась кисть с краской. И, тем не менее, все линии, все формы были очень яркими и красочными. Вот её содержание:

«На изрезанной оврагами равнине кипит бой. Стреляют пушки, летят ядра, султаны взрывов вздымаются к небу. Пехота рассыпалась по склонам. Вдали, у синего горизонта, угадываются какие-то стены и башни, их лижут языки пламени. Защитники города тесными рядами выступают навстречу атакующим колоннам.

Берег реки у подножия холма усеян ранеными. Санитарные фуры беспорядочно разбросаны по кустам. На барабане, расставив крепкие ноги, сидит человек в эполетах. Мундир приспущен с плеча, рубаха расстегнута, на груди крестик проблескивает. Его рука (неожиданная деталь!) в сгустках крови лежит на траве. Лекарь в белом фартуке накладывает бинт. Другой ему помогает, осторожно придерживая сидящего на барабане. Рядом некто в казачьей бурке, с непокрытой головой, прячет лицо в платок.

Перед героем картины — два юных офицера, должно быть, адъютанты. Один что-то записывает в блокнот, прижав его к спине рослого гвардейца. За холмом, на зелёном лужке, ординарец держит под уздцы коня».

Немало стараний приложила тётка Скобелева Вера Ивановна, бывшая замужем за флигель-адъютантом, полковником, внуком М.И. Кутузова Константином Фёдоровичем Опочининым, чтобы расшить по канве такое диво, где быль, действительность чудесным образом сплеталась с фантазией, с легендой. Каждую ниточку с искусством протягивала, а они у неё не простыми были — серебряными и позолоченными, потому и создавали радужный искрящийся цвет. Каждый узор с любовью накладывала, используя, кроме шерсти разных оттенков, всякого рода горошинки, бусинки, колечки, называемые на профессиональном языке мишурой канительной. Чуткими руками такую композицию выстроила! Так фигурки интересно распределила, держа в уме и сердце реальный случай из жизни своего родного батюшки.

А было так. Во время наступления под Минском командиру третьей бригады гренадёрской дивизии Ивану Никитичу Скобелеву ядром оторвало левую руку по локоть. В лазарете ему сделали операцию, после чего, спустя четыре часа, он диктовал штабному офицеру приказ по бригаде.

Правда, легенды, окружившие имя Скобелева, нарисовали для потомков несколько иную картину. Будто бы поля боя доблестный генерал не покинул, несмотря на все увещевания соратников, в лазарет с командного холма не сошёл, и пока лекари тут же на месте производили ампутацию, он, сидя на барабане, диктовал знаменитый свой приказ, закончив его такими словами: «...для меча и штыка, к защите славы святого нам Отечества среди храбрых товарищей, для поражения врагов милого Отечества и трёх, по милости Божьей, оставшихся у меня пальцев с избытком достаточно».

Как молва народная донесла, так Вера Ивановна и вышила. И слова приказа, немного их сократив, понизу, по широкой чёрной кайме, буковками золочёными обозначила: «Для поражения врагов милого Отечества и трёх, по милости Божьей, оставшихся у меня пальцев с избытком достаточно». И дату не забыла — 14 апреля 1831 года».

Два пальца на правой руке Иван Никитич ещё раньше потерял, когда в шведской кампании 1809 года, будучи молодым офицером, у селения Сарвик, ударив ротой егерского полка по превосходящим силам противника, взял в плен семьдесят неприятельских солдат. Тогда же и первой награды удостоился. Генерал-майор Яков Петрович Кульнев лично возложил на поручика Скобелева, сына суворовского солдата, вышедшего в отставку сержантом, орден Владимира 4-й степени с бантом и с мечами.

Отбушевали метели. Улеглись в боровых чащах снега, и вскоре солнце, испокон веку называемое славянами Даждь-Богом, растопило белые необозримые пространства. Звонко потекли ручьи, и робко затенькала синица, призывая весну.

Летом, проведя военные маневры в литовском местечке Ораны, Михаил Дмитриевич решил посетить своё имение. Строил разные планы, хотел, например, справить там тризну по матери. Судьба распорядилась иначе. 24 июня 1882 года Скобелев неожиданно скончался в Москве, в гостинице «Англия». После долгого прощания, в котором участвовали огромные толпы народа, наводнившие церковь «Трёх святителей», где был установлен гроб с телом генерала, после горючих слёз, пролитых всей Россией, прах его в сопровождении траурного: эскорта, Донского казачьего полка, у всадников которого на папахах было написано «За Шейново», доставили в село Спасское, Заборовские гаи тож (так полностью назывался этот уголок земли русской) и погребли под саркофагом рядом с могилами родителей. На венках от Академии Генштаба было начертано: «Герою М.Д. Скобелеву, полководцу, Суворову равному».

Среди крестьян Рязанской губернии долгое время ходили упорные слухи, что Скобелев жив и странствует где-то по Сибири. Когда началась русско-японская война, мужики показывали друг другу напечатанную в газетах фотографию адмирала С.О. Макарова и говорили: «Вот он наш генерал! Но, гляди-ка, как поседел за двадцать лет, и как бородища отросла!»

Век девятнадцатый, навлёкший на Россию столько бедствий, принёсший три тяжёлые кровопролитные войны, незаметно перетёк в следующий. Покинули мир поколения, помнившие сражение при Бородино, оборону Севастополя, штурм Плевны и триумф русского оружия под Шипкой. Народились новые люди, ничего этого не испытавшие. Однако Скобелева не забыли. Живы ещё были ветераны, кто устремлялся в бой под его командованием. А из их уст о нём узнавали молодые. Так и хранила его имя, его славу память народная.

Новый XX век, едва успев переступить порог, к несчастью, начался с войны. Вдали от русских полей и лесов ушёл на дно, но не сдался врагу, не спустил Андреевского флага крейсер «Варяг». Потом беда постигла весь русский флот. С каждым днём таяли ряды защитников Порт-Артура. При взрыве броненосца «Петропавловск» погибли адмирал С.О. Макаров и художник В.В. Верещагин — верный друг Михаила Дмитриевича Скобелева.

Надежда Дмитриевна Белосельская-Белозерская горячо любила своего брата. По прошествии двух с лишним десятилетий со дня его кончины мысли о нём вновь всколыхнули её душу. Будь Михаил жив, думала она, он непременно был бы там, на маньчжурских высотах. Чтобы воскресить в сердцах сограждан его образ, решила она создать Комитет имени Скобелева для помощи пострадавшим на поле брани, увечным, раненым, лишённым возможности трудиться, зарабатывать себе на хлеб насущный.

Пример матери стоял перед глазами Надежды Дмитриевны, убеждал в правильности решения. Мать, Ольга Николаевна, предложила властям план организации санитарных отрядов и, добившись разрешения, выехала в чужую дальнюю страну, возглавила болгарский отдел Российского общества Красного Креста.

Надежда Дмитриевна тоже написала письмо в правительство и вскоре получила ответ от министра внутренних дел В.К. Плеве, который сообщал, что император разрешил ей:

«1. открыть для указанной цели повсеместно в империи сбор пожертвований путём раздачи подписных листов и квитанционных книжек и установок кружек для опускания пожертвований, и собранный таким образом капитал именовать «Скобелевским фондом».

2. образовать в С.-Петербурге под Вашим председательством, по преимуществу из бывших сослуживцев и лиц, знавших покойного генерал-адъютанта Скобелева, Комитет... для заведывания и распределения «Скобелевского фонда»...».

Ободрённая согласием, довольная тем, что её поняли, Надежда Дмитриевна с пылом взялась за работу. В России к той поре много уже было благотворительных организаций. Что ж, к ним прибавилась ещё одна.

Был избран комитет и «прописан» на Суворовском проспекте под крышей Николаевской Академии Генерального штаба, которую в своё время закончил Скобелев. В его состав вошли люди достойные, иные из них знали Михаила Дмитриевича. Алексей Николаевич Куропаткин, возглавлявший все сухопутные и морские силы на Дальнем Востоке, был раньше начальником штаба 16-й дивизии, которой командовал Скобелев.

На одном из заседаний у членов комитета возникла мысль об организации во всех краях и областях Российской империи инвалидных домов. Но с чего начать? Какой уголок земли выбрать для строительства первого подобного заведения?

Умирающий унтер-офицер Ипат Старичков передает спасенное им знамя своему товарищу по плену. Художник П. Бабаев.
Умирающий унтер-офицер Ипат Старичков передает спасенное им знамя своему товарищу по плену. Художник П. Бабаев.

Думается, Надежда Дмитриевна вспомнила о пожелании брата, неоднократно им высказываемого,— устроить в селе Спасском приют для воинов, и это, наверное, определило её решение.

Материалы, содержащиеся в фондах Российского государственного военно-исторического архива, подшитые в толстую папку с надписью на обложке «Об организации Спасского инвалидного дома» дают довольно пространную картину его создания. Не буду подробно останавливаться на них. Замечу только: одним из первых постояльцев инвалидного дома (может, и самым первым) был уроженец деревни Упёртовка Тульской губернии Дмитрий Иванович Белавин, призванный на военную службу уже немолодым и потерявший здоровье в маньчжурских болотах, во время проигранной войны с Японией. Ему разрешили поселиться на новом месте с семьёй.
И Белавины, и доживающие свой век их соседи инвалиды часто бывали в Спасо-Преображенском соборе. Так что же они видели под его сводами? Время сберегло нам воспоминания В.Н. Доброхотова, педагога и большого любителя старины. В 1913 году в юном возрасте он побывал в Спасском-Заборове и подробнейшим образом описал в тетради свои впечатления. Всё ещё в соборе было цело, всё на месте. Гробницы белого мрамора размещались так: в правом церковном приделе — Дмитрия Ивановича и Ольги Николаевны, в левом — Михаила Дмитриевича. Его надгробие было покрыто двумя знамёнами. Поверху лежал отлитый из серебра вызолоченный венок, присланный из Болгарии. Рядом с надгробием столик с массивной книгой и чернильницей, сделанной из копыта лошади, спутницы Скобелева в последнем походе. Она пережила хозяина на двадцать восемь лет и была захоронена в Заборове.

Книгу завёл журналист И.А. Баталии. Он же внёс первую запись: «Истории суждено запечатлеть имя оратора, не устрашившегося перед целой Европой громко сказать, кто враг России!» Следует думать, что Баталии имел в виду речь Скобелева перед сербскими студентами в Париже, где тот пророчески изрёк: «Борьба между славянством и тевтонами неизбежна». А закончил так: «...если то будет угодно судьбе, до свидания на поле битвы плечом к плечу против общего врага».

Но продолжу описание. По сторонам гробницы стояли подсвечники, купленные Михаилом Дмитриевичем по окончании Академии, и теплилась лампадка, словно чья-то покинувшая землю душа. Собранная из осколков снаряда и посеребренная она спускалась на цепочке, сделанной из пуль, и крохотные буковки разбегались по ободку: «Отцу-генералу от сирот-солдат».

На стене храма, противоположной алтарю, висели иконы из многих городов и селений Болгарии, Сербии, Черногории. Здесь же под стеклом в витрине — ордена и медали Скобелева, отечественные и иностранные, а всего их у него было около тридцати, в том числе три ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия.

На гробнице Ольги Николаевны покоилась икона в золочёном окладе с камнем тёмно-красного цвета, который подарил бухарский эмир Скобелеву.
Вот как, в общих чертах, выглядело убранство Спасской церкви до разгрома усадьбы, о котором сообщала газета «Русское слово» в номере от 27 сентября 1917 года:

«Ряжск, Рязанской губ., 25. IX
В Ряжском уезде, на границе с Козловским, разграблено дотла имение Спасское-Скобелево, принадлежащее княгине Белосельской-Белозерской.
Разгромлен дворец княгини со всеми драгоценностями, мебелью, чудными и дорогими историческими картинами, редкостной богатой библиотекой, собранной покойным «белым генералом» Михаилом Дмитриевичем Скобелевым, родным братом княгини...
В так называемом Скобелевском доме уничтожены все реликвии Скобелева, в том числе мундиры тех полков, в которых Михаил Дмитриевич служил или состоял шефом.
В уничтоженной вандалами библиотеке М.Д. Скобелева были собраны преимущественно книги на французском языке по военным вопросам.
Из имения увели... а частью зарезали весь молочный скот и рабочих быков и уничтожили молочную ферму. Разграблен весь решительно хлеб.
Разграблена великолепно оборудованная мастерская с токарными станками, самоточками, кузнечными, слесарными и столярными инструментами. Расхищен весь сельхозинвентарь: плуги, сеялки, паровые машины с локомотивами и т. д.»

Перед школой, где стоял мраморный бюст её основателя и попечителя, мужики почему-то смутились. Что-то их остановило.

А в Москве ничто не остановило. Стёрли с лица земли памятник Белому генералу, открытый на Тверской площади, переименованной в Скобелевскую, 24 июня 1912 года, в 30-летнюю годовщину его смерти. Средства на сооружения этого памятника собирались по всей России...

После погрома, учинённого разбушевавшейся толпой, коноводами в которой были бандиты и уголовники, всё, что хозяева усадьбы собирали годами, вмиг рассыпалось, как карточный домик. Ищи, как говорится, ветра в поле. Однако кое-что удалось обнаружить. Спасти. Вернуть людям последующих поколений.

Степан Дмитриевич Яхонтов, член архивной комиссии и директор краеведческого музея, предпринял решительный шаг. Проявил гражданское мужество. В тяжёлое смутное время отправился на юг губернии, ходил по крестьянским дворам в неспокойном Заборове, ездил по окрестным деревням. Где деньгами, где уговорами сумел вызволить некоторые редкие вещи.

Благодаря С.Д. Яхонтову и его сподвижникам Рязанский историко-архитектурный музей-заповедник располагает ныне экспонатами, прямо связанными с семьёй Скобелевых. Среди них — некоторые награды Михаила Дмитриевича, личное его знамя (или «боевой значок»), висевшее некогда над гробницей, портрет деда, Ивана Никитича, картина, вышитая Верой Ивановной. Об этой картине рассказывалось выше.

А в одном из залов Рязанского художественного музея имени И.П. Пожалостина можно увидеть живописное полотно П. Бабаева «Умирающий русский солдат Старичков передаёт спасённое им полковое знамя товарищу по плену Чайке».

После уничтожения памятника Скобелеву в Москве на его имя был наложен запрет. Героя двух народов, полководца, «равного Суворову», объявили классовым врагом, чуть ли не белогвардейцем: вот какую злую шутку сыграло его прозвище Белый генерал.

И порастали бурьяном могилы Скобелева и его родителей, оказавшиеся под открытым небом после уничтожения церковных приделов. Ветшали стены храма, вернее, то, что от них осталось. По кирпичику разобрали школу. Погибал без присмотра старинный парк. Родничок, которому некогда припадали, утоляя жажду, совсем затянулся илом.

Однако при всём при том нельзя сказать, что потомки совсем забыли славного генерала. Нет да нет предпринимались попытки как-то привести в порядок усадьбу. Приезжали в село энтузиасты: учителя, врачи, студенты и школьники, активисты Общества охраны памятников и члены товарищества «Земля Рязанская». Дело мало-помалу продвигалось.

Пришли другие времена. Изменилось отношение к истории, к историческим личностям.

Настоящие большие работы по восстановлению усадьбы пришлись на 2003 год, когда на Рязанской земле торжественно отмечалось 160-летие со дня рождения М.Д. Скобелева. Опытные мастера-реставраторы возродили церковь, с двумя её приделами — Архистратига Михаила и Дмитрия Ростовского, вернув могилы семейства Скобелевых под храмовые своды и восстановив тем самым историческую справедливость. Подняли из руин школу и открыли музей. В Заборове и Рязани по проекту скульптора Бориса Горбунова соорудили памятники славному генералу. Провели Скобелевские чтения, на которые съехались преподаватели вузов, учёные, историки со всей страны.

И в связи со всем проделанным приходят мне на ум слова, изречённые некогда мудрым летописателем: «Чтоб не престала память родителей наших и наша, и свеча не погасла».

Церковь, старинный парк, усадьба — это та же свеча, дошедшая до нас из глубины времени, зажжённая когда-то нашими предками. Теперь она возгорелась над могилами Скобелевых, людей чести и долга...

Валерий Яковлев - член Союза журналистов России, член Союза писателей России

Источник: Коллекционеры из рязанских усадеб, 2008.

Метки: Разделы: 


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама