Потомки боярина Бяконта

Версия для печатиВерсия для печати

История служилых дворян Нечаевых теряется в глубине веков. В их родословце говорится: «Во дни великого князя Ивана Даниловича (Калиты. — И. Г.) пришёл из Чернигова Фёдор Бяконт и был боярин».

Однако ему не удалось возвысить свой род и ввести его в круг московской знати. Потомком Фёдора в шестом колене являлся некий Нечай, от которого пошли Нечаевы, служившие в провинции городовыми дворянами, рейтарами и т.д. и получавшие в качестве государева жалованья поместья вокруг Москвы. Дмитрий Степанович Нечаев, подавший в 1793 году прошение о причислении его с семьёй к рязанскому дворянству, сообщал, что его состояние составляли 660 душ мужского пола в Тульском, Рязанском и Тверском наместничествах. Ранее он служил в Москве при Герольдии, потом — на казённых винокуренных заводах, достиг чина коллежского советника и был женат на Анне Ивановне, урождённой Сивере. По пятой ревизии (1795 года) за ним значилось в разных губерниях, в том числе и в Рязанской 1 071 душа. В Михайловском уезде ему принадлежали деревни Савинки и Тайчино. Семейная собственность увеличилась и за счет «купленных женой его в Данковском уезде в сельце Сторожевой слободе мужеска 210, женска 221 душ». Это поместье и стало любимой резиденцией Нечаевых. Их имение на берегу Дона представляло собой роскошную усадьбу. Господский дом, походивший на загородный дворец в «растреллиевском духе», был украшен четырёхколонным портиком с балконом. От основного здания в две стороны шли галереи, служившие оранжереями и заканчивавшиеся флигелями. Перед главным подъездом находились цветники и водоёмы, а позади дома тенистый парк для прогулок и фруктовый сад, выходивший на берег реки.

Ю.С. Нечаев-Мальцев
Ю.С. Нечаев-Мальцев

Среди местных землевладельцев Дмитрий Степанович сразу занял лидирующее положение и неоднократно в 1800—1808 и 1812—1817 годах избирался предводителем дворянства Данковского уезда. По дворянским спискам Рязанской губернии за 1800 год у Нечаевых было большое семейство: сыновья Степан 8 лет, Платон 6—7 лет, Павел 4 лет, дочери Александра 15 лет, Мария 13 лет и Федосья 5 лет. Павел вскоре скончался, дальнейшая судьба Платона неизвестна, одна из старших дочерей вышла замуж за московского профессора-богослова И.П. Соколова. Федосья впоследствии станет супругой С.П. Жихарева, автора интереснейших «Записок», также рязанского помещика. Положение уездного предводителя обязывало Дмитрия Степановича жить открытым домом, на широкую ногу. Он часто устраивал званые обеды и балы, многолюдные охоты с гончими и борзыми. Его крепостной оркестр славился на весь уезд.

В доме была богатая библиотека, благодаря которой старший сын Степан пристрастился к поэзии. По рассказу М.М. Муромцева, который был годом старше Степана и жил неподалёку в имении Баловнево, в то время в богатые поместья ездил из Данкова давать уроки дворянским недорослям преподаватель уездного училища Сахаров, человек весьма толковый и эрудированный. «Кстати замечу,— писал Муромцев,— что этот г. Сахаров был один в данковском училище для всех предметов, и ученики у него были отличные... <..> и я знал нескольких дворян, окончивших у него своё воспитание, которые после того отлично служили». По всей вероятности, к их числу относился и Степан Нечаев. Полученное им домашнее образование было настолько блестящим, что он без труда сдал экзамены при Московском университете и в неполных 19 лет поступил на службу в Коллегию иностранных дел. Через несколько месяцев его направили переводчиком в канцелярию Рижского военного губернатора. Когда началась война 1812 года, ему поручили формирование ополчения во Владимире и Арзамасе. В это время и начали появляться в печати его первые стихи. Степан Дмитриевич увлёкся незаурядной личностью и поэзией героя 1812 года Д.В. Давыдова.

Сторожева Слобода (Полибино)

Сторожева Слобода (Полибино)
Сторожева Слобода (Полибино)

Сам он не мог, следуя примеру лихого поэта-гусара, отличиться на поле брани, болезнь ноги не позволила ему вступить в действующую армию. Но в своей поэзии он стремился подражать яркой и самобытной давыдовской манере. Получив на память от Давыдова его портрет, Нечаев ответил посланием, в котором были такие строки:

Давыдов, воин и певец!
И в мире и в боях ты равно побеждаешь,
Здесь тихой лирою, там саблей ополчен!
Повсюду лаврами чело своё венчаешь,
Несёшь ли злобе казнь иль сердцу сладкий плен!

После окончания войны Степан Дмитриевич вернулся в Петербург в Коллегию иностранных дел. Но столичная жизнь, для многих являвшаяся предметом страстных вожделений, его не привлекала. В 1814 году он уволился из Коллегии и приехал на родину, получив должность почётного смотрителя скопинского уездного училища. В Сторожеве в 1815 году было написано его стихотворение «Отставка и возвращение на родину», начинавшееся восторженными словами:

О брега, холмы родные,
Лет беспечных колыбель,
Где встречал я дни златые,
Где теперь их вновь обрёл!
Мирных радостей обитель,
Кров отеческой драгой!
Я уж твой не посетитель,
Я опять хозяин твой...

В 1817 году Нечаев был назначен директором училищ Тульской губернии. Здесь он стал инициатором создания широкой сети учебных заведений, которые, по его замыслу, должны были охватывать все сословия. Особое внимание он уделял народному образованию, пропагандируя систему ланкастерского обучения. Нечаев увлекал своим энтузиазмом окружающих, и богатейшая тульская помещица графиня А.В. Бобринская (вдова А.Г. Бобринского, побочного сына Екатерины II) в своём имении устроила школу для крестьян на 50 человек, выделив для этого каменный флигель и взяв на себя все расходы по содержанию школы и учителя. Стремление Нечаева энергично распространять просвещение в среде простонародья — и особенно крепостных — насторожило столичные власти. И Нечаев вместо благодарности получил строгий выговор из департамента народного просвещения. В Туле вокруг одарённого и общительного директора училищ сплотился кружок местной творческой интеллигенции. Они занимались научными исследованиями, изданием книг, возродили городской театр, который существовал в конце XVIII века, потом закрылся и вновь начал свою деятельность в 1818 году. При Нечаеве в 1822—1823 годах в театре с успехом играл М.С. Щепкин. Тульчане намеревались издавать свою газету, но министр народного просвещения и духовных дел А.Н. Голицын счёл это излишним и не дал позволения.

Несмотря на то, что Степан Дмитриевич служил в провинции, в 1810—1820-е годы его имя получило известность в литературных кругах. Его стихи, заметки, собрание афоризмов публиковались в «Вестнике Европы», «Русском вестнике», «Благонамеренном», «Северной пчеле», «Московском телеграфе» и т. д. Он стал членом Общества любителей российской словесности и Общества истории и древностей российских. В последнем в 1836—1839 годах он являлся вице-президентом. Некоторые стихи Нечаева стали известными в то время романсами: «К неверному», «На слово "люблю" (перевод с французского). К стихотворению «Один ещё денёк» написал музыку ГА. Рачинский, скрипач-виртуоз и композитор, пользовавшийся в то время большим успехом у публики. С Нечаевым его связывали тёплые дружеские отношения, Рачинский бывал в Сторожеве и устраивал там концерты для радушного хозяина и его гостей. Особенную популярность получил романс на стихи Нечаева «На слово "люблю". Он сразу же стал исполняться в гостиных, списывался в альбомы. В 1816 году, когда родители М.Ю. Лермонтова приехали погостить в родовое тульское имение Кропотово, Ю.П. Лермонтов в альбом своей сестре Екатерине в качестве московской новинки переписал текст романса Нечаева, правда, без указания имени автора. Видимо, познакомился он с этими стихами не по журнальному варианту, а где-то в дружеском кругу. А.Г. Чавчавадзе перевёл романс на грузинский язык, и он зазвучал на Кавказе.

В 1820 году скончался отец Нечаева, а весной 1823 года Степан Дмитриевич уволился со службы в Туле, решив найти должность поближе к родному дому, чтобы иметь возможность заниматься своим имением, требовавшим постоянного хозяйского надзора. Но сначала он отправился на Кавказ, чтобы пройти курс лечения на Минеральных Водах. Результатом этой поездки стала появившаяся в печати большая и насыщенная историческим материалом элегия «Воспоминания», имевшая успех у публики. А.И. Тургенев писал ПА. Вяземскому: «Я очень доволен стихами Нечаева; они полны мыслей и чувства. Язык чистый и благозвучный».

В январе 1824 года Нечаев стал чиновником особых поручений при московском генерал-губернаторе князе Д.В. Голицыне. В Москве Степан Дмитриевич занимался устройством Глазной больницы и Работного дома. Но у него была и иная, тайная жизнь. Около 1819 года он вступил в раннюю декабристскую организацию «Союз благоденствия», и ещё во время службы в Туле вёл там пропагандистскую работу, пытаясь создать местную ячейку Союза. Хотя свидетельств об участии Нечаева в организациях, возникших после распада Союза, пока не обнаружено, круг его знакомств с декабристами и теми, кто им сочувствовал, довольно обширен. Он хорошо знал К.Ф. Рылеева, В.К. Кюхельбекера, Ф.Н. Глинку, Я.И. Якубовича, А.И. Тургенева, Е.А. Баратынского, П.А. Вяземского, А.С. Пушкина, А.С. Грибоедова и т. д. Особенно тесная дружба связывала его с А.А. Бестужевым-Марлинским, который во время посещения Москвы останавливался у Нечаева. Степан Дмитриевич участвовал в издании декабристских альманахов «Полярная звезда» и «Мнемозина». В этот период в его поэзии зазвучали свободолюбивые мотивы. Когда после восстания на Сенатской площади началось следствие по делу декабристов, никто из них не упомянул имени Нечаева. Его принадлежность к тайным обществам открылась позже и совершенно случайно. Правительство потребовало у служащих по ведомству народного просвещения подписку о том, что они не имели связей с декабристскими организациями, и бывший тульский учитель Д.И. Альбицкий в неуместном порыве чистосердечного покаяния сознался, что недолгое время состоял членом «Союза благоденствия», куда был принят по рекомендации директора тульских училищ С.Д. Нечаева. Право открывать региональные ячейки Союза и привлекать новых членов его Коренная управа давала лишь лицам, пользовавшимся особым доверием. Шеф жандармов А.Х. Бенкендорф заинтересовался личностью Нечаева, но вытребовать его в Петербург для дачи показаний оказалось невозможным. Он был уже откомандирован (причём — по высочайшему повелению) в Пермь и на Урал в помощь А.Г. Строганову, проводившему там ревизию по поводу волнений работных людей. Когда ревизия была закончена, Николай I получил докладную записку, составленную с удивительной смелостью. В то время, когда русское общество, потрясённое расправой с декабристами, испуганно притихло, в отчёте звучали резкие высказывания о пагубном «самовластии», «произволе и тиранстве» местных властей, о «жалостном изнурении угнетённых крестьян» и т. д. Исследовательница С.Л. Мухина, анализируя текст отчета, пришла к выводу, что его автором был С.Д. Нечаев, а Строганов лишь прикрыл его своим именем.

В 1828 году Нечаев женился на Софье Сергеевне Мальцевой. Её брат И.С. Мальцев был секретарём русской миссии в Тегеране, которую возглавлял А.С. Грибоедов, и один уцелел после разгрома посольства. Дядя Софьи Сергеевны обер-прокурор Синода П. Мещерский взял Нечаева к себе на службу. А в 183 3 году Степан Дмитриевич сам становится главой Синода. Парадоксальность ситуации состояла не только в том, что при суровом, не терпевшем свободомыслия императоре русскую церковь возглавил бывший декабрист, но и в том, что Степан Дмитриевич являлся масоном и не собирался менять своих взглядов. Около 1819 года он был принят в московскую ложу «Ищущих манны». Хотя ещё при Александре I общества масонов оказались под запретом, тайком они продолжали действовать. А Нечаев даже после расправы с декабристами не порвал опасных связей с масонами. Служа в Синоде, он каждый год аккуратно присутствовал на годовом объединённом собрании московских масонов. Независимость взглядов и строгая требовательность Нечаева, не терпевшего невежества и узкого фанатизма, нередко присущих представителям церкви, пришлись не по нраву чиновникам Синода. Они исподтишка начали вести интриги, добиваясь смещения обер-прокурора. Но в 18 36 году Нечаев сам вынужден был подать прошение об отставке, чтобы всецело посвятить себя заботам о тяжело заболевшей ясене.

Вскоре Нечаев перевёлся в московский департамент Сената.

Преждевременная кончина Софьи Сергеевны сблизила его с шурином И.С. Мальцевым, в доме которого на Девичьем поле он и поселился с детьми. Летом же он непременно старался вывезти своё семейство в Сторожево. В доме на Девичьем поле любили собираться московские литераторы. Всех привлекали радушие хозяев, интересные беседы, остроумные шутки и домашняя непринуждённость, царившие на этих вечерах. Степан Дмитриевич щедро потчевал друзей деревенскими припасами, привезёнными из данковской глубинки. В Москве по инициативе Нечаева был учрежден специальный Комитет для помощи нищим: во время эпидемий открывались лазареты для бедняков, в неурожайные годы собирались пожертвования для голодающих, устраивались общественные столы, раздававшие бесплатные обеды.

Нечаев был известен не только как неутомимый и талантливый организатор различных благотворительных начинаний, но и как человек, влюблённый в русскую историю. Интерес к былому своей земли пробудился у него уже в детстве. Окрестности нечаевской усадьбы, связанные с различными преданиями и легендами, давали богатую пищу юному воображению. Недалеко на берегу Дона находилось Старое Данковское городище, поселение, возникшее в глубокой древности и полностью уничтоженное в XVI веке во время нашествия Магмет-Гирея. Впоследствии на этом месте возродилось село, ставшее одной из вотчин боярина И.М. Стрешнева и получившее название от его имени. Возле Казанской церкви села Стрешнева был похоронен маленький брат Нечаева Павел, а затем — и его родители. Нечаев неоднократно бывал в Стрешневе и, несомненно, знал об историческом прошлом Данковского городища. А в послании «К сестре» он вспоминал, «Как любовался детский взор / Прелестной далью наших гор». Об одной из этих возвышенностей, прозванной Чёрным Яром, в географическом справочнике «Россия» (1902) рассказывается: «На ней лежит очень большой синеватого цвета камень. Об этой горе сохранилось следующее предание. Здесь находился городок разбойника Кудеяра — «Кудеярова крепость». Лежащий на горе камень местные крестьяне считают за заколдованную, окаменевшую лошадь Кудеяра». И, конечно, в народе бытовало немало рассказов о зарытых на горе «кудеяровых кладах». Земли Нечаевых в Сторожеве составляли часть знаменитого Куликова поля. Память о героических событиях Куликовской битвы волновала Степана Дмитриевича на протяжении всей жизни. Став хозяином усадьбы, он серьёзно занялся археологией, проводил раскопки. Крестьяне, прознав о его увлечении, приносили ему древние предметы, случайно найденные во время полевых работ. Нечаев опубликовал ряд статей, стремясь привлечь внимание общественности и специалистов к полю русской славы: «Некоторые замечания о месте Мамаева побоища», «Описание вещей, найденных на Куликовом поле», «Историческое обозрение Куликова поля» и т. д. В статьях он старался уточнить место и подробности битвы, рассказывал об археологических находках. Он не только обращался к специалистам по поводу выкопанных из земли древностей, но не пренебрегал и мнением крестьян. Например, о старинном бердыше, лезвие которого было пробито отверстиями, составлявшими загадочный геометрический узор, Нечаев писал: «Вероятно, скважины сии делывались для одного украшения...» И тут же добавлял: «Но крестьяне того места вообще думают, что в старину воины прокалывали так свои оружия для обороны от заговоров или чародейства».

В данковской усадьбе Нечаева возник первый музей находок с Куликова поля. Вот как описан он в справочнике «Россия»: «На стенах и столах обширной залы в два света находилось значительное собрание предметов, найденных нечаевскими крестьянами при распашке Куликова поля. Здесь были панцыри, кольчуги, шлемы, мечи, копья, наперстные кресты, складни и т.д.». Московским филиалом музея стали комнаты мальцевского дома.

В бытность Нечаева в Туле объединившийся вокруг него литературный крркок занялся изучением эпохи, связанной с событиями Куликовской битвы. Учитель местной гимназии Ф.Г. Покровский в 1823 году издал исследование «Дмитрий Иванович Донской». В посвящении, «с особенной благодарностью и уважением» адресованном Нечаеву, говорилось, что тот «способствовал к сочинению сей книги своими советами» и помог её изданию.

А.Л. Бестужев-Марлинский писал 18 мая 1833 года Н.А. Полевому: «Вы пишете, что плакали, описывая Куликово побоище. Я берегу, как святыню, кольцо, выкопанное из земли, утучненной сею битвой. Оно везде со мной, мне подарил его С. Нечаев». История этого кольца необычна и загадочна. Оно трижды меняло погибших хозяев. Изначально принадлежа неведомому воину, павшему в Куликовской битве, кольцо служило потом Бестужеву во время боевых действий на Кавказе для взведения тугих курков оружия. В 1837 году в сражении на мысе Адлер Бестужев погиб, тело его не нашли. А спустя некоторое время роковое кольцо было обнаружено на руке одного из убитых черкесов.

Были в нечаевской коллекции и находки иного рода. Стремясь напомнить русской общественности о заслугах известного просветителя XVIII века Н.И. Новикова, Нечаев хлопотал об установлении памятной доски на церкви, возле которой был похоронен Новиков, в селе Авдотьине Бронницкого уезда Московской губернии. Его заинтересовали местные легенды о находящихся поблизости курганах, поросших лесом. В одной из своих статей Нечаев писал: «В Бронницком уезде Московской губернии, при селе Тихвинском, Авдотьино то ж (принадлежавшем некогда Николаю Ивановичу Новикову, а ныне состоящем в ведении Московского комитета о просящих милостыню)... на высоком берегу речки Северки, в лесу, по моему приказанию разрыты десять курганов». Археологическое чутьё не подвело Степана Дмитриевича. В каждом из курганов было обнаружено древнее захоронение, пять из них — женские — представляли особый интерес. В них нашли серебряные украшения: витые обручи-гривны, надевавшиеся на шею, узорные подвески-колты, перстни, россыпи бусин, массивные браслеты-наручи. В каждом захоронении непременно находился ритуальный горшок из синей или желтой глины.

Степан Дмитриевич был хорошо знаком с московскими коллекционерами и их собраниями. Случалось, что о хранившихся у них вещах он знал даже больше, чем сами хозяева. Служивший в московском отделении Сената А.П. Протасов рассказывал: «Товарищ мой по службе сенатор Нечаев познакомил меня с Карабановым, человеком, который собирал редкие вещи. Однажды с Нечаевым мы были у Карабанова, и он показывал нам свое собрание. Между прочим мы заметили у него в числе вещей маленькую позолоченную лопатку, под которой было подписано, что такою лопаткою древние бояре брали соль. Я улыбнулся и дал заметить эту вещь Нечаеву. Это была масонская лопатка, принадлежавшая мастеру». Приятели переглянулись, но выводить хозяина из заблуждения не стали. Не признаваться же, в конце концов, что они сами посвящены в тайны масонских ритуалов и знаков отличия.

В нечаевском имении в Сторожеве находилась и небольшая живописная галерея, основой которой послужили фамильные портреты. Впоследствии из усадьбы в рязанские музеи (художественный и историко-архитектурный) попали портреты Степана и его брата Платона в детстве, написанные Лесажем, портрет Степана Дмитриевича работы В.А. Тропинина, копия с портрета Н.И. Крамского, писавшего сына Степана Дмитриевича Юрия Степановича. А также — произведения неустановленных авторов: портрет молодой женщины (возможно, матери Степана Дмитриевича Анны Ивановны), акварельный портрет молодого человека (1820-е годы), предполагаемый портрет супруги Степана Дмитриевича Софьи Сергеевны и акварельное изображение одной из его дочерей — Анны Степановны.

Во время службы в Туле Нечаев начал сборы пожертвований на монумент, который увековечил бы память о павших на Куликовом поле героях. Нечаеву хотелось, чтобы его исполнил И.П. Мартос. Тот с увлечением принялся за работу. Но вмешался министр народного просвещения и духовных дел АН. Голицын, который счёл композицию Мартоса слишком роскошной для провинциальной глубинки. Дело затянулось надолго. Только в 18 50 году на Красном холме был открыт наконец долгожданный памятник, сделанный по проекту А.П. Брюллова. А Нечаев, вышедший в 1857 году в отставку и поселившийся в Сторожеве, мечтал уже о том, чтобы поставить на поле поминальный храм. Вновь он начал хлопотать о сборе средств. Но увидеть исполнение своих замыслов ему не удалось: весной 1860 года он скончался. Однако его идея продолжала волновать русскую общественность. Храм-памятник на Куликовом поле всё-таки будет возведён в 1913—1914 годах архитектором А.С. Щусевым.

Сын Степана Дмитриевича Юрий, последний ребёнок Софьи Сергеевны, родившийся в 1834 году, после окончания юридического факультета Московского университета служил в Архиве Коллегии иностранных дел. Ему было 46 лет, когда в далёкой Ницце скончался его дядя И.С. Мальцев, завещав любимому племяннику всё своё состояние. Скромный чиновник вдруг оказался крупным фабрикантом, владельцем 12 предприятий, самым известным из которых был завод в Гусе-Хрустальном (или Гусе Мальцевском). В отличие от другого мальцевского завода в Дядькове, производившего бытовую продукцию, в Гусе были собраны лучшие мастера-умельцы и создавались уникальные вещи, неизменно привлекавшие внимание на выставках как в России, так и за рубежом. Так, на Всероссийской промышленной выставке в Петербурге в 1861 году посетителей поразили большие часы, корпус и механизм которых были сделаны из хрусталя. Качающийся маятник под лучами света рассыпал разноцветные блики. Автором этого чуда был крепостной мастер Фёдор Конхин. Чтобы занять работой женское население Гуся, предприимчивый Мальцев открыл здесь бумагопрядильную фабрику. Мальцев в своём завещании наказывал наследнику устроить техническое училище для детей из бедных семей, чтобы они смогли освоить какое-либо ремесло. Юрий исполнил его волю и выделил 250 тысяч рублей на училище, которое открылось во Владимире и считалось по оснащению, уровню преподавания и содержания воспитанников одним из лучших не только в России, но и в Европе. Оно было рассчитано на 100 человек, ученики получали бесплатные обеды, им выдавалась специальная форма и даже тёплые зимние полушубки. Лучшим ученикам платили стипендию.

Чтобы не угасла слава мальцевской «хрустальной империи» и в то же время чтобы утвердить свой авторитет в промышленном мире, Юрий Степанович в 1881 году добился разрешения носить двойную фамилию Нечаев-Мальцев. В 1890-е годы началось строительство в Гусе Георгиевского собора по проекту известного архитектора, профессора Академии художеств Л.Н. Бенуа. Работы вёл выпускник Академии В.А. Покровский. Эскизы росписей делал известный художник В.М. Васнецов, часть из них выполнялась в технике мозаики. По проекту Васнецова был сделан и богатый иконостас. Одновременно в память о Куликовской битве Юрий Степанович строил в данковском селе Берёзовка храм в честь Дмитрия Донского. Васнецов выезжал в Гусь, и, вероятно, ему приходилось посещать и Сторожево для наблюдения за работами в Берёзовке. Юрий Степанович был в дружбе со многими русскими художниками, финансировал журнал «Художественные сокровища России». Его избрали вице-президентом Общества любителей художеств и почётным членом Академии художеств. Особенно он увлекался «маринами» И.К Айвазовского. Кабинет его петербургского особняка украшали полотна Айвазовского, сделанные по размерам стен. При нём пополнялось и собрание картин в Стороясеве.

В 1898 году в Москве состоялась закладка фундамента для будущего Музея изящных искусств (ныне Музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина). Его первый директор, профессор Московского университета И.В. Цветаев давно мечтал о создании в городе публичного бесплатного музея. Но правительство сочло это неуместной интеллигентской «блажью». В дневнике Цветаев записал: «Весной 1895 года г-н Витте (министр финансов. — И. Г.) мне грубо и надменно отказал во всякой поддержке, сказавши: «Народу нужен хлеб да лапти, а не ваши музеи». Унизительное обивание порогов именитых купцов тоже не приносило весомого подспорья. Они тратили огромные суммы на приобретение собственных коллекций, которыми можно было бы «козырнуть» в кругу компаньонов и конкурентов, но раскошелиться на развитие общенародной культуры их трудно было заставить. Цветаев с горечью констатировал: «Отказали Морозовы, отказали Барановы — проедают и проживают чудовищные деньги, а на цель просветительную жаль и пятиалтынного. Оделись в бархат, понастроили палат, а внутри грубы, как носороги, не пробьёшь никакими возвышенными целями». Лишь по завещанию купчихи ВА. Алексеевой музей получил 150 тысяч, но с непременным условием — присвоить ему имя императора Александра III, который, видимо, был чем-то особенно дорог купеческой верноподданной душе. Зато горячо откликнулась московская интеллигенция (известный врач Г.А. Захарьин, архитектор Ф.О. Шехтель и другие), однако много внестив фонд музея они не могли. Спас положение Нечаев-Мальцев, не дав заглохнуть доброму начинанию. Цветаев признавался: «Он сразу огорошил нас всех полумиллионным пожертвованием». Юрий Степанович стал самым энергичным, деловитым и самоотверженным помощником Цветаева, который говорил: «Один такой покровитель Музея стоит мне целого десятка московских купцов и бар, сношения с которыми подчас так тяжелы, утомительны и бесплодны». Нечаев-Мальцев разделял с Цветаевым все заботы по строительству здания и приобретению экспонатов, вёл переговоры с архитекторами и художниками.

Юрий Степанович привлёк к работам по созданию музея талантливого инженера В.Г. Шухова, с которым познакомился в 1896 году на очередной Нижегородской промышленной выставке. Там демонстрировались новые технические достижения, и Нечаев-Мальцев приобрёл для Сторожева необычную, 45-метровую водонапорную башню сетчатой конструкции, созданную Шуховым. Для музея тот разработал потом проект стеклянных перекрытий, необходимых для лучшего освещения.
Нечаев-Мальцев вполне оправдывал прозвание «хрустального короля». Его страсть коллекционирования, вырвавшаяся на общероссийский уровень, не знала пределов. Решив облицевать стены музея мрамором, он сам выехал на Урал в поисках лучшего материала, с истинно наполеоновским размахом взял в аренду Ишимскую гору, провел к каменоломням ветку железной дороги для доставки готовых блоков, нанимал опытных каменотесов из разных губерний. Редкостные породы цветного мрамора он закупал в Европе: от Скандинавии до Италии. Рассыпал сотни тысяч, приобретая за рубежом произведения искусства целыми коллекциями, благо, он знал в этом толк.

Цветаев то и дело отправлял ему длинные исповедальные письма. Нечаев деловито отвечал телеграммами. В 1904 году в музее случился пожар, уничтоживший часть собрания. Цветаев был в отчаянии. Нечаев перенёс нежданную беду стоически и искал возможности компенсировать убытки. В 1908 году Юрия Степановича избрали почётным членом Московского археологического общества — «за его неутомимые труды и громадные пожертвования на устройство Музея изящных искусств в Москве». Небывалый размах его меценатской деятельности был отмечен и императорским двором: Юрий Степанович получил звание обер-гофмейстера. Но, считая себя данковским дворянином, он не уклонялся от общественных обязанностей в уезде: был почётным мировым судьей, входил в Комитет попечительства о народной трезвости, давал средства для обновления рязанских храмов (в том числе и для Казанской церкви в Стрешневе, возле которой покоились его предки). У него не было прямых наследников, не для кого было расчетливо копить и беречь «кубышку». Музей изящных искусств стал для него любимым детищем, придавшим его существованию высокий смысл, способным к тому же навечно сохранить его имя в благодарной памяти будущих поколений.

Однако справедливость требует вспомнить и то, что миллионы, которые с таким размахом тратил Нечаев ради любви к искусству, не с неба к нему падали, а создавались нелегким трудом тысяч его работников, нужды которых не особенно заботили хозяина. При И.С. Мальцеве в Гусе начали строиться нарядные дома из красного кирпича с белой отделкой. При них были и огороды, и погреба, и амбары. Предназначались они для приказчиков и лучших мастеров-стеклодувов. Остальные ютились в тесных заводских бараках и слободских избушках. Существование этих измождённых, полуголодных людишек, прозвавших гусевский завод «хрустальной каторгой», было той «низкой прозой», до которой неохотно снисходила душа Юрия, упоенная красотой античных скульптур и византийских мозаик. Нечаев провел реконструкцию мальцевской бумагопрядильной фабрики, чтобы увеличить ее доходность, но условия труда и быта ее работников были ещё хуже, чем у «хрустальщиков». Платили им меньше, чем на других предприятиях губернии. И в 1898 году все четыре с половиной тысячи прядильщиков взбунтовались, отказавшись выходить на работу. Не помогли ни увещевания приехавшего владимирского вице-губернатора, ни появление карательной воинской команды. Тогда управляющий фабрики запретил отпускать забастовщикам в фабричной лавке продукты по заборным книжкам и распорядился уволить всех, кто не встанет немедленно к станку. Угроза безработицы и голода оказалась страшнее казачьих плетей. Бунтовщики покорились. Зачинщиков же отправили в тюрьму. Вряд ли всё это было сделано без ведома и без санкции хозяина.

Но в 1905 году вместе с прядильщиками бастовали уже и «хрустальщики». Оказалось, что у этих «чумазых» пролетариев тоже были свои культурные запросы. Кроме повышения заработной платы и отмены чрезмерных штрафов, они требовали устроить народную библиотеку, открыть избу-читальню с чайной. Нечаев сначала амбициозно отказался рассматривать какие-либо требования рабочих и пригрозил, что «вся фабрика будет закрыта на долгое время,... и он не будет отвечать за слёзы их жен и детей». Однако финансовые убытки от этой стачки оказались весьма чувствительны. Юрий Степанович самолично прибыл в Гусь, молча выслушал рабочих и уехал, не дав никакого ответа. Обдумав всё, он решил, что выгоднее пойти на уступки.

И.В. Цветаева, сына бедного сельского священника, тоже подчас раздражали барственные привычки музейного «благодетеля». Юрий Степанович, выросший среди щедрых московских застолий, предпочитал решать с Цветаевым музейные вопросы за роскошным завтраком или обедом. Но если отец Юрия в своё время угощал знакомых привезёнными из имения деревенскими припасами — солёными грибами, домашними наливками и вареньями, то заводчик-миллионщик вел с Цветаевым переговоры в дорогих ресторанах с непременными устрицами, пулярдами и шабли. Дочь Цветаева, известная поэтесса Марина Цветаева, вспоминала, как возмущался её отец после каждой из таких встреч: «Ну зачем мне, сыну сельского священника — устрицы? А заставляет, злодей, заставляет! <..> Он, может быть, думает, что я — стесняюсь, что ли? Да какое стесняюсь, когда сердце разрывается от жалости: ведь на эту сторублёвку — что можно для музея сделать! Из-за каждой дверной задвижки торгуется,— что да зачем — а на чрево своё, на этих негодных устриц ста рублей не жалеет. Выкинутые деньги! Что бы мне — на музей! И завтра с ним завтракать, и послезавтра, так на целые пять сотен и на завтракаем. Хоть бы мне мою долю на руки выдал!»

Конфликты с рабочими, спад производства во время русско-японской войны и финансово-экономический кризис, разразившийся в России в конце XIX века, подорвали силы Юрия Степановича. Он скончался в 1913 году. Усадьба при Сторожеве, находившаяся в совместном, нераздельном владении Юрия, его брата Дмитрия и сестёр Софьи и Анны, до революции 1917 года числилась за Нечаевыми. После 1917 года имущество брошенного без надзора господского дома постепенно растаскивалось, погибла огромная библиотека, бесследно исчезло большинство картин. Более повезло домашнему музею Куликовской битвы, его экспонаты попали в тульский краеведческий музей. Сам же усадебный дом, сильно обветшавший, но не утративший своего величия, дошёл до нашего времени и ждёт решения своей участи.

Ирина Грачёва - кандидат филологических наук, доцент РГУ, краевед

Источник: Коллекционеры из рязанских усадеб, 2008.

Метки: Разделы: 


Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи!

Интересное

фалоимитатор на пром уа киев

Вход на сайт

Разделы

Альбомы

Гаврилов Посад
03.11.2014
Валерий
Старые фотографии Тулы
14.11.2013
admin
Старые фото Тобольска
13.04.2012
писарь

Очепятка?

Выделите ее мышкой и нажмите:

Система Orphus

Опрос

Нужен ли, на ваш взгляд, общероссийский краеведческий сайт?:

Реклама