«Девушка с горшком роз»

Версия для печатиВерсия для печати

Было время, когда я очень любила рисовать. В раннем детстве из-за этой любви даже получила травму. Изображала цветными карандашами зимний лес и так увлеклась, что игнорировала бабушкины призывы идти обедать. Потеряв терпение, она неудачно сдёрнула меня с табуретки.

Продолжала рисовать и в школьные годы, отдавая в старших классах предпочтение портретному жанру. Но дальше копирования не шла. В доме были альбомы репродукций, репродукции хорошего качества в рамках украшали стены, как-то сами собой собирались книги о художниках — кто-то дарил, кто-то давал почитать, отец покупал. Благодаря этому случайному собранию я рано узнала, что есть такая профессия — искусствовед. Она меня заинтересовала возможностью писать о художниках, их работах и находиться в той среде, где создаются произведения искусства.

Девушка с горшком роз. Художник В. Тропинин
Девушка с горшком роз. Художник В. Тропинин

Обсуждая с родителями незадолго до окончания школы возможные для себя в будущем профессии, я назвала и её. «Занятие интересное,— согласился отец,— но им ты не заработаешь на кусок хлеба с маслом». Без масла я могла и обойтись, но тут случилась любовь к лётчику — пришлось остановить выбор на факультете самолётостроения. Оказалось, что в авиационном институте на первом курсе преподают рисование. Называлось оно «техническим», но прежде чем перейти к изображению деталей и узлов каких-то механизмов студенты рисовали натюрморты и антики. Мои рисунки, в процессе самой работы, преподаватель называл «многообещающими», однако больше четвёрки за них не ставил. Экзерсисы же с деталями и узлами навсегда избавили меня от желания рисовать. Зато сблизили с однокурсниками, любящими изобразительное искусство. Вместе мы ходили в Третьяковскую галерею, в Музей изобразительных искусств, в антикварные магазины, где иногда выставлялись этюды Шишкина и почти постоянно — морские пейзажи Айвазовского, что дало повод моему однокурснику пошутить: «Айвазовский написал многокилометровую марину, и её до сих пор режут на кусочки».

В этих магазинах мы впервые узнали о существовании современных коллекционеров, увидели этих высокомерных дам, увешанных чернобурками, и вертлявых, порой очень бедно одетых мужчин (возможно, всего лишь посредников), перед которыми, однако, продавцы рассыпались в любезностях и почтительно уводили куда-то в потаённые глубины помещения. Мы совершенно не знали механизма купли-продажи в этих магазинах и считали её противозаконной. К коллекционерам испытывали неприязнь, которая, впрочем, распространялась на всех покупателей, приобретавших работы известных мастеров прошлого. Прилежные ученики, мы со школьных лет усвоили: искусство принадлежит народу, и удивлялись, почему народное достояние не попадает сразу в музеи, почему, наконец, их работники не выстраиваются в этих магазинах в очередь. Удивление и споры по этому поводу переносились в аудитории, поскольку будущие самолётостроители не ограничивались только лицезрением картин — устраивали обсуждения, читали книги по искусству, что не мешало им, нам, хорошо учиться.

Как-то на одну ночь ко мне попала «Повесть о Куинджи». После окончания института судьба свела меня с её автором, Ксенией Охапкиной, оказавшейся совсем ещё молодой женщиной: мы жили в одном доме несколько лет. Вместе нам удалось составить и в 1995 году издать сборник-эссе «За синей птицей в облака», о рязанских художниках разного времени. В него вошло более тридцати материалов писателей, журналистов, искусствоведов. Как эссе представлены в нём и главы из моей неопубликованной повести о юности знаменитого гравёра И.Л. Пожалостина и его рязанском наставнике Н.С. Иванове, который в 1840 году окончил Московский художественный класс, позже стал академиком живописи Петербургской Академии художеств. В связи с ним в повести появились главы, посвященные художникам П.М. Боклевскому и В.А. Тропинину. Глава о Боклевском, родившемся в Рязани, в сборник вошла, главу же о Тропинине решено было не публиковать, поскольку его с Рязанью связывало лишь знакомство с помещиками Протасьевыми. К повести я с тех пор не возвращалась, главу о Тропинине потеряла и сейчас смутно помню только свою фантазию на тему картины Тропинина «Девушка с горшком роз». Эта молодая прелестная особа, по моему тогдашнему представлению, неожиданно появилась перед художником в доме протасьевского имения со странным названием Угол. Такая конкретизация места возникла у меня под влиянием сведений, взятых из книги Г.К. Вагнера «Рязань», в которой автор сообщает:

«Не менее тесно было связано с Рязанью и творчество В.А. Тропинина. Художник, видимо, дружил с родственниками Дубовицких Протасьевыми, имение которых находилось недалеко от города Сапожка, бывш. Рязанской губернии. В центральных музеях имеется несколько портретов Протасьевых. Известно также, что в своё время в городе Сапожке был автопортрет Тропинина с надписью "Для Дмитрия Пр..." (Протасьева), который вёл переписку с художником и, возможно, часть портретов Протасьевых были написаны в их рязанском имении».

Портрет Д.М. Протасьева. Художник В. Тропинин
Портрет Д.М. Протасьева. Художник В. Тропинин

Тема дружбы Протасьевых с Тропининым присутствует и в более поздних работах Вагнера, написанных в соавторстве с С.В. Чугуновым книгах «Рязанские достопамятности» и «Окраинными землями рязанскими»:

«...Протасьевы — люди, очень близкие к искусству, позднее дружившие с В.А. Тропининым».

«В просвещённости не только Ф.М. Протасьева, но и его семьи сомневаться не приходится. Его сын и внук были в дружбе с художником В.А. Тропининым, написавшим их портреты, а может быть, и гостившим в Протасьевом Углу. В 1840-х годах здесь было очень уютно. Усадебный дом, хотя и был деревянным, но с крупным представительным портиком тосканского ордера. Интерьеры дома украшали работы В.А. Тропинина и Н.А. Дубовицкой (племянницы жены М.Ф. Протасьева)...».

Все эти сведения ранее известные мне в устной передаче С.В. Чугунова (он и книжку мне подарил о Тропинине) я приняла на веру безоговорочно и решила, что одну из стен протасьевского дома в Угле могла украшать «Девушка с горшком роз». Так и главу повести назвала. Но вот прочитала недавно очерк Ирины Грачёвой «Отблеск славного былого», посвященный роду Протасьевых, и не кажется мне теперь бесспорным не только то, что Тропинин бывал в Протасьевом Углу, но и то, что там «интерьер дома украшали работы» художника. Портреты Протасьевых он писал — это факт неоспоримый, можно допустить — письма писал тоже, хотя они давно утрачены, и не установить теперь, какой они носили характер, деловой или дружеский. Но эти, безусловно, имевшие место события вовсе не подтверждают ни пребывания художника в рязанской глуши, ни того, что интерьер в доме с «представительным портиком тосканского ордера» украшали его работы. Из очерка же Грачёвой следует, что Протасьевы и их родственники, изображённые Тропининым в начале 40-х годов XIX века, в Протасьевом Углу тогда не жили, как и долгие годы до того и потом. Имеются в виду Михаил Фёдорович Протасьев, его жена Елизавета Петровна (урождённая Дубовицкая), их старший сын Дмитрий, старшая дочь Надежда и её муж Николай Иванович Бер.

Портрет Н.И. Бера. Художник В. Тропинин
Портрет Н.И. Бера. Художник В. Тропинин

Украшать же дом Фёдора Михайловича Протасьева, несмотря на просвещённость последнего, работы Тропинина не могли тем более: хозяин усадьбы умер в тот год, когда художник обосновался в Москве. Не обзаведясь картинами известных мастеров, он, тем не менее, вошёл в историю русского зодчества. По его инициативе и на его средства был построен в имении Спасский храм, по поводу которого Г.К. Вагнер и СВ. Чугунов писали: «...после детального знакомства с архитектурой Спасской церкви можно говорить о принадлежности её М.Ф. Казакову. Совпадают все детали постройки (с деталями церкви Козьмы и Даминиана на Маросейке в Москве. — И. К), не говоря уже о самом главном. М.Ф. Казаков в конце XVIII был связан с Рязанью, "рука" его чувствуется в некоторых зданиях того времени. Здесь же с ним могли встретиться и Протасьевы».

То есть сам Фёдор Михайлович и его сын Михаил. Едва ли только последний имел отношение тогда к строительству и переговорам с архитектором. Он пытался делать военную карьеру вдали от родового гнезда. При императоре Павле она не задалась: по высочайшему повелению ему даже пришлось расстаться с военной службой. А вот при Александре I он сделался крупным придворным чиновником.

Годы служебного становления Михаила Протасьева и пребывания в Петербурге совпадают с годами учёбы в Петербургской Академии художеств Тропинина. Трудно, однако, представить, чтобы в то время они были знакомы. Почти ровесники (Тропинин двумя годами старше) юноши принадлежали к диаметрально противоположным слоям населения. Будущий художник в то время был крепостным графа Ираклия Ивановича Моркова, домоправителем у которого служил его отец Андрей Иванович Тропинин, личность по-своему, в житейском смысле, незаурядная. Будучи крепостным графа Миниха, он управлял его имением усердно и рачительно, за что граф дал ему вольную. Но ему одному, все члены семьи Андрея Ивановича остались крепостными. И когда граф выдавал замуж старшую дочь за графа Моркова, то подарил ей это семейство. Отправившись на жительство в Петербург, молодожёны прихватили с собой подарок. Андрею Ивановичу ничего не оставалось, как двинуться следом. Новый хозяин сделал его домоправителем, Василия — казачком. Вскоре граф узнал, что казачок обладает незаурядными способностями к изобразительному искусству, и направил его учиться... на кондитера.

Сама по себе эта профессия ничем не хуже других. И в ней люди достигают творческих высот и известности. Однако применительно к человеку, которого потомки знают как знаменитого портретиста, она теряет свою значимость и приобретает некое уничижительное свойство.

Графа же Моркова можно понять: он полагал, что обладающий художественными способностями кондитер станет делать умопомрачительные по красоте торты и разные прочие сладости и будет от этого хозяину экономически ощутимая польза, не говоря уже об удовлетворении честолюбия. Иначе рассуждал двоюродный брат графа, рассматривая более далёкую перспективу развития незаурядного таланта и не в масштабах графского имения, а всей России. Он считал, что одарённый живописец принесёт пользу куда большую, нежели искусный кондитер, и настоял на том, чтобы определить юношу учиться живописи. В это время хозяев Василия и его родных рке не было в Петербурге, они переместились в Малороссию в подольское имение, которым были отмечены заслуги Ираклия Ивановича в турецкой войне.

Занимался Василий у Степана Семёновича Щукина, который отличился портретами императора Павла. Одновременно с Тропининым учился у Щукина будущий видный портретист Александр Варнек, у других преподавателей тогда же постигал науку живописи Орест Кипренский, также впоследствии ставший знаменитостью. Молодые люди общались, насколько это позволяла разница в возрасте — Тропинин был старше обоих на шесть лет. Когда граф повелел своему крепостному живописцу оставить Петербург, тому исполнилось 28 лет.

Покинул Петербург и Михаил Фёдорович Протасьев, женился, подал в отставку в чине статского советника и обосновался в Москве, поближе к своим имениям.

Вызов же Тропинина в подольскую деревню Кукавку не имел отношения к тем профессиям, которые он получил в Петербурге. Понимая, что в столице молодой человек получил образование и воспитание, какого не было больше ни у кого из кукавских крепостных, Морков намеревался поручить ему управление поместьем. Андрей Иванович умер, а толковый управляющий был графу необходим. Граф обустраивал усадьбу и вознамерился возвести церковь. Тропинин руководил её постройкой, писал для неё иконы, преподавал рисование графским детям, делал портреты хозяев и их соседей, которые наперебой предлагали Моркову продать им крепостного живописца, и время от времени исполнял обязанности старшего лакея.Несмотря на большую занятость, художник всё-таки обзавёлся семьёй, и, когда во время войны 1812 года руководил эвакуацией графского имения в Симбирскую губернию, вместе с ним преодолевали тяжёлый нескончаемо длинный путь его жена Анна Ивановна и маленький сын Арсений.

После войны, занимаясь хозяйственными делами графа, Тропинин жил то в Малороссии, то в Москве, где иногда писал портреты и тоже получил известность выдающегося портретиста. Теперь уже просвещённые знакомые Моркова одолевали его просьбами дать художнику вольную. Но, тот давно уверовав в исключительность своего крепостного, из-за этой исключительности как раз и не хотел его лишаться. Вольную художник получил в 1823 году, а за два года перед тем стал жить в Москве постоянно.

В том же году умер Фёдор Михайлович Протасьев, а с Михаилом Фёдоровичем судьба опять свела Тропинина в одном городе.

«По зимам Протасьевы жили в Москве,— сообщает Грачёва,— летом в тамбовской деревне Липовке Моршанского уезда, которую родители купили в приданое Елизавете Петровне».
Упоминание о Моршанском уезде меня чрезвычайно поразило. Дело в том, что в районном городе Моршанске прошли годы моего отрочества и юности, да и потом, до середины 90-х годов, я была тесно с ним связана. Там-то я и выбирала себе профессию, увлекалась рисованием, открыла для себя художника Тропинина и даже сделала приличную карандашную копию портрета сына художника, в тайне надеясь, что у меня во взрослой жизни будет похожий на этого мальчика сын.
Там обнаружила параллельное существование двух предметов истории: одного скучного, сухого, малопонятного, преподаваемого в школе, и другого — увлекательного, яркого, хранящегося в музее, но не под спудом, а так, что каждый посетитель мог востребовать его в любой день, кроме понедельника.

В железнодорожной школе, где я училась, были прекрасные учителя, ещё преподававшие до революции в гимназиях и знавшие часть нашей истории не понаслышке, а в силу своего преклонного возраста. Но они-то как раз историю и не вели. С нею знакомили школьников неулыбчивые строгие преподаватели средних лет: монументальная дама мужского вида, секретарь парторганизации школы, зимой и летом облачённая в глухой синий костюм, и сам директор, представить которого улыбающимся было просто невозможно. За поразительную невозмутимость и лицо-маску мать моей подруги прозвала его «судаком мороженым». Учительницу же почему-то школьники звали Кромвель. От учебника наши историки, объясняя новый материал, не отступали. Мы, отвечая урок,— тоже, потому что изложить своими словами то, что прочитывали, не могли: такими заумными словами подавались в учебниках простые, в общем-то, сведения.

Портрет сына. Художник В. Тропинин
Портрет сына. Художник В. Тропинин

Семейный портрет графов Морковых. Художник В. Тропинин
Семейный портрет графов Морковых. Художник В. Тропинин

Состояли они в основном из описания войн, восстаний и революций, из кратких биографий исторических личностей и не содержали никаких запоминающихся бытовых подробностей. Будто люди жили вне быта, совершая лишь исторически значимые действия, участвуя в эпохальных
событиях. Справедливости ради замечу: быт в учебнике тоже присутствовал, но обобщённый и не сам по себе, а в составе раздела о культуре, например, «Развитие общественной мысли и культуры» такого-то века.

В музее история открывалась через предметы и детали, через бытовые подробности, которым не хватило места в учебнике. В качестве примера остановлюсь на дополнениях, связанных с войной 1812 года, тем более в том месяце, когда пишется этот очерк, исполняется 185 лет со дня изгнания врага из пределов России.

Итак, оказалось, что в начале войны моршанское купечество внесло на военные нужды 11 000 рублей. Дворяне вместе с купцами и мещанами скопца собрали ещё 17 618 рублей на покупку лошадей и повозок, а всего было собрано 31 462 рубля.

Из Моршанска отправился на войну молодой красавец городничий Александр Самойлович Фигнер, тот самый, что вошёл в историю как знаменитый партизан и разведчик.

Во время войны через Моршанск в свои тамбовские поместья двигались беженцы, среди них оказались супруги Гончаровы, которые спешили в имение Загрядчины, принадлежавшее отцу Натальи Ивановны Гончаровой, И.А. Загряжскому. В этом имении 27 августа у Гончаровых родилась девочка Наталья, будущая известная красавица и жена Пушкина.

Историю драмы Пушкина иллюстрировал в музее небольшой портрет красивого белокурого молодого человека и привлекательной дамы в сильно декольтированном голубом платье, выполненный неизвестным что художником с хорошим профессионализмом. Надпись под ним сообщала, что это Жорж Дантес и его супруга Екатерина Николаевна (в девичестве Гончарова, свояченица Пушкина). Сомнений, по крайней мере, у экскурсантов она не вызывала: предполагалось, что портрет прежде находился в имении Загрядчины, ведь Загряжский был дедом Екатерины Николаевны. Позднее у музейных работников сомнения появились: изображение стало называться «Семейным портретом», а потом исчезло из экспозиции. Теперь вот этот портрет появился в Интернете и значится он как портрет супругов Бенкендорф, XIX.

С бытом разных слоев населения знакомили в музее прекрасная коллекция мебели, утварь, посуда. Помещичьи интерьеры хорошо дополняли картины, изящные вещицы вроде каминных щипцов, часов, экранов.

Запомнились мне коллекция деревянной церковной скульптуры (её теперь специалисты называют уникальной, но она всё ещё ждёт своего исследователя) и статуэтки работы известного скульптора XIX века Евгения Лансере, уроженца Моршанска.

Именно там, в Моршанске, не подозревая того, я приобщилась к увлекательнейшему разделу истории, называемому краеведением. Заинтересовалась, когда и кем был построен грандиозный Троицкий собор — гордость всех моршанцев, что не мешало, однако, использовать его долгое время в качестве складского помещения. Не сделала открытия — выяснила для себя, что строительство его началось в 1836 и завершилось в 1857 году. (Искусствоведы до сих пор не определили, кто автор проекта этого грандиозного сооружения, Тон или Стасов.) Известно моршанцам, что строился он на деньги купцов, что мечтали они сделать его самым высоким собором в России, но им не разрешили. Моршанские исследователи подозревали, что двигал купцами расчёт: хотели они своим меценатством скрыть преступную деятельность. Среди них были руководители секты скопцов.

К этой секте имел отношение брат Елизаветы Петровны Протасьевой, Александр Петрович Дубовицкий. Его за активное следование сектантству сослали сначала в Кирилло-Белозерский монастырь, а потом ему пришлось скитаться и по другим.

И все эти моршанские события проходили если не при участии владельцев Липовки, то на их глазах. Знались они, конечно, с Фигнером, который за год перед войной женился на Ольге Михайловне Бибиковой, сестре путятинского помещика Иллариона Михайловича Бибикова, близкого соседа Протасьевых по рязанским имениям Строевское и Угол.

Липовка оставалась любимой резиденцией Протасьевых долгие годы. Довелось мне как-то в ГАРО читать письма Елизаветы Петровны, адресованные невестке Марии Дубовицкой в 1820 году. Уверенная тогда, что они посылались из Протасьева Угла, я не могла понять, при чём там Моршанск, который Елизавета Петровна по старинке называла Моршей, ведь до него не ближний свет. Объясняя Марии, почему её послания приходят реже, чем раньше, она писала:

«Не было никакой возможности проехать в Моршу».
«Дорога очень дурна. В Моршу проезду нет иначе как верхом».

А письма-то посылались из Липовки, от которой до Моршанска тоже не рукой подать, но всё-таки вёрст около сорока, а не более сотни. Не оставили её супруги и после того, как умер Фёдор Михайлович, письма Елизаветы Петровны, которые она писала матери в конце 30-х годов, подтверждают этот факт. Они приведены Грачёвой в упомянутом очерке.

Трудно представить, чтобы старый человек, Тропинин (в начале 40-х годов ему было под семьдесят) решился поехать в любимую пусть и друзьями глухомань затем, чтобы писать их портреты. Строевское к Москве поближе, но ведь и до него добирались на лошадях. Да и едва ли приятно было бы художнику очутиться в атмосфере господского дома, работать в ней. Хотя Протасьевы и были людьми передовых взглядов, но оставались крепостниками. В Рязанской губернии они имели 450 крепостных, в Тамбовской — 1 070 и в Подмосковье — 50. Правда, социальная принадлежность натуры никогда не останавливала кисти художника. Писал он крепостных мастериц, ремесленников, музыкантов, польских магнатов, своих бывших хозяев и, если верить легенде, даже неуловимого малороссийского разбойника.

Ко времени создания портретов Протасьевых русская портретная живопись насчитывала уже больше ста лет, прославила русское искусство и стала неотъемлемой частью отечественной дворцово-усадебной культуры. Вместе с прочим убранством она переходила по наследству. Так в родовых гнёздах исподволь создавались коллекции, по которым можно было проследить эволюцию портретного жанра. В работах живописцев середины XVIII века ещё мало психологизма, хотя выполнялись они с профессиональной тщательностью. Художники четвертью века позже уже пытаются воплотить в своих произведениях идеи просветительства и классицизма, которые затем, на рубеже XVIII—XIX веков сменяются идеями сентиментализма. Начало XIX века ознаменовал романтизм, утверждающий значимость и свободу личности. Вот в это время главенствующее положение среди русских портретистов заняли О. Кипренский, В. Тропинин, К. Брюллов, А. Венецианов. В дальнейшем творчество Тропинина повлияло на формирование московских художественных традиций, способствовало развитию демократического русского искусства.

С конца 20-х годов он вошёл в моду у той части заказчиков-дворян, что зиму проводили в Москве. Прекрасной рекламой художнику послужили портреты уже признанных обществом молодых дарований — поэта Александра Пушкина и художника Карла Брюллова. Мало того, что портреты были выполнены талантливо и в разной манере, так потенциальных заказчиков в незаурядности портретиста убеждал сам факт того, что ему позировали тонкие ценители изобразительного искусства, а портрет Пушкина заказал известный московскому бомонду богач Сергей Александрович Соболевский.

Итак, совершенно ясны мотивы, по которым Протасьевы обратились именно к Тропинину. Но в начале 40-х годов не столько клиенты мэтра выбирали, сколько он снисходил до них. Значит, можно допустить, что у Тропинина с Протасьевыми были какие-то неформальные отношения, развитию которых не мешало то, что один был в прошлом крепостным, а другие в настоящем являлись крепостниками. Свидетельствуют об этом, в общем-то, и сами портреты, демонстрируя особую доверительность, которая существовала между художником и теми, кто ему позировал. Протасьевы не пытались ничего от него скрыть, он их не намеревался приукрасить. Фоном это творческое трио (Тропинин, Михаил Фёдорович и Елизавета Петровна) выбрало бытовую повседневность.

Их окружают предметы интерьера внутренних покоев, которым соответствуют домашние платья хозяев и повседневные их занятия во время отдыха: Елизавета Петровна только-только отложила книгу, Михаил Фёдорович ещё не открыл табакерку. Эти двое с помощью художника будто устраивают у себя день открытых дверей — заходите, посмотрите, вот какие мы на самом деле.

Протасьевы немолоды: они в той поре, когда люди уже не задумываются о смысле жизни, а начинают подводить её итоги. Итоги не радуют: юношеские мечты не осуществились, беды не миновали, смысл оставшейся жизни в том, чтобы поддерживать друг друга и детей, которые хоть давно выросли, но всегда останутся для родителей объектом забот и тревог.

Может быть, Елизавета Петровна захотела заказать для себя и портреты детей. Сын и дочь тогда уже оставили родительский дом. Дмитрий после окончания Московского университета служил в городе Сапожке Рязанской губернии и вёл хозяйство в имении Строевском, находившемся в Сапожковском уезде, верстах в восьми от Угла. Дочь Надежда, выйдя замуж за врача Николая Ивановича Бера, оказалась ещё дальше от родителей — в Саратовской губернии. Могла Елизавета Петровна заказать и портрет племянницы, Надежды Дубовицкой. Автор этого портрета не установлен, однако Г.К. Вагнер предполагал, что написал его тоже Тропинин. Все эти портреты, за исключением парадного семейного портрета молодожёнов Беров, объединяет очень сдержанная манера исполнения, лишённая эффектов. Художник словно следует предположению Гоголя, опубликованному в статье «Последний день Помпеи Брюллова»: «Можно сказать, что XIX век есть век эффектов. Всякий, от первого до последнего, торопится произвести эффект, начиная от поэта до кондитера, так что эти эффекты, право, уже надоедают, и может быть XIX век, по странной причуде своей, наконец обратится ко всему безэффектному».

Возможно, никогда и не собиралась эта портретная серия у Елизаветы Петровны в Липовке или Москве. Перемещалась разрозненно за своими владельцами, пока не ушли те из жизни.

Сын Беров Николай Николаевич сделался в 1880 году «владельцем четвёртой части в Угле: пашен, лугов, пастбищ, леса. Недалеко от протасьевского имения у оврага находилась его усадьба». Вот только у него после смерти матери в 1891 году могли собраться в Протасьевом Углу работы Тропинина. Но владел он ими недолго, поскольку скончался в 1904 году. По-видимому, портреты перешли к его дочери Елене.

Интересно, что Николай Николаевич, дослужившись до придворного чина шталмейстера и став успешным помещиком, организовавшимкрупный конный завод, так же, как и Протасьевы, пожалуй, ещё теснее — по-родственному общался с людьми, профессионально занимающимися изобразительным искусством. Его шурином был уже упоминавшийся Евгений Александрович Лансере, которого искусствоведы наших дней называют родоначальником художественной династии. Его дети Евгений и Зинаида (Серебрякова), племянники жены Николая Николаевича Марии Александровны, известны как видные художники. Можно предположить, что какие-то произведения династии Лансере тоже попали к Н.Н. Беру.

Что касается портретов, выполненных Тропининым, то после Октябрьской революции как единая коллекция они не собирались, оказавшись в разных музеях страны. В Рязанском художественном музее находятся только портреты Д.М. Протасьева и Н.И. Бера.

А потерявшаяся глава моей неоконченной повести нашлась. Оказалось, я запамятовала: не имеет в ней отношения «Девушка с горшком роз» к Протасьеву Углу, а прототип её пребывал в доме Тропинина:

«В комнату вошла девушка, не то родственница хозяина, не то горничная (в таком доме разве поймёшь сразу!). Убрала со стола горшок с розовым кустом, постелила скатерть, внесла самовар. Милая девушка, прелестная своей юной свежестью.

Протасьев залюбовался ею, её грациозными быстрыми движениями, не зная, что и Тропинина не оставило равнодушным естественное очарование девушки, и он запечатлел её маслом на холсте на долгие-долгие времена.

«Девушка с горшком роз» называется этот холст. Вариацией коричневого можно назвать её цветовое решение. Коричневый цвет — трудно причислить его к ярким и радостным. Но нет и намёка на мрачность в этом портрете. Художник видел коричневое (здесь по крайней мере) "в розовом свете", в свете нежного лица девушки, её оголённой по локоть руки, цветов, что она держит».

Ирина Красногорская

Источник: Коллекционеры из рязанских усадеб, 2008.

Метки: Разделы: 


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама